Политический спектр позднеархаического VI века до н. э. представляется чрезвычайно пестрым и разнообразным. Едва ли возможно во всей полноте переплетающихся между собой частностей выявить отчетливые тематические линии. Политика межгосударственных отношений, которая выступает на первый план при обращении к поздней архаике, вызывает прежде всего ощущение полной анархии. Это впечатление только усиливается, если источники дают больше материала. И в принципе такое положение понятно и объяснимо. После того как внутренние изменения, произошедшие в греческом обществе, высвободили возможность политического волеизъявления, и появились бесчисленные центры таких инициатив, далее, после того, как греческая колонизация позволила направить взор вовне, а тирания получила в свое распоряжение возможность влияния, улучшив транспортные сообщения, в это пространство вступили и начали действовать невообразимо мощные силы. И эти силы были способны на еще большее, ввиду того что были очень слабо связаны изнутри. Недостаточная стабильность образующих государства обществ допускала легкое превращение внутренней политики во внешнюю.

Положение в Афинах при Писистрате и его преемниках не было единственным в своем роде. Бегство из отечества и попытка завоевать его с помощью внешней военной силы, вторжения третьих сил и вытекавшие из всего этого связи и комбинации представляли собой обычную политическую практику того времени. До того как Спарта вмешалась в афинские дела, она долго пыталась сломать хребет тираническому режиму Поликрата на Самосе. При этом на стороне Спарты выступили не только самосские эмигранты, но и чужие государства, такие как Коринф и Эгина. И политическая игра вокруг Афин не прекращалась, несмотря на повторные неудачи вмешательства в их дела. Бежавшему из Афин Гиппию Спарта навязывала военную помощь, чтобы он вернулся в Афины во главе пелопоннесского войска, и только протест Коринфа сорвал эту новую попытку спартанской интервенции в Аттику.

Было достаточно и более чем достаточно примеров «внешней политики», проводимой не только городами, но и на собственный страх и риск отдельными индивидами, причем не только тиранами, но и импровизированными авантюристами. При этом разряжалась, если взглянуть на дело в целом, в большинстве случаев слепая энергия; и, как правило, она не вела по определенному пути, да и не могла по нему вести. Поэтому социальная база этих энергий была очень узкой. При таком расщеплении на множество индивидуальных интересов едва ли была возможность придерживаться какой-то общей цели, если таковая вообще могла быть найдена. И если уже не хватало стремления к плодотворным длительным усилиям, то и не стоило, естественно, рассчитывать на успех. Поэтому историку легко подойти к делу суммарно и направить свое внимание на те пункты и места, которые остаются устойчивыми, выделяясь среди моря нестабильности и непостоянства.

История материковой Греции предлагает исследователю три пункта, на которые стоит обратить особое внимание. В начале VI века до н. э. шла борьба за независимость и свободу Дельф.

Согласно своему политическому назначению храм был не только интегрирующей составной частью фокидского племени, но и подчинялся власти фокидского прибрежного города Криса. Криса, используя свое в целом легитимное положение по отношению к приобретающим все большую известность Дельфам, обирала население Дельф поборами и подбиралась к сокровищам храма. Недовольство жречества было понятным и объяснимым. Власть мелких фокидских землевладельцев над первым святилищем Греции была невыносимой. Дельфы обратились с жалобой в амфиктионию Антелы в Фермопилах и были услышаны. Господствующим влиянием там пользовалась фессалийская знать, которая усмотрела здесь дешевую возможность поднять свой престиж на этом необычном в своем роде деле. С этим фессалийская аристократия – в первый и последний раз за всю свою не слишком славную историю – вышла на ярко освещенную арену греческой политической жизни. Никто не шевельнул и пальцем, чтобы помочь Крисе. Город был, естественно, захвачен и разрушен, а его угодья стали собственностью бога. Жителям было запрещено восстанавливать город. Защиту храма взяла на себя амфиктиония, и тем самым под ее начало попало и проведение Пифийских игр. Эти последние были реформированы, то есть приобрели больший размах, и для них был установлен четырехлетний цикл, кроме того, они получили высокое признание в греческом мире. Амфиктиония с тех пор могла именоваться дельфийской; время от времени ее собрания стали проводиться в Дельфах. Собственно, достигнутый результат, освобождение святилища, должен был оказаться прочным не только благодаря политическому могуществу, коему он способствовал, но и потому, что он соответствовал истинному положению Дельф. Фессалийцы же искали успеха, чтобы направить его в русло своего политического эгоизма и подчинить себе Фокиду. Но здесь им не посчастливилось. Для Фессалии эта война осталась лишь отрывочным эпизодом ее истории.

