Если Спарта в архаический период делает решительный шаг и занимает выдающееся место в греческом мире, то ее будущий соперник – Афины – остается пока на заднем плане. Современные историки делают попытку приложить к Афинам высказанное Тойнби положение, согласно которому эпохам крупных достижений обыкновенно предшествуют фазы отдыха и сосредоточенности, фазы «отступления», и если, несмотря на это, мы знаем о тогдашних Афинах больше, чем о других греческих государствах, то это, хотя, конечно, и не исключительно, зависит от того значения, какое Афины имели в более позднее время. На Афинах же архаического периода лежит отблеск славы одного великого человека, который сам по себе был событием не только аттического масштаба. Этот человек – Солон.

Скромность положения Афин в бурной и разнообразной картине эллинской жизни сама по себе выглядит достаточно странно. По площади занимаемой земли немногие греческие города могли сравниться с Афинами. Не могла помешать возвышению и бедность населения. Здесь жило довольно зажиточное и крепкое сельское население, не было недостатка и в ремесленниках. Искусство ваяния начинает возвышаться в Аттике в VII веке до н. э., в первую очередь в виде монументальной скульптуры. Несмотря на это, внутренние силы Афин не находят выхода вовне. Этих сил было явно недостаточно для завоевания внешних рынков. Всемирная слава аттической керамики относится к более позднему времени, к середине VI века до н. э. Пока еще внешний мир не знает аттического купца. По этим признакам в территориальной экспансии много меньшие государства имели перед Афинами большое преимущество. Остров Эгина, который был виден из Афин невооруженным глазом, по сути, обладал большим могуществом, господствуя на море, омывавшем берега Аттики. Отнюдь не могущественное государство Мегара, расположенное на Истме, в непосредственном соседстве с Афинами, оказалось в состоянии поспорить с ними за обладание географически принадлежащим Аттике островом Саламин. Многие годы Афины вели безуспешную борьбу за этот остров. Отставание в том, что касалось военной силы, также было налицо. Можно было только предполагать, откуда оно проистекало: Афины пока не знали стимулирующей силы перенаселения. Плохо ли, хорошо ли, но Аттика пока могла прокормить свое население, отчасти за счет экспорта и импорта; производство оливкового масла было даже избыточным. Розовыми общественные отношения назвать было нельзя, но они не принуждали обращать взор на дальние страны и участвовать в колонизационных авантюрах, чем уже на протяжении целого поколения активно и с воодушевлением занимались греческие политики. Вероятно, тогда, в конце VII века до н. э., Афины попытались основать свой опорный пункт Сигейон, вблизи Дарданелл, для прикрытия важного морского пути. Но сведения эти недостоверны, и в любом случае это предприятие не увенчалось прочным успехом.

Такое положение Афин вовсе не означало, что они находились вне социальных и политических кризисов. Напряженность между бедными и богатыми, правящей аристократией и угнетаемым народом существовала, как и в других местах; государства, где эта напряженность уже в ранние времена привела к возникновению тираний, находились недалеко, на Истме. Нет ничего удивительного в том, что этот пример оказался заразительным. В 632 году до н. э. некий аристократ по имени Килон захотел использовать нестабильную обстановку для совершения государственного переворота. Этот Килон был зятем мегарского тирана Феагена, который мог в случае необходимости, пользуясь близостью обоих государств, прислать на помощь войско. Но попытка переворота провалилась, Афины еще не созрели для тирании. Сельские жители пока подчинялись своим аристократам, и их было невозможно воспламенить революционными лозунгами. Крестьяне поддержали реакцию, что и привело к провалу мятежа. Несколько позже (приблизительно в 624 году до н. э.) была сделана уступка велению времени: законодатель Драконт произвел кодификацию права; правда, при этом он не создал ни политического законодательства, ни социальной конституции. Резкое обострение социальных и политических проблем произошло уже в VI веке до н. э. Грандиозный прорыв в законодательстве Афин совершил Солон.

На такую прочувствованную характеристику историк имеет неоспоримое право. Не важно, к какой политической партии позже причисляли Солона и за какие именно заслуги воздавали честь и возносили хвалу; главное и основное заключается в том, что именно он, и никто другой, стал творцом внутреннего устройства Афин, и, прежде всего, он создал для греческой политики ее всеобщее типическое значение. В парадигматической чистоте Солон воплощает роль интеллектуального авторитета в области практических действий. Только исходя из этой роли можно понять его положение в греческой истории. Поражает то, что, хотя греческая политика – и это мы принимаем за данность – никогда не подпадала под полное господство его авторитета, она все же во многих отношениях подвергалась его заметному влиянию.

Конечно, Солон был аристократом – да и как иначе он мог бы возвыситься в политике, – но одновременно он был – и это уже зависело только от него самого – выдающимся оратором и мыслителем. Поскольку и ораторское искусство, и мысль могут быть выражены только связными словами, то мысли и деяния Солона предстают сегодня перед нами в образе греческого стихосложения, в связи с чем мы вносим в картину ложный нюанс, так как подпадаем под влияние эстетического, что – в общепринятом смысле – ставит все дело с ног на голову. Ибо для Солона действие, мышление и слово – суть одно, и он пользуется и тем, и другим, и третьим в неразрывности целого, объединяя все способы выражения. Он знает о софии, которая есть одновременно и знание, и художественная законченность, относительно «стихов» ему, как и всем его предшественникам, ясно, что их содержание идет из средоточия жизни и само вновь обращается к ней; он не только говорит в этой координатной сетке, нет, он всей своей личностью, всем своим существом находится внутри ее, настолько внутри, что стоит и падает вместе с ней. А последнее делается только в действии, в самой реальной форме бытия, которая именно в силу этого является всегда в своем истинном виде.

Конечно же, Солон в свое время коснулся обозримой величины объективированного греческого духа, и мы должны предположить, если наделяем его рангом «мудреца», или софоса, – что, кстати, делает и греческая традиция, помещая его в ряд «семи мудрецов», – что он обладал постижимым опытом этого духа. Но, к счастью, мы знаем и эмпирически, на основании его – в сравнении с целым весьма скудного – литературного наследия, что дело обстояло именно так. Солон основательно знал Гомера, но знал и изучал он также и Гесиода. Этот последний был для него очень важен.

Гесиод заметил, что путь человеческого бытия покрыт трещинами и расселинами и что действительность не идентична порядку, на котором она зиждется. Гесиод, однако, считал, что этот разлад можно преодолеть доброй волей каждого отдельно взятого человека и что такие устремления укрепляет справедливость мира, который в своей божественности и трансцендентальности движется под влиянием своих особых побуждений и импульсов. Солон идет по намеченному пути дальше и открывает сомнительность действительности в объективной исторической ситуации. В такой ситуации не существует больше индивидов, существуют – как бы мы сейчас сказали – коллективы, которые являются причиной непреодолимого противоречия между действительностью и трансцендентным бытием. Деяния божества – наказания и вознаграждения – являются не в виде сверхчеловеческого вмешательства, например в образе града или грома, но в виде ухудшения ситуации, которую люди сами приводят в жалкое и убогое состояние. Люди ощущают свою недостаточность, испытывают потребность восстановить справедливость и порядок. Беды и наказания, как без обиняков считает Солон, суть политические феномены, и их возникновение представляет собой чисто политический акт. Итак, мы видим, что Солон сделал огромный шаг вперед: политические перемены, которые Гесиод замкнул в их собственные рамки, он вывел на широкую внешнюю арену, привязав тем самым дух к исторической реальности, совершив поступок, который не лишается своей смелости и оригинальности, даже если учесть и принять во внимание, что за прошедшие сто лет физиогномическое выражение исторического мира стало иным, а сам Солон стал органом его манифестации.

Поэтому в своих элегиях он обращается не к отдельным индивидам, а берет под прицел целиком Афины со всеми их недостатками. Дело идет к катастрофе, которая насмехается над всеми человеческими усилиями. Старинная мудрость, гласящая, что все идет так, как желают боги, усыпляет энергию граждан. Именно с этой летаргией и повел борьбу Солон.

В нашей собственной ненасытности ощущаем мы необходимость в наставлении и руководстве права, и ощущение это дается нам в несчастьях, в которых мы сами повинны.

Солон делает радикальный вывод, радикальный именно потому, что он должен то состояние, то положение вещей, которое сложилось на основании существующего порядка, перевести на уровень новой системы ценностей. Это далекоидущая мысль: до сих пор у нас не было вообще никакого порядка, было лишь великое заблуждение. То, что таким образом вышло, есть плохой, развращенный порядок, плохое состояние законодательства, «дисномия», и если мы хотим двигаться дальше, то должны противопоставить ему позитивное положение, «эуномию», истинное, верное законодательство. Солон ясно дает понять, что в этом месте он сообщает о своем «открытии», и указывает при этом на самого себя, на свою персону, тем скромным, но весьма многозначительным жестом избранного и призванного, который должен подчиниться диктату истины: «Это вас, афиняне, приказал мне учить мой дух».

Нам должно считать, что деятельности Солона предшествовал некий предварительный период. В течение одного дня он не мог вызвать такой мощный резонанс, который сделал его ведущей фигурой политического театра. Социальная почва была вспахана и требовала надежного вмешательства, но Солону это далось не без труда и нелегко. Друзья советовали ему пойти проторенной в других местах дорогой насильственных действий и одним ударом провозгласить себя тираном. Но Солон не хотел даже слышать об этом. Он думал о неудачной попытке Килона и прежде всего желал, чтобы государство и общество нашли в себе силы сами совершить преобразования. Так же как он сам руководствовался высшим сознанием, так же должны были и другие развить в себе осознание объективной необходимости перемен. Задачей Солона было управлять этим внутренним процессом и привнести в общество это осознание, как понимание происходящего. Когда, в конце концов, дошло до конкретных действий, это осознание происходило не под всевозможными именами и названиями, но действующим началом оказалась всеобщность. Но уже и внешние масштабы задач были так велики, что без длительной подготовки из новшеств Солона вряд ли что-то могло выйти. Духовный взгляд ощупывал те пространства и области, о которых никто ничего не знал, и многообразие представлений могло укорениться только в результате постепенного овладения знанием. А Солон знал и понимал, что общество способно к великой деятельности только при высоком состоянии души и ума и при определенном их возбуждении. Когда речь идет о том, чтобы возвыситься над самим собой, тогда требуется атмосфера, питаемая исконными социальными инстинктами, сдвигающая ощущение «мы» в актуальное состояние.