Внутренней предпосылкой этой священной войны явилось особое положение Дельф в Греции. Это положение явилось, в свою очередь, характерным результатом архаической истории. Но это особое положение не было могуществом, используемым по собственному усмотрению. Дельфы не имели права издавать приказы и отдавать распоряжения, и еще меньше приходится говорить о претензиях Дельф на ведущую роль в эллинской политике. Сферой влияния Дельф была тонкая паутина, узоры которой не сразу улавливались во внешних поворотах истории. Но ясным и всем понятным фактом были их престиж и значимость. Именно в Дельфах воплотилось видимое острие всего греческого мира. Где только раздавалась греческая речь – а разве не звучала она везде, куда докатывались волны Средиземного и Черного морей? – там уже было доступно чуткое дельфийское ухо.

Но Дельфы прислушивались и к чужестранцам. Оглядываясь назад, мы теперь с легкостью можем утверждать, что в те времена Эллада достигла всемирного могущества. В те времена это едва ли мог утверждать какой-либо современник, будь то грек или варвар. Но отражением этого, пока скрытого от глаз, факта было то, что он, этот современник, ощущал в непосредственном осознании, что дельфийский Аполлон откликался на зов каждого, независимо от языка, на котором к нему обращались. Было просто правилом хорошего тона выказывать ему свое почитание. Каждый, кто так поступал, оказывал честь себе и приобщался к блеску этого всемирного форума. Так соперничали между собой властители – греческие и негреческие, – приносили в храм богатые дары и возводили в окрестностях Дельф новые сокровищницы, готовые принять будущие подношения. Так поступали города Этрурии, такие как Кэры (Черветери) и другие; богатый Крёз из Лидии не мог сделать большего, чтобы документально подтвердить свое доброе отношение к Дельфам; уже его предок, царь Гигес, за сто лет до Крёза, в первой половине VII века до н. э., отправлял в Дельфы свои богатые дары. Египетский же фараон Амасис, современник Крёза, пожертвовал на строительство дельфийского храма тысячу талантов квасцов.

Внутри собственно политической истории, бесспорно, самым значительным событием стала политическая экспансия Спарты, основание ее гегемонии на Пелопоннесе и ведущего положения (простасии) во всей Элладе.

В позднеархаическом VI веке до н. э. продолжается эпоха греческой колонизации. В этот век она вступила основанием Массалии (600 до н. э.), и это было нечто из ряда вон выходящее. Несколько поколений спустя другие люди покинули свою родину Фокиду и основали на Корсике Алалию (565 до н. э.), еще тридцать лет спустя эта колония сама послужила исходным пунктом основания Элеи в Южной Италии, где позже возникла знаменитая элеатская школа философов. На Сицилии Гела (580 до н. э.) основала могущественный город Акрагант, второй по значению после Сиракуз греческий город на острове. Вообще, VI век до н. э., если широко взглянуть, был блистательной эпохой в истории сицилийской Греции, и всякий путешественник, который в наши дни стоит перед руинами больших храмов, удивляется и сегодня экономическому могуществу этих городов. На востоке в VI веке до н. э. происходит заселение Крыма выходцами из милетских городов. Над Керченским проливом господствуют Пантикапей и Фанагория. На месте прежней греческой колонии Феодосии и сегодня находится город с тем же названием. На западном берегу полуострова находились Ольвия и Тирас, основание которых относят еще к VII веку до н. э., а также Томы, Одесса, Месембрия. Греками же было в Крыму основано Боспорское царство (с V века до н. э.), очень интересное государственное образование, в состав которого входило и местное туземное население. В течение почти всей древности эти опорные пункты оставались самыми внешними постами западноевропейской цивилизации, будучи последними славными страницами истории милетской колонизации VI века до н. э.

Но такие успехи не должны уводить от констатации того факта, что в целом и в сравнении с более ранними периодами колонизация пошла на убыль и вступила в свою критическую стадию. От старого, характерного в свое время для многих мест мощного порыва, если отвлечься от Милета, вообще мало что осталось. Сила, выдавливавшая людей с насиженных мест, явно ослабла. Даже снабжение колонистов из метрополии для усиления и поддержания прежнего состава поселенцев уже не являлось само собой разумеющимся делом. В начале VI века до н. э. (около 575 года до н. э.) Кирена потребовала такой помощи, но метрополия Тера не смогла предоставить ее своей колонии. Дельфийский Аполлон был вынужден обратиться с призывом ко всем эллинам, а Кирена сделала массу обнадеживающих обещаний в отношении земли. Призыв возымел успех, но после этого возникли трудности. Колонистам, прибывшим отовсюду, недоставало необходимой этнической гомогенности, если даже совершенно отвлечься от того, что отношения старых и новых граждан – здесь, так же как и во всех прочих местах – уже были чреваты определенными трудностями. Аполлон должен был помочь еще раз. Он посоветовал призвать извне полномочного третейского судью, своего рода Солона, известного Демонакса из аркадской Мантинеи, который потом и разрешил тяжелую проблему.

Однако и в самой колонизации уже что-то было далеко не в порядке. Складывается такое впечатление, что вышло из равновесия естественное соответствие между потребностью и ее удовлетворением. В результате возникла странная вещь. Показательна в этом отношении история самосских эмигрантов, бежавших от тирана Поликрата. После того как они – в союзе со Спартой – не смогли добиться возвращения, им было самой судьбой предначертано создавать себе новую родину в колонии. Но из этого вышло лишь следующее: у Сифноса они смогли получить большую сумму денег – сто талантов, чтобы купить себе маленький островок в Эгейском море. Но потом в этом супе обнаружился неприятный волос. Положившись на силу оружия, они предприняли нападение на Закинф, чтобы изгнать оттуда его обитателей греков. Это сделать не удалось, и они высадились на Крите. Здесь они основали город, словно Крит был ничейной землей и был пригоден только для колонизации. Спустя короткое время с ними покончили. Очевидно, сами понятия политических возможностей пришли в основательное расстройство.

Ошибки в расчетах могли, однако, крыться и в другом. В начале VI века до н. э. с Книда и Родоса отправилась колонизационная экспедиция под водительством небезызвестного Пентафла, которая не нашла лучшей цели, чем уже освоенный финикийцами западный угол Сицилии. Естественно, греков оттуда вышвырнули, при этом сам Пентафл погиб. Его преемники оказались умнее и выбрали для длительного поселения Липарские острова. В конце столетия то же самое повторилось в еще более гротескной форме. Спартанский царевич Дорией, сводный брат Клеомена и находившийся постоянно в тени последнего, пустился в экспедицию с сильным отрядом переселенцев (515 до н. э.). На Тере они вбили себе в голову мысль основать, так сказать, вторую Кирену к востоку от старого оазиса Кинипса. Но поселение было вскоре уничтожено карфагенянами. После интермеццо в Южной Италии Дорией, которого ничему не научил горький опыт, вторгся в область, занятую карфагенянами в Сицилии. Так же как Пентафл, он попал в самый центр финикийских колоний в Западной Сицилии. Естественно, это привело к катастрофе, стоившей жизни самому Дориею. Остатки отряда обосновались в Селине. Предводитель отряда в благодарность за прием решил выступить в роли тирана и во время мятежа погиб вместе со своими людьми.

Оба эпизода характерны, потому что выдают очевидную ненадежность планирования, не меньшую, чем авантюра самосских беглецов. Ранние колонисты отправлялись туда, где они были с гарантией избавлены от конкуренции, по меньшей мере от конкуренции с негреческим населением. Здесь же трижды после остроумных расчетов находили, как нарочно, самые опасные и менее всего обещающие места и происходили едва ли оправданные осечки тщательно разработанных планов. Но не представляется ли здесь к слову подходящее возражение? Куда они вообще должны были направиться? Или по меньшей мере: не было ли предыдущим поколениям колонистов легче, так как они вступали в мир, в котором просто было больше места? И здесь нельзя отрицать очевидные факты, надо принять за данность изменение положения и вместе с тем признать тот факт, что со временем изменились условия колонизации, изменились, если хорошенько подумать, благодаря самим грекам, и здесь предлагается удобное утверждение, что ослаблению стимула соответствовало ослабление внешних возможностей.

Этот тезис говорит, однако, не больше, чем выдает прежний взгляд. Изменения, которые внимательный современник мог бы заметить в конце VI века, имели более глубокий задний план, нежели внутригреческий горизонт, более глубокий, нежели расширение его, достигнутое за счет греческой колонизации. Чтобы заметить большой порядок, который вступает здесь в действие, надо перенести взгляд на внешние основания, благодаря которым только и стало возможным существование греческой общности. Потому что именно в этом кроется геополитический смысл положения, в котором пребывал греческий мир в период поздней архаики.