Солон нашел эту кипевшую и рвущуюся вовне жизненную силу в давней распре с соседним городом Мегарой за обладание островом Саламин. Он сделал все, чтобы накалить страсти по этому поводу, который должен был быть близок каждому афинянину без исключения. Хлесткими словами он стыдил граждан Афин, колол им глаза позором уступки первенства маленькой Мегаре и унижением примирения с этим положением, что очевидно, ибо закон по этому поводу угрожал смертью за возобновление войны и даже за предложение снова ее начать. Солон написал большую Саламинскую элегию, сам ее публично прочитал, чем, разумеется, накалил страсти и спровоцировал возобновление противостояния.

Впрочем, Солон был человеком, который знал, как задеть массы за живое. Без сомнения, он создал инструмент, с помощью которого мог стать «вождем народа», «демагогом», пусть даже в позднейшем смысле этого слова, ибо такая индивидуальная способность выражать свои мысли могла сотворить ему выдающееся положение в государстве, причем именно в Афинах. Собственно, здесь, в нем, в его личности было заложено, как представляется, историческое будущее. Позднейшие предания не соблюдают в этом отношении никаких приличий, видя в Солоне первого «предстоятеля демоса», что равносильно недооценке и недопониманию, ибо Солона как раз характеризует то, что он действовал не благодаря переменчивым настроениям толпы своего времени и не пользовался ими для укрепления своего длительного и устойчивого влияния. Помимо этого, нет никакого сомнения в том, что политика Солона была в первую очередь ориентирована на интересы непривилегированного класса, а цена, которую пришлось за это платить, была взыскана с господствующих кругов. То была значительная уступка «народу», и сама знать расчистила ему дорогу, признав тем самым, что сама она не знает, что делать дальше, и оставались только реформы Солона, как ultima ratio, способные предотвратить худшее, чтобы накатывающиеся волны не захлестнули окончательно и без того накренившийся государственный корабль.

Так случилось, что в 594 году до н. э. Солон был избран архонтом, наделенным чрезвычайными полномочиями. Другими словами, он получил место ничем не ограниченного законодателя. В Афинах могли думать, что предшественником Солона был не кто иной, как Драконт. Но разница была ошеломляющей. Драконт, так же как и другие, ему подобные, ограничился правом и письменно зафиксировал обычное право, причем для него речь шла, прежде всего и почти исключительно, об уголовном праве, ибо что-то иное было просто непостижимо для ума этого, как отзывались о нем современники, непомерно жестокого законодателя, писавшего свои законы не чернилами, а кровью. Именно Драконт признал – что было вполне естественно для его времени, но позже уже не могло быть понятым и принятым – древнее право на убийство при самообороне, при сохранении преследования за нарушение супружеской верности или права на защиту от неоправданного применения силы, но ухватился за один, впрочем весьма существенный, пункт, приложив к нему новую мысль. Он вывел из-под кровной мести неумышленное убийство и тем самым приступил к дифференцированию этого сложного правового клубка. В противоположность этому деятельность Солона была не только значительно обширнее, но и проникнута выдающимся смыслом. Солон создал новые Афины, и его деятельность даже приблизительно невозможно оценить в рамках конституционно-правовой терминологии; как бы ни старались в более поздние времена афиняне оценить его деятельность как работу, соответствующую званию «миротворца» (диаллектес).

Деятельность Солона отличается полнотой и большим диапазоном точек зрения и требует поэтому многостороннего подхода. Историку, конечно, хотелось бы знать, какая из этих многочисленных тем обладает первостепенной важностью. По выражениям самого Солона, такой темой должно было стать устранение социально-экономической напряженности. Мелкое землевладение настолько погрязло в долгах, что крестьяне в поте лица трудились только на своих заимодавцев. У кого не было (или уже не было) земли, которую можно было заложить, попадал в долговую кабалу, а потом его продавали в рабство за пределы Аттики. В этой нищете крылась мощнейшая и опаснейшая революционная сила. Обстоятельства требовали немедленного проведения радикальной земельной реформы, под которой понимали полный переворот в современных отношениях собственности и новый раздел всех аттических земель, и все ожидали, что Солон проведет именно такую реформу. Но это было заблуждение. Он почувствовал в себе силу одних разочаровать, а от других потребовать добровольного самоотречения. Отмененной оказалась не собственность, а лишь активы богачей, но и бедняки не получили никакой новой собственности, они только получили назад свои восстановленные в прежних размерах наделы, с которых были убраны закладные камни (хори). Это было знаменитое Солоново «освобождение от долгов» (сисахфия), основа и ядро его социальной политики. С тем чтобы отныне «устранение чересполосицы» и передачу земли не саботировали заимодавцы с помощью использования долговых и закладных отношений, дополнительный закон ограничил всякое приобретение земли определенными рамками.

Параллельно этому Солон устранил последствия других задолженностей, которые приводили к рабству за границей. На общественные деньги, которые должны были вносить только состоятельные люди, все афиняне, проданные в рабство, были выкуплены у хозяев, а также была разрешена долговая кабала, в которой находились жившие в Аттике должники. Таким образом, на родину могли теперь вернуться бежавшие ранее от заимодавцев должники.

Так, одним ударом, были освобождены и аттическая земля, и жители Аттики. В истории аттической государственности Солон занимает центральное место, и историко-законодательная афинская традиция очень долго осознавала это. В этой связи Солон не столько «освободитель», сколько «устроитель порядка» и основатель. Его эмансипация крестьян (насколько позволительно здесь это немного вводящее в заблуждение выражение, ибо очевидно, что речь вовсе не шла об отмене зависимости) была осуществлена быстро и синхронно и нуждалась в том, чтобы ничто не омрачало ее в будущем. В тот момент она, конечно же, произвела большое впечатление и в глазах современников полностью соответствовала величию ее зачинателя. В этом вопросе кипели нешуточные страсти, велись ожесточенные дискуссии, склонявшие чашу весов то в одну, то в другую сторону; в ответ на свои действия Солон взращивал себе самых преданных друзей и самых заклятых врагов, здесь, в зависимости от интересов, смешивались признание и сомнения. Политический реформатор Солон имел последователей, которые вполне могли забыть его земельную реформу и были бы потом вынуждены реконструировать ее картину исходя из личных суждений Солона. При этом, конечно, Солон ни в коем случае не нашел для Афин тех форм, которые они могли бы сохранить и использовать как окончательный фундамент для своего возвышения. В отличие от Спарты того времени афинское законодательство не получило прочного и неизменного вида. Заслуга Солона состоит, скорее, в том, что он создал исходный пункт для дальнейшего продвижения, а не проложил резервных дорог. Но это действительно был исходный пункт движения, направление которого было предрешено в своих основаниях, от этого старта не было ни пути назад, ни возможности сокрытия динамики будущих, однозначно определенных последствий.

Остатки круглой гробницы у Агиа-Триады на южнокритской равнине Месара, ок. 2600 г. до н. э.

Сидящий арфист. Мраморная статуэтка из Киклад, 2500–2000 гг. до н. э.

Карлсруэ, музей земли Баден

Тракт царицы Кносского дворца на Крите, 1560–1470 гг. до н. э.

Микенские воины штурмуют вражеский город. Рельеф на верхней части серебряного ритона из IV шахтной гробницы в Микенах, ок. 1560 г. до н. э.

Афины, Национальный музей

Священный круг Микен с внешними крепостными стенами, XVIII в. до н. э.

Вид на внутреннюю сторону Львиных ворот в Арголиде

Каземат восточного бастиона крепости Тиринс в Арголиде. XVIII в. до н. э.

Море у восточной оконечности Аттики. Остатки храма Посейдона на мысе Сцуний, ок. 440 г. до н. э.

Колесничий и идол с голубями. Глиняные фигурки из Беотии. VII в. до н. э.

Ганновер, музей Кестнера

Храм Афея на Эгине. Начало V в. до н. э.

Линейное письмо B. Глиняная табличка из Кносса, ок. 1400 г. до н. э. Ираклион, Крит. Археологический музей

Древнейшая греческая надпись («Кто из танцоров прелестнее танцует, тот это получит») на кувшинчике из Афин, ок. 725 г. до н. э. Афины, Национальный музей

Остатки древнейшего святилища Аполлона в Делосе

Тарас и Фалант, легендарные основатели города Тарас. Аверс и реверс увеличенной серебряной монеты, ок. 460 г. до н. э.

Неаполь, Национальный музей

Сфинкс. Мраморная скульптура из Афин, VI в. до н. э. Афины, музей керамики

Фаланга воинов и гоплитов с боевой колесницей. Рельефы на так называемом монументе нереид и на цоколе статуи, VI в. до н. э. Лондон, Британский музей. Афины, Национальный музей

Умерщвление Тесеем Минотавра. Роспись аттической гидрии, VI в. до н. э. Город Ватикан, Григорианский музей этрусков

Солон решительно вмешался в основополагающие факты тогдашнего законодательства. Это был развал военного и политического порядка, который издавна и повсеместно приводил в греческом мире к росту напряженности. С приходом строя гоплитов круг военнообязанных расширился за счет способных самостоятельно экипироваться афинян незнатного происхождения, так что наряду со знатными всадниками (гиппис) в войско в виде рядов и шеренг вступили зевгиты. Помимо этих полноценных военнообязанных, теле, или, как их стали называть позже, «несущих вооруженную службу» (хопла парехомини), были еще феты, «люди без земли», то есть не обладавшие собственным земельным наделом; в чисто аграрной Аттике это были настоящие пролетарии. Поскольку Аттика в то время была чисто сельскохозяйственной областью, то эти элементы не имели никакого веса. Время, когда переставшее зависеть от владения землей накопление состояния взорвало это определение и когда ремесленники, также не владевшие землей, далеко превзошли ранг фетов, к которым принадлежали, еще не наступило. Феты были слишком бедны, чтобы служить в фаланге. Поэтому Солон в первую очередь занимался крестьянами. Их долгу должны были соответствовать их права. Прочность государства должна была опираться на них так же, как и на аристократию.