Греческий мир произрастал в период затишья в мировой политике. Он был избавлен от натиска народных переселений, этой страшной опасности для любого культурного ландшафта. При этом таких бурь было достаточно в дальнем окружении греческого мира. В первой половине VII века до н. э. начался натиск киммерийцев – их имя до сих пор носит полуостров Крым – на Переднюю Азию. Греки ощутили эту катастрофу почти непосредственно. Было разрушено Фригийское царство. Его царь Мидас покончил жизнь самоубийством. Потом наступила очередь Лидии. Ее царь Гигес пал в битве, но для его государства удар оказался не смертельным. И наконец, неровные волны этого потока захлестнули малоазийские греческие города. Сначала защищаться пришлось Эфесу и Магнесии (на Меандре). От греческого поэта Каллина осталось несколько строк одной песни, которой он воодушевлял своих земляков на битву. Магнесия была даже разрушена.

Но для греков в целом, и даже для греков Малой Азии, киммерийское нашествие осталось где-то на периферии. То же самое касается скифов, точно такого же индоевропейского (иранского) племени, которые во второй половине VII века до н. э. вторглись в переднеазиатский культурный мир. Их главный удар прошел мимо греков и был в большей степени направлен на восток – жертвой этого нашествия, вероятно, стало царство Урарту на озере Ван – далее через Сирию – Ветхий Завет упоминает об этом – до Египта.

Итак, грекам крупно повезло. Точно так же им повезло и в том, что ассирийский империализм, бывший бичом для столь многих переднеазиатских народов, не коснулся греков и их колоний в Малой Азии. Более того, греки извлекли из него немалую пользу, так как Ассирия ослабила финикийцев; точно так же урон, нанесенный киммерийцами Лидии, не нанес заметного ущерба греческим колониям. После уничтожения Ассирии (614 до н. э.) наступила эпоха, которая с примерной наглядностью установила очевидный принцип многочленной системы государств. В то время существовали четыре великие державы, находившиеся в равновесии: Лидия, Мидия, Вавилон (Нововавилонское царство) и Египет. Этим державам пришлось так или иначе договориться между собой. В 585 году до н. э. Лидия и Мидия, после военного столкновения лидийца Алиатта и мидийца Киаксата, согласились относиться друг к другу с уважением. Египет под властью династии Саитов, которая знаменовала собой период консолидации после эпохи предшествовавших смут и после повторной эпизодической попытки натиска на север, отказался от притязаний на традиционный их объект, Сирию – от этого пострадали иудеи, предпосылки вавилонского пленения которых заключались в отступлении Египта. Мидия и Вавилон весьма сильно сдружились с времен установления союза для борьбы с общим противником Ассирией, и очень хорошие отношения издревле связывали Лидию и Египет.

Такое положение свободы стало истинной причиной того, что закон греческой жизни получил неограниченную степень свободы в рамках великодушного и щедрого международного миропорядка, как можно было бы образно утверждать. Дело выглядит так, словно Эллада, которая нашла свой путь в тени дезорганизованности мирового порядка, в течение одного акта получила возможность обрести свой самобытный вид. Действительно, играть равноправную партию в концерте великих держав Греция была не в состоянии, и такая перспектива для нее была закрыта. Для этого была потребна большая политическая концентрация. Но те из греческих государств, что поднимались над уровнем бесконечно многих и оказывались способными придавать себе некий рельеф в масштабе мировой политики, неизбежно попадали в ситуацию, в которой они должны были поддерживать свободные дипломатические контакты с великими державами. По географическим соображениям первостепенными партнерами, которых надо было иметь в виду в первую очередь, были Лидия и Египет. Тираны Коринфа получали радушный прием в Египте; именем Псамметих – так называли основателей династий, правивших более пятидесяти лет, – стали называть представителей семейства Кипселидов. Позже политическую интригу с Египтом завел самосский тиран Поликрат. Династические браки не были чем-то необычным. Жена фараона была греческой царевной Лаодикой из Кирены. Уже в VII веке до н. э. один эфесский тиран женился на представительнице семейства Гигеса. Однако лидийский царский дом и ионийская знать породнились несколько позже. Когда в VI веке до н. э. свой подъем переживала Спарта, она могла вообразить себя равноправным партнером великих держав. К счастью, среди ее политиков возобладал здравый смысл, удержавший их от воплощения в реальность этой игры разгулявшейся фантазии.

Разумеется, доброе взаимное согласие ни в малой степени не основывалось только на том, что отсутствовали условия для столкновения интересов. Там, где они имели место, также приходилось под радостным солнцем положения в мире чувствовать, что условия в нем касались и их самих. В 586 году до н. э. Кирена была втянута в конфликт с Египтом. Более значимыми, однако, оказались неприятности, в которые были вовлечены малоазийские греки после киммерийской катастрофы новой династией укрепившегося Лидийского царства. Греческим городам пришлось в первой половине VI века до н. э. признать его власть над собой. При этом было пролито немало крови: город Смирна был даже разрушен. Милет, крупнейший город не только Малой Азии, но и всего эллинского мира, сумел утвердить свою относительную самостоятельность в рамках лидийского государства, которое расширило свои пределы до средиземноморского побережья.

Но лидийское господство не было слишком обременительным. Объединяющее начало оказалось сильнее разъединяющего. Лидийские цари, особенно последний из них, Крёз, приветствовали греческие обычаи и видели в как можно меньше ограниченной автономии греческих общин и в сохранении мощи их цивилизации залог благополучия и преуспевания собственного государства. Лидийская столица Сарды носила на себе явный греческий отпечаток, греки чувствовали себя в Сардах вполне комфортно и уютно и охотно их посещали. Когда Лидия начала притеснять ионийские города, Фалес Милетский дал им совет образовать один-единственный большой город. Однако выполнение этой задачи потребовало бы усиления многообразия городской частной жизни. Поскольку чуждое лидийское господство не было достаточно впечатляющим, чтобы мотивировать столь решительный разрыв с традициями, то никто и не подумал последовать совету великого философа.

Соприкосновение великих держав с греками в техническом смысле имело мало общего с политикой. Интересы касались греческого населения, как индивидов, так и целого. Эта точка зрения приводила к откровенному признанию греческой сущности. Одним из крайних проявлений такого отношения являлось почитание греческих святынь, и прежде всего, разумеется, Дельф. Такую установку и точку зрения искал и находил грек со всем умением и тщанием во всех политически нейтральных делах. Греки были хорошими солдатами, а социальная и политическая неустойчивость архаической эпохи высвобождала многие силы и поставляла также подходящий товар на рынок наемников. Службу можно было найти даже в Вавилоне. Брат поэта Алкея в начале VI века до н. э. служил в войске Навуходоносора. Но самую большую потребность в наемных воинах испытывал саитский Египет. Власть саитской династии опиралась главным образом на них, так как Египет уже давно не располагал собственными воинами и поэтому был уязвим для иностранных вооруженных сил. По внутриполитическим мотивам саитские фараоны не могли рассчитывать на ливийцев – эти были опорой прежней, свергнутой Саитами власти – и поэтому предпочитали нанимать греков и малоазийских карийцев. Их служба была одной из любезностей, какие лидийские цари оказывали Египту. В Абу-Симбеле греческие наемники увековечили себя каракулями, нацарапанными на камнях мемносского колосса. Начиная с VII века до н. э. партнером стал также греческий купец. Рядом с казармами наемников появились купеческие постоялые дворы. В 570 году до н. э. последние сосредоточились в Навкратисе, где уже до этого издавна обосновались милетские торговцы, вероятно не столько исходя из потребностей греческой торговли, сколько из соображений надзора и соблюдения фискальных правил. Греческие ремесленники из Ионии работали в Вавилоне.

Эта мирная и безмятежная панорама преобразилась до неузнаваемости с большим треском в середине VI века до н. э. Эти события напрямую связаны с событиями персидской истории, а результатом стало разрушение всей системы государств Передней Азии. Это разрушение было невиданным, ибо с тех пор все многообразие Передней Азии было заменено чудовищным образом персидской мировой державы, имперского образования таких размеров, каких до сих пор не знал подлунный мир.

Это полное преображение ставшей столь привычной за многие столетия картины произошло за невероятно короткий срок, в течение двадцати лет (559–539 до н. э.). Карающей дланью мировой истории – если здесь позволено воспользоваться этим гегелевским гипостазом – стал Кир (559–529 до н. э.), узурпатор, чью опасность исторические державы распознали слишком поздно. Когда он, мидийский вассал в иранской местности Персии и предводитель одного из родственных мидийцам племен, устранил своего сюзерена Астиага, а вместе с ним и верховную власть Мидии и через границы Мидии ринулся в Месопотамию, то всем сведущим людям, так же как и грекам, насколько они думали о столь отдаленных событиях, стало ясно, что дерзкого возмутителя спокойствия надо немедленно остановить.

Набонид, властитель Вавилона, проклинал свою близорукость, заставившую его, чтобы ослабить Мидию, прежде поддерживать Кира в его сепаратизме. Три великие державы заключили союз против Кира. Весь мир убежден, что это конец персидского выскочки. Крёз, надеясь на взрыв, вмешивается в войну, воодушевленный предсказаниями греческих оракулов, вещавших, что рухнет великое царство, если он, Крёз, перейдет реку Галис.