Как только этот, к тому же ведущий, основополагающий принцип внедрился в общественное сознание, не замедлили явиться и последствия. Во-первых, стало очевидно ясно, что объем политических прав является следствием экономических, точнее, сельскохозяйственно-экономической состоятельности, а за этой ширмой исчезали и размывались сословные качества и признаки. Как только этот принцип был разрешен, так принадлежность к всадникам перестала быть обусловленной одним рождением, но на службу всадником мог теперь заступить любой человек, которому позволяло его состояние, хотя, конечно, де-факто в основном это будут все же представители благородного сословия; нельзя, однако, было исключить, что эти посты начнут занимать и незнатные состоятельные люди, как только они достигнут определенного уровня дохода. Солон сделал этот шаг к чисто экономической базе политических прав со всей желательной ясностью. Чтобы не вызывать никаких недоразумений, Солон в довольно грубой форме довел до сведения высокородных аристократов, которые в войске служили всадниками и как таковые обретали свое место в здании политического порядка, что своим достоинством они обязаны исключительно своему богатству и состоянию. Именно Солон, проводя новое политическое деление граждан, изъял их из класса «всадников» и в новой рубрикации поместил их в новую, изобретенную им самим категорию. Отныне они получили наименование по (аграрному) доходу, как «пятисотведерники», «пятисотмерники» (пентакосимедимни), то есть это означало, что эти люди получают в виде дохода не меньше пятисот медимнов зерна (один медимн равен сорока пяти литрам для сыпучих тел) – или, соответственно, столько же медимнов масла или вина (один медимн для жидких тел равен тридцати шести литрам). Одновременно тем самым было четко сказано, что в основном каждый, даже незнатный, человек может попасть в эту группу, если он соответствует вышеприведенным предварительным требованиям. Когда это было один раз объявлено и сделано достоянием гласности, то следовало, разумеется, понимать, что точно так же принадлежность к остальным двум классам определяется тем же принципом, то есть величиной дохода. Нужно было только разделить граждан по ступеням состояния – триста медимнов для всадника, двести для зевгита. Настало время разработать цензы, откуда вся эта система в теории государства получила наименование: господство на основании ценза, по-гречески тимократия. Солоном было также установлено, что должности высших чиновников, включая должности архонтов и финансовых администраторов (тамиас, тамиев), могли занимать только представители пентакосимедимнов, а остальные должности, в зависимости от их градации, могли занимать и представители остальных двух классов. Напротив, активным избирательным правом пользовались в равной степени представители всех трех классов. Доступная нам традиция наделяет избирательным правом даже фетов, но это вряд ли пришло бы в голову Солону.

Солону вряд ли стоило большого труда провести в жизнь тимократический принцип. Это означало не более чем подгонку политического устройства к данным общественным отношениям. Привилегии прирожденной знати уже давно более не поддерживались, после того как они были поставлены под вопрос потребностями в изменении организации войска. Произведенная уступка была не бог весть какой тяжелой, особенно для экономически состоятельных слоев; а поскольку прирожденная знать принадлежала именно к этому слою – а так было в большинстве случаев, – то и она в результате проведенных реформ ни в коем случае не была лишена власти, привилегий, не говоря уже о собственности. Смысл реформ, так же как и их мгновенные последствия, оказался таким прозрачным и казался так прочно установленным, что не возникло никакой необходимости гарантировать численное соотношение между классами или прилагать для этого какие бы то ни было усилия. Поскольку на фетов в принципе никто не обратил внимания, то их положение вообще осталось прежним. Когда они выступили на арену в VI веке до н. э. (мы не знаем точно, когда именно), барьер на их пути в виде квалифицированного избирательного права был вполне целесообразен в смысле исходной концепции, но дело между тем зашло настолько далеко, что нельзя было и думать о том, чтобы отказаться от выбранного пути развития. Напротив, выходило так, что в условиях новых отношений тимократия уже мало что могла дать, и теперь ничего не стоило ее устранить. Равным образом она парализовала сама себя. Такое развитие не было, конечно, заложено в самих установлениях, как таковых, напротив, в глазах Солона и его современников эти установления должны были однозначно закрепиться. В конце концов тимократия оказалась верной альтернативой отвергнутому Солоном уравнительному переделу земельных владений. Только эта последняя сделала бы дифференциацию политических прав избыточной, как это было в Спарте. Первое не состоялось, и, как его коррелят, не состоялось и второе.

То же самое, без особых комментариев, можно сказать и о другом законодательно-политическом нововведении Солона. В этом новшестве тоже был сокрыт росток будущего, ибо здесь Солон принципиально порвал с традицией. Здесь речь шла о вытеснении совета аристократов из политического центра. При этом не играло никакой роли то, что «ареопаг» и впредь перестал быть чисто аристократическим с тех пор, как вышедшие в отставку архонты, которые его формировали, не должны были больше в обязательном порядке происходить из аристократов. Решающим фактором стало обесценивание института как такового. Это упразднение не было прямым актом, проведенным в рамках какой-то определенной программы, но произошло в ответ на другие мероприятия. Солон создал на основе своего ценза новое активное гражданское право. Надо было каким-то образом конституировать круг людей, охваченных этим правом. Солон сделал это, создав народное собрание, экклесию, в котором проводились выборы чиновников, одобрялись решения, и поскольку эти последние касались какого-либо выдвинутого судебного обвинения, то выносило приговор. Все это не имело такого большого значения, как тот факт, что во главе этого народного собрания находился особый орган, коллегия из ежегодно сменявшихся членов, «совет» (буле).

Тем самым народное собрание получило возможность самоуправления и право на собственные политические инициативы и наряду с этим надолго лишило старый совет ареопага его былого влияния. Пожизненное членство в последнем и его составление из опытных мужей наделяло ареопаг существенным весом, и прежде всего в нем была локализована функция преемственности совета. Но когда он был лишен деловой компетентности и не мог больше оказывать влияния на решения народного собрания, этот ценный капитал остался невостребованным и ареопаг уже не мог иметь всей массы своего былого политического веса. Определенные судебные функции – надзор за соблюдением законов и расследование дел об убийстве – которые можно было считать остатками, не могли возместить понесенных потерь.

Перевод стрелки, предпринятый тем самым для будущего развития конституционного законодательства, невозможно переоценить. Открывшийся в результате путь ни в коем случае пока не вел непосредственно к классической демократии; однако того, что должно было стать конечной стадией, пожизненного совета как органа политической интеграции, больше не могло существовать, и, таким образом, произошла опасная потеря единственного стабилизирующего фактора, который имел в своем распоряжении античный город.

Разумеется, нельзя взваливать ответственность за это на одного Солона. Насколько мы теперь знаем, подобное происходило в греческом мире повсеместно, даже там, где позднейшие идеалы аттического законодательства так и не были достигнуты. Очевидно, с определенного момента времени начинала действовать какая-то неизбежная тенденция, которой, что характерно, удалось избежать одной только Спарте. Случайно мы знаем один пример, который имел место незадолго до Солона (Хиос) и который наглядно подтверждает малую вероятность полной оригинальности великого афинского законодателя.

Ему, однако, не были чужды и идеальные представления. Предоставление самостоятельности народному собранию через установление его самоуправления хорошо вписывается в план нового сообщества, которое он хотел основать, и исходно урегулирование отношений с этим советом не выглядело слишком волнующим или острым: совет этот составлялся из представителей четырех фил, которые в то время в Афинах были еще прежними, старыми, родовыми филами. Каждая фила избирала по сто членов совета, что в итоге составляло четыреста, буле четырехсот. Тем самым была отдана дань здоровому консерватизму, тому самому, который допускал сохранение старых фил; но, несмотря на это, на свет явился один пункт, в коем проявился революционный перелом, чреватый серьезнейшими последствиями, и Солон, который своим личным участием препятствовал стихийной вспышке революции, частично осуществил ее своим рассчитанным, целенаправленным действием.

Все новое в истории всегда является врагом старого. Но отнюдь не всегда нужно делать акцент именно на этом положении. Солон хорошо понимал, где надо затормозить движение бурлящих неуемных сил, рвущихся вперед, а где сделать упор на преемственности с прошлым и укреплении современного состояния, как уже установившегося. Равным образом ему было абсолютно ясно, что в других делах только будущее могло быть путеводной нитью, старое уже отжило свое, и взгляд должен следовать за представлениями, для которых прошлое не может служить истинным образцом. Так, естественным образом сдвигается центр тяжести внутри двух полюсов – бытия и становления – в сторону становления того, чего до сих пор не было.

Здесь в полной мере раскрывается прежде всего Солон-творец, Солон-созидатель, сотворивший политическую программу на основе цельности заключенного в себе самом человеческого основного закона. Это та из его разнообразных фигураций, которую потомки усвоили наиболее полно и энергично.

В основе законотворческой деятельности Солона, несмотря на ее разнообразие, лежит в этом смысле одна основополагающая мысль: в законодательстве речь идет о формировании людей, а не только о регулировании внешних отношений. Цель Солона – изменить людей, сделать их пригодными к жизни в изменяющемся текучем мире. И тогда законодатель и закон, мы смеем это утверждать при всей осторожности в отношении недопустимых сравнений, выступают как воспитатели, предвосхищая, таким образом, мысль, к которой позже возвращается Платон в своем учении о государстве. Солону и его современникам было при этом ясно, что с этим их действием в жизнь входит до сих пор не изведанное измерение нормотворчества.