Но все пошло не так. Побеждает не Крёз, побеждает Кир. Лидийское царство и его столица Сарды пали (546 до н. э.). Крёза интернируют вдали от родины (известие о его смерти на костре – не более чем легенда). Переворачивается с ног на голову вся великодержавная политика. Смутные надежды на то, что ее удастся восстановить из-за все еще стоявших могучих стен, были похоронены Набонидом с его поражением (539 до н. э.). Покорение Египта наследником Кира Камбизом, после того как первый завоевал Иран за пределами Мидии, послужило развязкой всемирной драмы (525 до н. э.).

Подчинение малоазийских греков персидскому господству стало естественным следствием лидийской катастрофы, и если раньше греки ничего не могли противопоставить своему положению жертв лидийского империализма, то самое большее, что они могли делать теперь, – это спокойно покориться персидскому владычеству. На поверку персы оказались совсем не строгими господами. В Вавилоне Кира встречали как освободителя не только иудеи, но и местные жители. Но греки хорошо сознавали, что Крёз был своим человеком, и они не собирались так просто поменять его на Кира. Спарта была первым греческим государством, которое приветствовало просьбу Крёза о помощи, как утверждение собственной политической значимости и как якобы признание своей «великодержавности» – решение не терпело никаких сомнений – и уже начала военные приготовления, когда катастрофа стала свершившимся фактом. Продолжая свою линию, Спарта откликнулась на призыв о помощи со стороны малоазийских греков. При этом, разумеется, эти последние хотели лишь сохранить лицо, ибо их действия представляли собой не что иное, как лишенный всякого истинного содержания жест. Направленные к Киру послы выразили формальный протест против захвата персами малоазийских городов, и этот протест, естественно, персидский царь не стал принимать всерьез.

Греки в Малой Азии, по крайней мере, оказывали хоть какое-то сопротивление. Только Поликрат, который на своем острове не чувствовал никакой угрозы, пошел в ногу со временем и поменял союз с Египтом на союз с Персией. Оппортунизм не принес ему, однако, никакой пользы. Он стал жертвой коварного нападения одного персидского сатрапа. Сопротивление материковой Греции было, по понятным причинам, напрасным. Очень скоро, правда, греки заметили, что ветер из Суз отличался от ветра из Сард. Персы не были деспотами – это исключалось уже самими размерами их царства, – но на доброе и полюбовное согласие, которое установилось между греками и Лидией, рассчитывать не приходилось. К этому не было никаких предпосылок. Персы следовали совершенно иной методике и опирались на тех представителей обществ покоренных ими народов, о которых они знали, что те могут удержаться только при персидской поддержке.

У малоазийских греков эту роль взяли на себя тираны, причем тираны совершенно определенной внутриполитической окраски. По большей части это не были аристократы, пользовавшиеся политическими и социальными потрясениями для того, чтобы на волне антиаристократической народной волны свалить господство своих соперников и братьев по сословию. Та стадия постепенно миновала, и тем самым были исчерпаны предпосылки тирании в старом смысле этого слова. Эта новая тирания представляла собой чистое господство меньшинства в том духе, что она выступала как реакция интересов побежденной знати на достигнутую в обществе демократизацию. Персы апеллировали также к неудовлетворенности тех кругов, которые были осуждены двухвековым ходом предыдущей истории. В будущем это не осталось без последствий для персидско-греческих отношений.

Некоторые из этих последствий сказались уже в конце века. Дарий (521–486 до н. э.) предпринял в 512 году до н. э. военный поход против проживавших на территории современной России скифов. Вероятно, он полагал, поддавшись распространенному в те времена заблуждению, что найдет в скифах приблизительно таких же людей, каких он встретил на севере Персии в лице туркмен, и он сможет легко принудить их к покорности. Поход постигла неудача, именно вследствие географических просчетов. Поход пришлось прекратить на нижнем Дунае. Однако по пути частями Персидской державы были объявлены Фракия и прилегающие к ней с юга области. Македонский царь и фессалийская знать, решив не соблюдать даже внешних приличий, поспешили незамедлительно признать эти притязания, которые, впрочем, не были на деле таковыми, несмотря на образование двух европейских областей официального персидского господства.