До сих пор закон был всегда абсолютным и данным через самого себя. Человек должен был признать его стоящей над ним инстанцией; человек не имел ни малейшей возможности вмешаться в содержание закона или в его действие. Даже если закон был записан – такое уже часто практиковалось в Греции и до Солона и даже служило опознавательным символом той эпохи, – то это ровным счетом ничего не меняло в независимом существовании закона; было лишь письменно утверждено то, что имело место и раньше. Даже возможные нововведения выполнялись субъективно в той же старой форме. Совершенно иное находим у Солона. Он не скрывал, что желаемый им порядок воплощается человеческой волей, а то, что должно иметь место как норма, исполняется личными действиями и поступками. Тем самым Солон открыл феномен условного права, «коллективный договор» в значении «установления».

Именно поэтому Солон называл свои законы соответствующим греческим словом – тесмос. Другое слово – номос, которым греки подчеркивали надличностный характер закона, Солон в своей работе не использовал. Его порядок не нуждался в такой дополнительной подпорке. Отпечаток происхождения этого порядка был, можно сказать, татуирован на его лбу, причем будущая его длительность ограничивалась сотней лет, то есть тем максимумом, который мыслился для правовых связей в свете заключаемых в то время международных договоров. Граждане были обязаны приносить клятвы над законами Солона, которые были увековечены на каменных колоннах. Отнюдь не обязательно было подчиняться им, вне зависимости от того, что их формальная обязательность на основании полномочий вообще не ставилась под вопрос.

На наше восприятие между тем эти законодательные предписания не представляют собой ничего экстраординарного или примечательного. Скорее, они вызывают ощущение повседневной обыденности: воду для немедленного использования следует брать в первую очередь из общественных колодцев. Если он находится далеко, то надо построить новый. Если это невозможно, то вступает в силу право взять определенное количество воды у соседа. Посадки деревьев следует производить на определенном расстоянии друг от друга, чтобы не принести вреда корням. Соответственно при рытье ям или установке ульев следует соблюдать известные меры предосторожности. При причинении увечья животным владелец их несет за это судебную ответственность. И так далее в том же духе.

Но Солон оказался первым, кто ввел все эти низкие материи в правовые документы аттического государства. До этого таких норм или вовсе не существовало, или они имели хождение внутри семей и родовых объединений, где регулировали подобные хозяйственно-бытовые отношения. Другие вопросы также, естественно, существовали, но до тех пор о них думали по-иному и рассматривали в другой плоскости. В рамках узаконенного наследования не существовало индивидуальных распоряжений и постановлений на случай смерти. Солон возвел завещание на уровень государственного правового документа, и не только это; к закону было добавлено право оспаривать завещание при подозрении на нарушение волеизъявления (болезнь, влияние жены, отравление, ограничение свободы). Судебное преследование за леность не означало, что удалось справиться с этим и по сию пору самым распространенным пороком. «Асоциальные» элементы существовали и раньше, но покончить с ними до сих пор не собрались ни государство, ни афиняне в целом. Всегда было хорошо известно, что этот недосмотр плохо отражается на семейных устоях и угрожает помощи родителям со стороны детей. Солон обратил на это внимание общества. С тех пор проверка сыновей в связи с их отношением к родителям стала составной частью допуска к пассивному избирательному праву (докимасия).

На фоне таких утверждений может показаться, что Солон просто извлек эти материи из их старых углов и перевел их в область общего аттического законодательства. Но это была бы половина правды, и надо отчасти предположить, что было впервые создано Солоном, а именно то, что он вообще доверил «государству» решение этих задач. Совершенно ясно, что Солон считал Афины коллективом, сообществом, но как таковое оно до тех пор было рыхлой, связанной воедино определенными правами господства и носителями этого господства организацией. Только тогда, когда Солон ввел в этот остов определенные функции и наделил его конкретным содержанием общественных норм, возникло нечто похожее на государство или государственность.

Процесс этот отличается определенной типичностью и при известных обстоятельствах происходил в мировой истории повсеместно. Современное государство возникло так же, но оно было основано сверху через экспансию вышестоящих положений. Здесь, в Афинах, путь к образованию государства пролегал через конституирование политического объединения на основе кооперации. В добровольном исполнении произошло преломление индивидуальной воли с образованием коллективной воли, и при этом в весьма ощутимой и явной форме, так что эта воля проявила себя открытым действием и будущий статус государства, как творение собственных побуждений, был сформулирован в виде присяги или клятвы. Известные представления о скрепленном взаимной клятвой товариществе и союзе поклявшихся предлагаются для объяснения этого феномена; но лучше обойтись без таких представлений, так как в Афинах отсутствовала внешняя угроза и не чувствовалось необходимости действовать совместно для отражения этой угрозы. В Греции режим правления аристократии не был достаточно силен и был к тому же внутренне ослаблен, чтобы оказать то сильное давление на общество, какое знать оказывала, например, в Риме или в средневековой Европе. Сверх того, Солон строил свою политику так, чтобы избежать столкновений противостоящих сторон.

Основание Солоном государства, с учетом всех этих предпосылок, отличается тем, что он непосредственность ранних бытовых отношений положил в основу политического обновления. Государство афинян или, как выражались греки, просто «афиняне» должно было нести на себе отпечаток равной близости людей друг к другу, как это было характерно для отношений внутри малых социальных групп. Так первичные, первобытные соседские связи стали закваской аттического сообщества. Так же как в этих соседских общинах исконно господствовал долг взаимной помощи, так должно было стать и в более крупном объединении. Если кто-либо терпел ущерб (например, вследствие насилия, а также телесное повреждение или ущемление свободы ребенка или жены) и не имел мужества отстоять свои права, то он мог рассчитывать на то, что каждый афинянин чувствовал себя достаточно близким ему для того, чтобы вмешаться и возбудить иск или подать жалобу. То же самое сохраняет свою справедливость и в отношении «государства», которое стало объективированным воплощением общественного дела, и заслуга в этом принадлежит Солону, чья деловитость не доходила до институционализации функций или назначения функционеров. Право на предъявление иска и обязанность отвечать на обвинение каждого без исключения индивида, право, распространявшееся до самого последнего уголка и делавшее возможным брать в свои руки решение вопросов, связанных с суверенными правами государства, а именно защиту государства от государственной измены и других политических преступлений и возбуждать судебные иски по этим поводам, дает недвусмысленное представление о понимании Солоном общественной сущности государственной власти и государственного могущества, которые доступны всем и могут сделать каждого потенциальным носителем политической власти и государственных задач. Безразличие человека, погруженного в свои частные дела, с такой концепцией государства несовместимо; можно без труда представить себе, как близко многим желание следовать старым аллюром и ограничить свой кругозор своими личными заботами. В самом своем знаменитом законе Солон пытается принять меры предосторожности: из общины изгоняется тот, кто в политической борьбе не примкнул ни к какой партии.

Деятельность Солона стоит на пересечении взглядов двух направлений. В ней находит выражение значимая типичность общих греческих проблем – насколько различные города тогда созрели для них, – так же как специфический отпечаток в этих рамках, который, безусловно, присутствовал как формирующая сила дальнейшего развития. К великому сожалению, мы располагаем слишком скудными сведениями об индивидуальных отношениях за пределами Аттики и не можем сравнивать и делать верные выводы на этот счет. Несмотря на это, совершенно очевидно: центр тяжести политического устройства повсюду переместился от господства прирожденной знати к более широкому слою населения. Одновременно с этим политический порядок приобретал все больший объем и более богатое наполнение. Этот порядок становился центром политического и социального существования индивидов, одновременно учреждая по-новому устроенное сообщество из этих индивидов, превращая их в граждан. Через этот перелом возникло государство граждан, или, по-гречески, полис политов.

Что это означает, во всяком случае для нас, никто не показал так отчетливо и ясно, как Солон. И Солон заставляет нас только гадать, откуда пришла к нему его мысль; она явилась не из признания демоса политически равноправным слоем народа. К новым законам его вынудили общественные силы и без этого. Но одним этим еще невозможно было сформировать новый духовный облик гражданина, облик, который вдохновлял Солона и с помощью которого он сумел успокоить брожение, столь характерное для тогдашней исторической ситуации. По происхождению Солон принадлежал к старой аристократии, и его идея о гражданине, который обретает гражданство, действуя по своей доброй воле, и отождествляет существование всеобщего союза с самим собой, выступила как представление о жизненной форме, каковую Солон взял не из головы, а вывел из живого и реального человеческого бытия. Естественно, на деятельности Солона лежит отпечаток его неповторимой индивидуальности. Но равным образом эта индивидуальность соответствует его обращению к общественному, его отношению к общему делу и заключается в инстинктивной потребности в ответственных поступках, потребности само собой разумеющейся для тех, кому задачи, стоящие перед властью, были близки и присущи с колыбели. Поскольку Солон был воспитатель, то он и желал воспитать не политизированный до тех пор народ по образцу господствующего слоя, выходцем из которого был он сам.

Не стоит удивляться тому, что сменой штатных должностных лиц было сделано явно недостаточно. Удивительно другое – то, что эта смена прошла безболезненно и без затаенных обид и возмущения, что она происходила практически так, да и не могла происходить по-другому, во время Солона и в согласии с его политической деятельностью. Здесь находится лежащая в основании греческой истории фундаментальная идентичность жизненного идеала, пережившего переворот уходящей архаики.

Поэтому в том, что касается развития целого греческого мира, Солон является просто представителем его самого значительного структурного элемента. Для Афин не было безразлично, что явление всеобщего сознания произошло именно на их почве, что они были призваны стоять у колыбели этого сознания, воплотив с особой ясностью этот отличительный греческий признак, почти оживший во плоти и крови его идеальный тип.

Было бы проявлением очень дешевой логики видеть в Солоне силуэт будущего величия Афин. Историческая действительность не терпит условностей, и символ не может служить реальной причиной. Скорее, это можно назвать оптическим эффектом. Если мы примем во внимание это ограничение, то в зеркале поздней аттической истории Солон действительно предстает как весьма впечатляющий символ. В состоянии современной Афинам Спарты мы можем прозревать в некой определенной мере ее будущее. Афины мы можем понять лишь в концепциях Солона. Однако, сравнивая оба государства, мы видим, что имеем дело с противоположностями, повлиявшими на дальнейший ход истории, и видим, кроме того, формирование в каждом случае людей совершенно различных типов. Под сенью законов Солона прямо и без обиняков провозглашается право на свободное объединение всех для достижения самых разнообразных целей и решения множества задач («Объединительный закон»). Это было уже не просто идеальное представление, то был свершившийся факт. Другой факт – это казарменное спартанское государство, где общность составляют кадровые военные, и этот факт также существовал в то время.

Разнообразные аспекты, вскрытые деятельностью Солона, не должны склонить к недооценке всей сферы ее понятной и убедительной в самой себе целесообразности. Не может быть человеческого раскрытия и приложения энергии без движения жизненных сил. Если реформы Солона должны были иметь успех, то должен был иметь место взлет желаний, обусловленный чувством уверенности в своих возможностях и надежностью принимаемых точных решений. Из нового государственного устройства ничего бы не вышло, если бы оно не занималось очевидными и ясными для всех вещами. Солон привел разительный аргумент: сельскохозяйственные продукты в Аттике дороги, и высокие цены на межгородских рынках диктуются высоким спросом. Солон запретил вывоз, и цены упали. Исключение составили только маслины, большое предложение которых гарантировало сохранение разумных цен. Реформированные Афины стали ручаться за прокормление граждан, следуя жестким установлениям, впрочем не только в Афинах. Такой же убедительной была уверенность в том, что Афины движутся вперед и экономика их развивается и расправляет плечи. Гнет ослабел, когда после объявленной амнистии в Афины было разрешено вернуться политическим изгнанникам. Но после разрешения социальных проблем Аттика испытывала нужду в прилежных рабочих руках. Чужеземцы, для которых их родина оказалась закрытой из-за изгнания, нашли прибежище в Аттике Солона. Прежде всего, Аттика была с готовностью и добровольно открыта для чужестранных ремесленников, чтобы всеми средствами повысить производительность и продуктивность хозяйства. Была проведена денежная реформа, в ходе которой имевшие хождение в Афинах эгинские меры были заменены эвбейскими, денежные потоки оживились вследствие разделения мины не на семьдесят, а на сто драхм. И в этом, а точнее, именно в этом, проявился рывок Афин вперед; уже следующее поколение показало, что аттические товары – и не только керамика – завоевали значительное место на мировых рынках.

С окончанием своей общественной деятельности – она продолжалась дольше, чем положенный для архонта год, – Солон вернул народу всю полноту власти. Тот, кто не верил, что Солон отвергнет идею своей тирании, ошибся. Солон на деле оказался человеком, который видел смысл только в практических задачах и для которого вкус власти ничего не значил. Еще менее подобало ему извращать этический смысл своей деятельности, направленной на то, чтобы сделать свободных граждан хозяевами государства. Солон, однако, хорошо понимал, что в силу своего непререкаемого авторитета он, даже не занимая никакой официальной должности, представлял собой властную силу, и поэтому сама его личность была препятствием для самостоятельного применения им же созданных законов. По этой причине он удалился из Афин и отправился в путешествие, какие он, вероятно, предпринимал и раньше. Он побывал на Кипре и в Египте, который греки считали страной чудес. Согласно легенде, ездил Солон и к лидийскому царю Крёзу, с которым у него как будто бы состоялся разговор о том, что есть человеческое счастье. В то время, правда, Крёз уже не царствовал. Предполагают, что Солон путешествовал десять лет, после чего вернулся на родину, а потом до самой своей смерти – как считают, он умер в 559 году до н. э. – проживал в Афинах.

Не только современники, но и позднейшие историки упрекали Солона за отказ от исполнения своего долга, и для такой критики действительно есть некоторые основания. Но сила Солона заключалась не только в том, что он был политиком и деятелем. Его практические достижения проистекали из сознания, широта которого была много шире рамок практического действия. Вообще, это был человек, склонный к раздумьям, и в его размышлениях чувствуется истинная рефлексия. Он умел дистанцироваться от себя и смотреть на себя со стороны, он точно знал границы человеческого существования, также и в том, что касалось отправления общественных должностей. Он был глубоко удручен тем, что всегда человек, если он прикладывает к чему-то руки, подвергает себя опасности и что ему грозит незнание справедливости и тем самым соблазн заносчивости и избыточного накопления. Солон не проявлял склонности к безусловно явной теодицее, он убежден в том, что божественное воздаяние идет тайными путями. Неправедный может избежать божественного возмездия, но оно постигает его потомков. Эта древняя и самобытная вера, в которой индивид и его род неразделимы и представляют собой единое целое, выразительно признается Солоном, хотя он уже видит, что в этом случае приходится страдать безвинным, и он не боится сказать, что человек в его решениях всегда оказывается брошенным на произвол судьбы.

Доброе начало оборачивается своей противоположностью, а ничего не понимающему улыбается удача. Не ведает человек, что сулят ему боги, и является, по сути, несчастным созданием. Здесь, без сомнения, проступает глубокий пессимизм, и когда Ницше просто вторит этому греческому пессимизму, то он в известной степени прав, призывая в главные свидетели именно Солона. Солон лишь учит – и здесь он также стоит за «всех» греков, – что поэтому последствия не обязательно должны быть пессимистическими, но лишь вести человека к покорности судьбе. Солон был полной и широкой натурой, которая в законченном осознании своей величины жила на собственных корнях и воздавала должное любви, детям, друзьям, лошадям, охотничьей собаке и чужестранцам за общим столом. Именно так открылся ему путь к политическому действию, невзирая на все сомнения и угрызения совести, какие он испытывал, как «знающий». Именно так, с полным осознанием своей правоты, убедился он в том, что созданное им право должно – несмотря на сопротивление – соединиться с властью, и чтобы «идея» овладела действительностью отнюдь не благодаря его личности.

Солону было не суждено увидеть всходы посеянного им семени. То, что виделось ему в мечтах, могло воплотиться только по прошествии длительного времени. Потребный для политического самосознания гражданский союз был картиной будущего, нарисованной им, но ни в коем случае не порядком, по которому могли теперь жить безгласные прежде слои народа. Прежде всего, реформы были слишком высоко оценены, если от них ожидали, что они дали основу для образования прочного сообщества и смогли бы его удержать в целости. Для этого им не хватало внутренней законченности, так же как внешней дисциплины. И то и другое могло и должно было проявиться на выборах высших должностных лиц, при которых должны быть выработаны однозначные решения, а меньшинство – безропотно подчиниться большинству голосующих. Но механизм раз за разом давал осечку. Дважды, в 589 и 584 годах до н. э., достичь положительного результата выборов вообще не удалось. В другой раз во время выборов (первого) архонта предшественник не пожелал добровольно освободить место. В конце концов соперники договорились между собой о занятии места архонта. Естественно, не было никаких гарантий, что такой дурной исход невозможен и в будущем, в далекой перспективе.

Корень зла заключался в том, что народ оказался раздробленным на локальные группы и ощущал важность земляческих отношений в большей степени, чем необходимость воспринимать свой долг быть носителями воли целого государственного организма. В то же время знать, против которой, в конце концов, была направлена реформа Солона и от которой никто и не ожидал ее защиты, легко нажила на таком положении политический капитал. При этом, естественно, аристократы и не думали поворачивать колесо истории вспять, но они умело использовали структурные слабости, чтобы поддерживать обстановку в нестабильном, колеблющемся состоянии. Различные знатные семейства образовали в определенных местностях, естественно в тех, где у них были земли и где они пользовались влиянием, группы своих приверженцев, которые саботировали, опираясь на свое единство, правильное течение дел. Следующим шагом было установление того, что вне закона терялась классовая принадлежность человека. Это означало на деле не что иное, как развертывание новой конкурентной борьбы, которая в некоторых местах приводила к исключению из общества целых партий в интересах одной партии или группы. На практике это означало узурпацию власти или начало тирании. И она действительно вскоре явилась.

Местные противоречия обострялись тем, что с ними переплетались хозяйственные и материальные проблемы, а они возникали, и это неудивительно, на горизонте реформ Солона. Наряду с имевшимися с самого начала возможностями, от них отчетливо отграничивались три самостоятельные позиции. Была консервативно настроенная аристократия, которая чувствовала себя стороной, проигравшей Солону, точнее даже, необходимости, которая вынудила доверить ему власть и была привержена старым порядкам. Выразителем позиции знати стал небезызвестный Ликург. Основной силой его партии стали «люди равнины» (педиас), причем имелись в виду пригороды Афин. На посредническую политику Солона отозвался Мегакл, принадлежавший семейству Алкмеонидов, игравшему не раз выдающуюся роль в истории Аттики, он собрал под свои знамена крестьян большой прибрежной равнины (паралии). Нищее мелкое крестьянство, по большей части население гористых местностей, «горцы» (диакрии), держались Писи-страта, который, естественно, был аристократом. Здесь собрались те, кто ожидал большего от Солона и считал свое экономическое положение по-прежнему тяжелым.

Надо, однако, понимать, что эти разделенные силы долгое время находились в состоянии равновесия. Именно это соответствовало общей ситуации, что стихийные страсти, питаемые нуждой и всеобщим возмущением, на некоторое время стихли и не могли служить орудием возбуждения столкновений и стычек. Реформаторская политика Солона, которая, с одной стороны, и без того скомпрометировала себя именно сломом внешнего порядка, с другой стороны, тем не менее, уберегла Афины от колебаний социальной и политической почвы. Так, тирания, которая вскоре явилась, имела прочные предпосылки, и ее господство было подготовлено с недюжинной осмотрительностью и осторожностью. Однако установить ее, впрочем, было не слишком легко. Становление тирании потребовало нескольких попыток, и без одаренности и терпения Писистрата, который возглавил эту атаку, попытка установления тирании, вероятно, так и осталась бы малозначительным эпизодом в истории Аттики.