Когда нападению персов подверглись ионийские греки, среди них появился Биант из Приены, муж, обладавший непререкаемым духовным авторитетом и, согласно позднейшей традиции, причисленный к семи великим греческим мудрецам, и предложил покинуть родину и со всеми пожитками переселиться в Сардинию. Внешняя необходимость сглаживалась необходимостью предпринимать колонизацию. За два века греки видели слишком много авантюристических планов колонизации, чтобы просто так взять и согласиться сменить область проживания. Естественно, эту идею отвергли. Это была уже грань реальности и чистейшей утопии. К такой игре фантазий у грека было вполне определенное отношение, а значительность или серьезность ситуации, к счастью, позволяла ему почти никогда не воспринимать эту идею всерьез. Напротив, по-другому выглядел такой план с точки зрения отдельного города. Поэтому его всегда понимали частно, отдельно от прочего, рассматривая как форму нормального колониального предприятия. В свете колонизации полная эвакуация населения представлялась чистой воды абсурдом. Когда это попробовали сделать жители Фокиды, то большая часть жителей вскоре же вернулись назад. Другие же продолжили путь, и имели для этого все основания. Фокида имела колонию в Массалии, а на Корсике владела Алалией, промежуточными станциями колонизации. Запад в такой ситуации представлялся обителью свободы, в то время как восток сулил только персидское рабство.

Но расчеты оправдывались не полностью. Западный горизонт тоже нельзя было назвать безоблачным, хотя он не сулил таких бед, как восточный, и ни в коем случае не был столь диким. Но и западный горизонт пока незаметно, но неумолимо заволакивался мрачными тучами. Причиной было возвышение Карфагена.

До сих пор Карфаген был не особенно заметен среди прочих финикийских колоний. В V веке до н. э. ситуация изменилась. После того как Карфаген уже закладкой Эбусса (Ибицы) в Питиузах (у берегов Испании) оповестил весь мир о своей энергии, он начал подчинять себе на западе финикийские интересы. Для дополнительного обеспечения безопасности торгового морского пути с востока на запад было произведено укрепление Мальты в начале VI века до н. э., вероятно, за счет Карфагена, то же самое касается захвата Балеарских островов. Главное же заключалось в том, что Карфаген поставил под свое руководство все другие финикийские колонии. Тем самым в одних руках оказались сконцентрированы экономическое, политическое и военное могущество, которое до сих пор было рассредоточено по отдельным городам, которые могли существовать как вполне самостоятельные политические единицы. Таким образом, в Западном Средиземноморье появился новый фактор. Теперь Западная Сицилия превратилась в карфагенский форпост. Пентафлу пришлось, вероятно, на себе испытать, что карфагенское вторжение было спровоцировано не в последнюю очередь его безрассудными действиями. К середине VI века до н. э. Западная Сицилия целиком оказывается в руках карфагенян. Но Карфаген не удовлетворился этим. Поскольку остальная часть Сицилии была заперта греками, он обратился к не замеченной греками до сих пор Сардинии. Это было нелегко – закрепиться на этом острове. Местные жители оказывали ожесточенное, упорное сопротивление, и их так и не удалось полностью принудить к покорности. Однако побережье и плодородная равнина были очищены и как гавани стали принадлежать Карфагену уже до конца VI века до н. э. Добросовестные военачальники, военному искусству которых Карфаген обязан установлению своего господства в торговле, ремеслах и сельском хозяйстве, Маго и его сыновья, Гасдрубал и Гамилькар, сделали своим семейным ремеслом военное дело, сменив Малха, который пытался делать то же, но безуспешно.

Карфаген был аристократическим государством, устроенным на формально демократическом основании, примерно так же, как Рим, и управлялся поэтому силой целенаправленной традиции. Это проявилось в полную силу в VI веке до н. э., и потому он должен был стать для греков всерьез воспринимаемым противником. Греки превосходили карфагенян числом, но ни одно греческое государство не могло сравниться с Карфагеном по прочности политической организации, а также по силовому потенциалу. Это обстоятельство в тот момент было очень опасным, так как Карфаген разработал военные органы специально для систематически проводимой экспансионистской политики; самостоятельное независимое командование профессионального войска обеспечивалось сухопутными силами с помощью вербовки наемников (в Африке и в Испании), и это войско, свободное от каких-либо политических убеждений, что было свойственно силам гражданского ополчения – у карфагенян, как и у греков, это было исходной формой войска, – было превращено в надежный и технически совершенный инструмент. Путь, на который вступил тогда Карфаген, вел – хотя и с перерывами, но неуклонно – к тому положению, какое он занял три столетия спустя, став равноправным противником Рима. Нет ничего удивительного в том, что разрозненным и разобщенным грекам это возвышение навсегда изменило перспективу.