По своему военному потенциалу Писистрат не мог иметь даже относительного перевеса в силах. Первая попытка государственного переворота вообще заключалась исключительно с целью провести и одурачить противников. Он разыграл спектакль перед народным собранием в Афинах, говоря, что он слабейший из всех троих и что его жизни угрожает опасность. В доказательство он показал народу рану, которую якобы получил в результате совершенного на него покушения. В толпе обнажили оружие. В конце концов Писистрату и группе его сторонников разрешили вооружиться дубинами. Писистрат пользовался большой популярностью у толп черни. В войне против Мегары, которая не закончилась при жизни Солона и продолжала тлеть, имея целью аннексию Мегары, он сильно отличился и захватил мегарский порт Ниссея (которая, впрочем, была вскоре потеряна). Это тоже способствовало его популярности. Так, Писистрату разрешили иметь гвардию, вооруженную дубинами. С ее помощью он овладел бургом Афин – Акрополем и стал таким образом властелином Афин (561 до н. э.). Старый Солон, который давно предостерегал афинян от явной поддержки лицемера Писистрата, опять оказался прав.

Захваченная и удерживаемая таким образом власть была, впрочем, весьма шаткой и не предоставляла засевшим в Акрополе мятежникам большого простора для действий. Эта попытка вообще оказалась возможной только потому, что две другие партии враждовали между собой. Как только объединились две партии, соперничавшие с Писистратом, его власть рухнула как карточный домик. Это случилось через несколько лет после переворота, в 556 году до н. э. Очевидно, Писистрат не оказывал сопротивления, а просто покинул город и бежал на родину. Вторая попытка была произведена приблизительно таким же способом, после чего были созданы предпосылки для реального захвата власти, так как Писистрат заключил союз с Алкмеонидом, который выдал за него свою дочь. Писистрат снова обманул афинян, переодев крупную женщину богиней Афиной, которая и провела его беспрепятственно в Акрополь. И в посрамление Геродота, который сто лет спустя высказывал свое высокое мнение о просвещенности афинян, эти последние, а особенно простой люд, снова клюнули на спектакль, устроенный Писистратом. Однако власть его оказалась слабой и на этот раз, установившись и пав вместе со своими предпосылками. Распад коалиции Писистрата с Алкмеонидом привел к неизбежному падению первого.

Власть Писистрату в полном значении этого слова принесла лишь третья попытка, предпринятая им в 546 году до н. э. Ход этих событий весьма знаменателен для тогдашних возможностей захвата личной власти. На этот раз Афины были взяты с бою в самом обычном смысле этого выражения, то есть в результате вторжения в Аттику вооруженной силы. После второй попытки переворота Писистрат бежал из страны. Однако в чужих краях он не был нищим изгнанником. В его распоряжении находились весьма значительные источники материального свойства; во Фракии он владел копями, на доходы с которых нанял войско. Но это, кроме того, означало, что у «варваров» он обладал локальной властью. В этом, впрочем, не было ничего экстраординарного и необычного. В то время, когда в греческом государстве сильно ослабла личная власть аристократии – которая, впрочем, никогда не была в Греции особенно сильной, – ее властные инициативы находили себе суррогатную замену в негреческих землях. Но это была только одна сторона медали. Другая заключалась в том моральном капитале, которым Писистрат заручился среди своих товарищей по сословию в различных греческих городах, прежде всего среди землевладельцев Эретрии. В благодарность за оказанные им услуги они прислали ему наемников. Эти последние явились из Фив, а также из Аргоса, где у Писистрата были родственные связи, и в меньшем числе из других городов. Некий наксиец по имени Лигдам, так же как Писистрат, изгнанный из своего отечества, но так же, как последний, обладавший не меньшими денежными средствами, выдал Писи-страту вексель под тем условием, что если мятеж в Афинах увенчается успехом, то Писистрат поможет Лигдаму вернуть Наксос.

Вторжение в Аттику не встретило энергичного сопротивления. Когда Писистрат в 546 году до н. э., идя из Эретрии (на Эвбее), высадился приблизительно в том же месте, где позже вступили на греческую землю персы, недалеко от Марафона, то он не встретил там ни одного врага, но зато смог поприветствовать своих старых друзей. Они стеклись к месту высадки из города и из окрестных сельских общин. В афинских органах власти это дело не восприняли с должной серьезностью, рассчитывая на то, что Писистрат удовлетворится тем, что вернется в свой родной округ Браурон и займется своими частными делами. Поэтому в Афинах были крайне удивлены, когда пришло известие, что Писистрат идет на город. Столкновение произошло у одного деревенского святилища Афины близ Паллены. Афиняне дали себя разбить и обратились в бегство, не сделав ни одной попытки собраться с силами. Воля к сопротивлению, и без того не слишком сильная, обратилась в ничто, после того как воины услышали обращение Писистрата – он не будет никого преследовать, если все мирно разойдутся по домам. Опять-таки Писистрату пришлось позаботиться о религиозной легитимации: вопрошатель оракула распространил прорицание о том, что оракул предсказал Писистрату стать властелином Афин. Надо при этом принять во внимание, что у другой стороны вследствие внезапности нападения не было времени для объяснения и согласования.

Итак, тирания в Афинах была установлена военными средствами. Военными же средствами она и поддерживалась. Из толпы своих наемных головорезов Писистрат сформировал лейб-гвардию. Это без обиняков указывало на то, что фундаментом власти Писистрата будет насилие. Перед его применением Писистрат никогда не останавливался и не колебался, если оно, на его взгляд, было необходимым и неизбежным.

Теперь не могло быть и речи о его зависимости от Мегакла или Алкмеонидов. Он заставил их – а также, возможно, и некоторых других – покинуть Аттику, уготовив им такую же судьбу, на какую некогда обрекли его они. Таким образом, с этими событиями для них полное лишение власти было таким же относительным, как в свое время для Писистрата.

Другое мероприятие было еще более грубым и впечатляющим. Вероятно, вскоре после установления своего господства в Афинах Писистрат прибрал к рукам остров Наксос. Афинский тиран передал его своему пособнику Лигдаму, который, будучи, естественно, полностью зависимым от него, обеспечивал Писистрату безопасный тыл. Лигдаму Писистрат отсылал сыновей аттических аристократов, поскольку последние казались ему ненадежными, лишая их свободы и оставляя на Наксосе в заложниках.

Несмотря на все это, Писистрат был далек от мысли строить свою власть на чистом насилии. Оно послужило ему для подавления первого сопротивления и для предотвращения повторения его прежнего опыта. Залог долговечности режима не может опираться на штыки. Писистрат был в достаточной степени умен для того, чтобы понимать это, и успех подтвердил его правоту. Он правил приблизительно двадцать лет до самой своей смерти в 527 году до н. э., а после этого столько же времени у кормила власти находился его наследник.

Политическая концепция Писистрата в точности соответствовала имевшим место отношениям. Античному обществу не надо было навязывать никакой новой формы, но следовало, напротив, сохранить его в прежнем виде. Писистрат подтвердил определенные основные мысли политики Солона и пользовался своей тиранической властью только там, где сохранение прежнего закона выявляло его неспособность к управлению. Его политика потерпела неудачу в том, что с ее помощью не удалось воплотить в жизнь способную к действию систему правления. Это требовало очень многих и неудобных хлопот, но если не считать этого, то власть Писистрата не отрицала и не отказывалась от легальных механизмов власти.

Так же как прежде, проводились выборы должностных лиц, вероятно, с большей тщательностью, чем во многих случаях раньше. Не приходится удивляться тому, что выборы эти были манипулируемыми. «Правление» тиранов допускает на должности только приемлемых для них кандидатов, которые, естественно, будут отправлять должность, следуя воле тирана. Но Афины получили фактически исполнительную власть, то есть то, чего в них не было все последние годы, и никто не мог спорить, что таким способом можно преодолеть структурную непригодность правления, а сил, чтобы вообще убрать его, пока не было в наличии.

Своим острым глазом Писистрат верно разглядел коренные условия своего господства в том простом факте, что аттическое общество еще не созрело для политического самоопределения по модели Солона. Он заметил, что для общества хозяйственно-социальное развитие было более насущным, чем дело Солона, и он укреплял его в этом убеждении. Каждый должен был заниматься исключительно своим делом, а политику оставить на усмотрение Писистрату, окончательные решения по политическим вопросам должны были исходить исключительно от него. Писистрат формально консолидировал государство Солона со стороны социальной благотворительности. Он привлек ссудами на свою сторону мелкое бедное крестьянство, он сберег их время, избавив их от долгих путешествий в городские суды, направляя судей в деревни, а зачастую и сам выезжал туда в этом качестве.

Экономическая и производительная мощь Афин при Писистрате заметно возросла. Экспорт керамики теперь вышел на мировой рынок; он пробивал путь на восток и на запад, на берега Черного моря и в Италию. Качество керамики делало рост экспорта вполне понятным и объяснимым; к этому же времени относятся примеры прославленной росписи по керамике. Восхищающая даже современный вкус роспись ваз из Эксекии возникла и достигла расцвета именно во времена Писистрата. Как и подобает доброму тирану, Писистрат поднял политическую власть до уровня двигателя экономического развития. Общественная рука грандиозными заказами вмешивалась в экономический процесс. Был построен каменный водопровод (эннеакрунос), начато строительство огромного храма Зевса Олимпийского, а в представительском храме длиной в сто футов на Акрополе, в Гекатомпеде, приступили к расширению круглого внутреннего зала. Такие мероприятия, разумеется, требовали больших затрат, но в условиях тирании для этого существовал один выход; от отстраненного от политики человека ждали, что он снесет прямой налог – средство, которое в позднейшие времена стало ненавистным, как позорная, унизительная кабала. Процветание, коим все это определялось, от таких расходов не страдало, но лишь получало несколько иное направление.