В то же самое время расцвет переживают и этруски, создав свое государство в Центральной Италии и распространив свои колонии от долины По до Кампании. То было время, когда Рим, в то время царский, был всего лишь этрусским городом, а недалеко от Ким возникла этрусская Капуя.

Непосредственно в середине между этими возвышающимися до положения великих держав государствами лежала фокидская Алалия, место убежища греческих эмигрантов из Малой Азии. Они не имели ни малейшего понятия о своем действительном положении, в какое они попали, и, по справедливости, их нельзя за это упрекать. Изменение, которое за это время произошло, не произвело впечатляющего громкого эффекта; нам легче говорить об этом, свысока оглядываясь назад. Кроме того, фокийцы могли бы претендовать и на более благоприятное положение: положение между этрусками и карфагенянами было не самым лучшим. Этруски тоже рассматривали море как свое владение и без особых размышлений нападали на карфагенские суда (что при отсутствии международного морского права не считалось нарушением закона). И что могло быть удивительного в том, что и фокийцы приняли свое участие в этих действиях? Они делали это весьма ловко и проворно, поражая как этрусков, так и карфагенян, считая и тех и других морскими разбойниками. То, что они делали исключение для греков – им и без того хватало добычи, – позволяло им считать себя благородными и исключительными, как оно, по сути, и получалось. Они, однако, выдали себе счет без трактирщика, и их наивные калькуляции в конечном счете оказались весьма недальновидными. Этруски и карфагеняне договорились между собой, зарыли в землю топор войны, заключили договор о правовой помощи, который ограничил каперство, и, кроме того, совместно повели войну против фокийцев Алалии. В 535 году до н. э. дело дошло до крупного морского сражения. Исход его был неоднозначен, но Алалия была вынуждена признать свое поражение. Окольными путями население потом нашло приют в новом поселении Элее.

Не стоит, конечно, как ни велика его значимость, переоценивать это событие. Оно сыграло роль флюгера, который показал энергичную смену направления ветра. Этруски и Карфаген находились слишком далеко, чтобы непосредственно обрушиться на Грецию. Но одна вещь тогда все же стала свершившимся фактом: коммуникации в Западном Средиземноморье отныне и навсегда перестали быть безопасными и лишенными риска для греческих мореплавателей. Массалия впредь могла рассчитывать только на себя. Она могла защищаться и даже преподала вслед за Алалией карфагенянам урок в морском сражении, но ни один греческий корабль, не говоря уже о колониальной флотилии, не мог теперь беспрепятственно пройти по западной части Средиземного моря. Мир стал теснее и на Западе. С дальней торговлей здесь было покончено, и Геркулесовы Столбы (Гибралтар) теперь знали о греках исключительно по чужим рассказам. Если греки не подверглись нападению карфагенян, то в этом нет их большой заслуги. Карфаген имел в своем распоряжении имперские возможности, но, к счастью для греков, не имел в виду ими пользоваться в реальности. Средство, которым он располагал в военном отношении, было нагружено некоторым политическим балластом, и к тому же его нельзя было назвать бескризисным. Карфаген – как и позже Венеция – должен был тратить массу усилий на то, чтобы парализовать опасность военных путчей, и был поэтому очень осторожен во внешней политике. Фаза экспансии также проявлялась в первую очередь оборонительными потребностями против численно превосходящих греческих сил, и с их стороны было бы чистейшей глупостью выводить противника из состояния сдержанной пассивности.

Для греческого сознания Алалия не стала грозным предзнаменованием. Сицилийские города продолжали процветать и преуспевать. Жизнь там распускалась отчасти в блеске фантастического благосостояния. Так же обстояли дела и в Южной Италии, или, как тогда говорили, в Великой Греции. Там кичились друг перед другом два крупнейших города (близ Та-рента): Сибарис и Кротон. Внешнеполитическое соперничество смешивалось с внутриполитическим антагонизмом. В Кротоне господствовала сильная аристократия, которая держалась благонравия и порядка; в Сибарисе же правил тиран. Кротон принимал эмигрантов, его противников. Военное столкновение закончилось поражением Сибариса. Видимо, можно было бы обойтись менее крутыми мерами, но кротонцы разрушили город до основания. Он был превращен в пустыню (510 до н. э.). В далеком Милете, находившемся в тесных торговых отношениях с Сибарисом, люди надели траурные одежды. Царило ощущение безумия, которое на какое-то время позволили себе греки, и это было то самое время, когда для греков солнце мировой политики начало заволакивать тучами.