Писистрат отлично понимал, что его социальная и экономическая политика сулит и ему самому немалую выгоду. С ее объективным обоснованием совпадала и другая выгода – не интересующиеся политикой широкие народные массы служили опорой тирании. Более позднее политическое сознание использовало для иллюстрации этого положения красноречивый образ: при Писистрате афиняне носили овечьи шкуры, то есть тиран намеренно привязал сельских жителей к их рабочей одежде, чтобы сделать их посмешищем в городе и отравить им удовольствие от его посещения; такая практика широко применялась многими тиранами, так как нечто подобное рассказывают и о других тиранах. Однако такое отношение в те времена не вызывало у населения никаких обид и чувства неполноценности. Позитивное чувство признательности оказывалось сильнее. Эпоха Писистрата и позже рассматривалась как счастливые времена. При этом использовались самые превосходные степени сравнения, ибо век Писистрата пытались называть золотым веком человечества или временами Крона. Даже сегодня невозможно обойти утверждение о том, что деятельность Писистрата имела полное право претендовать на «истинность» в отношении ее исторической необходимости и осмысленности. Если отвлечься от неоднозначности его политики, то можно сказать, что она явилась продолжением Солоновых начал, и не следует считать фарсом тот факт, что он, например, предстал однажды перед судом ареопага в связи с тяжким уголовным обвинением как обычное частное лицо. То, что не всякий принимал такие жесты за чистую монету, и прежде всего те представители аристократии, которые против воли подчинились его режиму, вполне понятно и оправданно, но этому жесту было нечего противопоставить. Между тем вскоре после прихода к власти Писистрату уже не надо было с таким пылом выступать против этих кругов, как это было в самом начале его правления. Представители аристократии плохо ли, хорошо ли приспособились к ситуации или если не могли этого сделать, то отправлялись в добровольное изгнание.

К последним принадлежал и «старый» Мильтиад, основавший собственное царство на полуострове Галлиполи и только благодаря этому вошедший в анналы позднейшей истории.

Солон хотел создать аттического «гражданина». Писистрат должен был отказаться от этой мысли. Однако ему не пришлось отказаться от возвышения сознания афинянами себя как единого целого. Эту цель он имел в виду за много лет до начала своей тирании. С 566 года до н. э. в Афинах справляли самый большой и торжественный праздник, традицию которого заложил именно Писистртат, – Панафинеи. Это – без сомнения, религиозное – празднество было придумано для того, чтобы жители Аттики ощутили себя принадлежащими к афинскому обществу. Локальных праздников, посвященных Афине, было и до этого великое множество, но они ничего не значили для укрепления аттической и афинской общности. Только на Панафинеях, всеобщем празднестве в честь Афины, все население собиралось в городе.

Представление отличалось небывалой пышностью и красочностью. Каждый год, в начале лета, богине шили новое искусно вытканное одеяние, которое через весь город несла на Акрополь процессия, состоявшая из высших должностных лиц Афин и Аттики, жрецов, военачальников, представителей общин, а позже и представителей союзных городов. Апофеозом празднества становились состязания, какими их знали по великим эллинским праздникам – так же как и эти последние, состязания устраивались с четырехлетними интервалами и тоже включали в себя соревнования в поэзии и спортивных упражнениях. В рамках этого праздника при сыне Писистрата начали читать Гомера. С тех пор Панафинеи стали центральным праздником афинского государства. На знаменитом фризе храма Парфенона изображена грандиозная процессия. Еще более впечатляет нас другой введенный Писистратом праздник: и здесь тоже у него были прообразы в сельских местностях, так называемые «деревенские дионисии». Но с правления Писистрата начали проводить и городские дионисии. Прежде эти празднества устраивались в честь Диониса из общины Элефтер, Диониса Элефтерийского, святилище которого позже было перенесено в Афины, и, таким образом, праздник стал общеаттическим. Для того чтобы напомнить о происхождении праздника, на нем каждый раз повторяли картину всего культа. Здесь также устраивалась процессия (пампе), но самой важной частью все же были мусические представления – комедия и трагедия. Корни этого празднества берут свое начало во времена Писистрата, и уже тогда, в ту эпоху, своеобразие художественной прелести и весомость поэтической традиции придавали всему действу необыкновенную притягательность. И если Писистрат был озабочен укреплением афинского самосознания, то, видимо, явились и встречные силы, которые подхватили его начинания и которым повсеместно было предоставлено слово. Составление истории основания Афин, которая осветила достигнутую нынешнюю историческую ступень и поместила в центр истории Тесея, как именно аттического героя (каковым он исходно не являлся), – это тоже результат действия тех сил, и результат немаловажный.

Режим личной власти Писистрата, с одной стороны, заменил собой автономное волеизъявление граждан государства, с другой – внес несомненный вклад в то, что политический союз и дальше продолжил приобретать образ и наполняться содержанием. Характерно, что это убеждение подкрепляется и выявляется увеличением чеканки монет, проводимой под знаком увеличения объема торговли. Писистрат не только не пренебрег тем, чтобы украсить аттические монеты специальными символами, он вообще раз и навсегда установил образец монеты, на сторонах которой чеканились отныне изображения богини Афины и ее священной птицы – совы. Так далеко в этом деле не заходил еще никто. Ведущие знатные роды Аттики получили в то время право чеканить на монетах свои фамильные сигнатуры. Как только являлся случай скрыть частную инициативу под личиной государственности и тем самым обогатить последнюю, Писистрат немедленно хватался за такую возможность. Разумеется, такие замыслы имели свои определенные границы. Ловкость, с какой Писистрат плел внешнеполитические связи и отношения, – нить, ведущая в Наксос, с помощью Лигдама, в конце концов, протянулась до Самоса и его тирана Поликрата, а дружеские отношения афинский тиран поддерживал с Фессалией и Македонией – и даже делал территориальные приобретения, которые прочно связывались с ним самим и его семьей, в то время как затраты списывались на счет аттического государства. Так, например, Сигейон на Дарданеллах, за который Афины боролись в течение десятилетий и которым наконец в результате борьбы с Митиленами (на Лесбосе) удалось овладеть Писистрату, официально не стал владением Афин, а стал собственностью Писистрата, который доверил его управление своим сыновьям.

В правлении обоих сыновей Писистрата, Гиппия и Гиппарха, продолжился курс, начатый их отцом. Не было никаких поводов отклоняться от основ, заложенных отцом. Вероятно, в некоторых частностях сыновья были еще более либеральными, нежели Писистрат; может быть, они разрешили вернуться на родину Алкмеонидам, а Клисфену, в знак примирения, позволили стать архонтом. Прежде всего осознанно в жизнь программу отца проводил Гиппарх. Мысль дополнить представления Панафиней чтением Гомера пришла в голову именно ему. Власти он желал придать форму мудрого наставления людей. По его распоряжению на улицах устанавливали камни с нравоучительными изречениями типа: «Не обмани друга!» или «Пусть тебе всегда сопутствуют справедливые мысли!».

Диссонансы время от времени случались, но они носили случайный характер. У младшего брата Фессала случилась ссора с одним молодым человеком по имени Гармодий; причиной ссоры стала отвергнутая любовь. Фессал отплатил за это грубым оскорблением семейства Гармодия, чью сестру он осрамил, отказав ей в праве участвовать в шествии по случаю Панафиней. Но решение отплатить за нанесенное оскорбление привело к заговору, душой которого стал Аристогит, старший друг и любовник Гармодия, следствием заговора неизбежно должно было стать свержение тирании. В ходе исполнения заговора предполагалось убить Фессала во время аккламаций, а потом поднять мятеж. Панафинеи не только предоставляли благоприятную возможность провести это мероприятие, но и предполагали наличие в процессии множества вооруженных людей. Рассчитывали на спонтанное действие, сигналом к началу которого должно было послужить само покушение, к тому же организаторы заговора надеялись на скрытую готовность народа к мятежу.

Однако все предприятие потерпело полную неудачу. По недоразумению жертвой покушения вместо Фессала пал Гиппарх; но независимо от этой ошибки поднять мятеж не удалось, и не в результате недоразумения, а вследствие отсутствия подготовленного революционного настроя. Гиппий ни на мгновение не выпустил из рук бразды правления, лейб-гвардия осталась хозяйкой положения, граждане тотчас были разоружены – так оставалось и в дальнейшем. Гармодий и Аристогит были, естественно, убиты. Им так и не суждено было узнать, так как они были убиты в полном сознании неудачи мятежа, что позже им будут воздавать почести, как славным тираноборцам. До уровня героических идеальных фигур их возвысила не историческая правда, а патриотическая легенда, которая продолжает жить в популярных изложениях истории, несмотря на то что историки Геродот и Фукидид давно заметили и исправили эту ошибку. Но очень скоро в Афинах, уже в конце VI века до н. э., была установлена статуя тираноборцев (работы Антенора), которую после ее утраты (вследствие занятия Афин Ксерксом) заменили другой, известной нам статуей работы Крития и Несиота. Во время застолий афиняне пели популярную застольную песню (сколион):

Вполне понятно, что после убийства Гиппарха политический климат в Афинах резко ухудшился. Гиппий, который теперь один правил городом и государством, чувствовал себя неуверенно и стал придерживаться более жесткого курса. Это привело к жестоким преследованиям, заставившим многих искать спасения на чужбине, главным образом представителей знатных аристократических родов. Самое позднее, именно тогда Алкмеониды снова оказались в изгнании. Для своей более надежной защиты Гиппий укрепил портовый городок Мунихию. Мероприятия возымели успех. Режим не был потрясен в своих основах, опасности противостояния ему не существовало. Афиняне остались мирными подданными, подтвердив тем самым, что внутренний процесс брожения, как это отчетливо показала авантюра Гармодия, ни в коем случае не созрел для взрыва. Тирания получила шанс просуществовать еще некоторое время.

Однако падение ее состоялось раньше, чем можно было предполагать исходя из ситуации. Разумеется, это свержение было осуществлено не какими-то тайными силами, а произошло в результате военного вторжения, осуществленного Алкмеонидами и их предводителем Клисфеном, энергичным и весьма изобретательным человеком. Поначалу он предполагал достичь цели нападением политических изгнанников на Аттику, то есть свергнуть тиранию тем же способом, каким ее когда-то установил Писистрат. Правда, он действовал более методично и не рассчитывал на то, что с первой же попытки переворота власть сама упадет к нему в руки. Поэтому Клисфен сначала укрепился на границе Аттики, для чего превратил маленький городок Липсидрион в крепость, где к нему немедленно присоединились несколько последователей из Афин.

Такая картина была типична для греческого государственного мира не только тех, но и более поздних времен: внутренняя оппозиция бежит из страны, вооружается и возвращается назад, занимает часть государственной территории и оттуда начинает военные действия и борьбу с господствующим режимом. Но никакая предусмотрительность не смогла на этот раз привести мятежников к желанной цели. Гиппий ликвидировал гнездо сопротивления, и эмигранты были снова вытеснены из страны, понеся немалые потери. Павшие позже, так же как Гармодий и Аристогит, восхвалялись в застольных песнях, как герои свободы.

Этот опыт послужил Клисфену наукой. Собственных сил афинского общества было для достижения цели, как выяснилось, явно недостаточно. Клисфен завоевал на свою сторону дельфийское жречество щедрыми материальными пожертвованиями. Вместе с родственниками он предпринял строительство нового храма и украсил его на свои средства намного более пышно, чем это планировалось; пифия указала на спартанцев, которых якобы очень печалила тирания в Афинах. Этот – вероятно, высказанный в виде прорицания оракула – совет вовсе не был таким странным, каким он мог показаться с первого взгляда. В то время Спарта действовала в благоприятном направлении, будучи принципиальной противницей тирании, боровшейся с ее проявлениями в своей международной политике. Правда, в данном случае спартанцев можно было поймать на слове, так как до тех пор они поддерживали дружеские отношения с Писистратом и его наследниками. Но эти размышления преодолел царь Клеомен, в то время неоспоримо ведущий спартанский политик, очевидно не без задней мысли о том, что устранение Писистратидов приведет к желательному для Спарты ослаблению Афин. Клеомен обладал натурой Макиавелли, в чем и сам напоминал тиранов, и понимал толк в политических расчетах. Однако это задуманное Клисфеном мероприятие сначала, при первой попытке потерпело неудачу. Спартанцы не хотели вкладывать в предприятие больших средств и поэтому послали на помощь Клисфену небольшой отряд партизан, которые, внезапно высадившись перед Афинами, должны были врасплох напасть на противника. Гиппий сумел противостоять этому удару, усилив свое войско пришедшими к нему на подмогу фессалийскими всадниками (он находился в дружеских отношениях с правящей фессалийской династией).

Тогда Клеомен был вынужден сам поспешить на поле битвы. Это третье нападение наконец привело к цели, разумеется не только за счет превосходства в военных силах; неблагоприятные обстоятельства ослабили позиции имевшего неплохие шансы на успех – в то время спартанцы, как, впрочем, и все греки вообще, ничего не понимали в осадах – окопавшегося в Афинах Гиппия. После добровольного ухода писистратидов в Сигейон Клеомен наконец овладел положением; Афины были свободны (510 до н. э.).

Это утверждение, конечно, не вполне соответствует действительности. Лучше было бы сказать, что теперь могли бы сбыться ожидания того, что Афины смогут стать свободными. На самом же деле за этой победой последовала новая драма, которая, как и предшествовавшая ей, продолжалась еще пару лет, до того, как освобождение от тирании стало свершившимся фактом.

Внутреннее положение в Афинах никоим образом не прояснилось после падения и устранения тирании. Это не может удивить никого, кто изучал эти десятилетия афинской истории. Как будет развиваться дальше внутренняя политика, которая искусственно сдерживалась Писистратом на протяжении почти сорока лет? Клисфен представлял позицию или точку зрения своего отца Мегакла, которого пятьдесят лет назад призвали, исходя из принципов Солона. Но Мегаклу помешали своим сопротивлением другие политики. Казалась в связи с этим оправданной надежда на то, что за долгое время господства тирании эти противоречия сгладились. Но этого не случилось. Под водительством Исагора собралась группа воинственных ультрареакционеров, которые хотели не только вернуться к порядкам до Солона, но и свести власть аристократии к господству тщательно подобранных представителей немногих знатных родов. Эта мысль не была лишена внутренней логики. Если этой цели добивались, то, значит, ранее ее не удавалось достичь другими средствами. Непрерывная аристократическая традиция осталась в прошлом. На место господства знати вообще могла явиться только власть их ограниченного числа – по подсчетам Исагора, их должно было быть триста. На языке позднейших теоретиков государства это назвали вырождением аристократии в олигархию. Генетическое изменение, но еще не оформленное развитие было провозглашено Исагором.

Отсюда явилась вторая фаза революции. Обе партии вцепились друг в друга. Дело дошло до открытого военного столкновения. Исагор, естественно, оказался в меньшинстве и был вынужден искать помощи за границей. Он нашел ее в Спарте у Клеомена. Этот последний, без ущерба для своего содействия, тем не менее не был вполне согласен с течением дел и событий и после личного ознакомления с ситуацией в афинских отношениях вынес и это вполне оправданное заключение, что мобилизация сил, стоящих за Клисфеном, не слишком благоприятствует позициям Спарты в Греции. Поэтому он с большой симпатией отнесся к предоставленной возможности посадить в афинское седло более слабый режим, которому с необходимостью придется в будущем опираться на помощь Спарты. Не меньшую симпатию вызывал у Клеомена консервативный курс, который проводила бы партия Исагора. Разумеется, реальное исполнение плана оказалось сложнее, чем это казалось и думалось вначале.

Попытка морально подорвать положение Клисфена намеками на его вину в убийстве, взятую на себя Алкмеонидами после уничтожения Килона, не удалась. Посланник Спарты – сам Клеомен к тому времени уже покинул Афины – буквально вынудил Клисфена к бегству, но сторонники последнего сумели удержать свои позиции. Опираясь на небольшое войско, Клеомен был вынужден лично вмешаться в дело. Это привело к открытой гражданской войне в Афинах. Семьсот семейств сторонников Клисфена были вынуждены отправиться в изгнание, а Исагор и его люди заняли Акрополь. Но враг не был разбит и не сложил оружие. Противник выдержал удар, а Клеомен и Исагор пали жертвой собственного тактического превосходства. Крепость, из которой они собирались править Аттикой, сама стала причиной их падения. Неожиданно для себя они оказались в положении осажденных и должны были благодарить судьбу за то, что им предложили беспрепятственно покинуть Афины. Против афинян, поддержавших мятежников, были начаты судебные преследования, завершившиеся многочисленными смертными приговорами. Изгнанники, и среди них Клисфен, получили возможность вернуться.

Но тем не менее кризис все равно не был преодолен. Клисфен не без основания опасался спартанского реванша и решился на отчаянный шаг. Так как он знал, что Спарта находится в напряженных отношениях с персами, он решил искать защиты у последних и направил афинских посланников в Сарды, в резиденцию лидийского сатрапа. В свете недавних угроз Афинам со стороны Клеомена они были готовы на любое унижение и на номинальное признание персидской гегемонии символическим принесением воды и земли. По возвращении послы, разумеется, объявили, что тучи, нависшие над Афинами, рассеялись. Однако послы были тяжко скомпрометированы, их соглашения были дезавуированы и признаны ничтожными. Тем временем Клеомен вторично предпринял попытку военной интервенции и снова появился в Аттике, на этот раз во главе более многочисленного войска. Однако главные силы он составил из союзников спартанцев; из них, вследствие своего несогласия с его политикой, коринфяне отказались подчиниться Клеомену; и когда в рядах самих лакедемонян на сторону коринфян стал другой царь, Демарат, то все предприятие рассыпалось.

Наконец, несмотря на такие трудности, Клисфен вышел победителем из этого противостояния. Стабильность аттического государства исходя из полученного опыта находилась не в лучшем состоянии. Отсюда Клисфен сделал вывод, что на будущее надо принять меры предосторожности. Было установлено, что автономная гражданская община является скорее программой на будущее, нежели действительным явлением и что ее разделение на политические группировки будет определяться не существом интересов и точек зрения, а связями народа с различными аристократическими семействами. И наконец, смущение и беспорядки, посеянные Исагором, продолжали действовать, так что даже самая ошибочная политика могла обрести мощный резонанс. Однако очень скоро выяснилось, что с этой стороны бояться уже нечего. Весьма удивительно (как нам должно сегодня казаться), что вполне весомым было то, что Писистратиды сохранили большое и значительное число последователей. Несмотря на угрозу тяжкого наказания за тиранию – эта неукоснительная точка зрения аттического законодательства была создана и утверждена Клисфеном, если она не восходит к самому Солону, – воспоминания об эре тирании отнюдь не у всех были связаны с однозначными стигмами. Правда, сыновья Писистрата были изгнаны, но из более дальнего окружения тирана оставались и другие представители его семейства, прежде всего знаменитый Гиппарх, сын Харма, который обладал влиянием, достаточным для того, чтобы в 495 году до н. э. даже стать архонтом. Эти заботы послужили причиной создания впоследствии одного примечательного и странного учреждения.

Был установлен рутинный порядок, согласно которому ежегодно проводилось голосование по поводу того, нуждается ли государство в остракизме, то есть голосование по поводу политиков, чья деятельность грозит нарушить спокойствие государства. Если голосование давало положительный результат, то в ходе повторного опроса проводилось расследование деятельности такого лица. По мысли Клисфена, такими политиками могли быть только люди, так или иначе подозреваемые в тиранических склонностях. На деле же, однако, речь шла о решении противоречий между соперничавшими многочисленными политиками, и вскоре эта процедура стала на вполне законных основаниях применяться в тех делах, когда и речи не могло быть о тираническом перевороте. Тот, кто получал наибольшее количество голосов, написанных на черепках (остраконах), должен был на десять лет отказаться от всякой политической деятельности, для чего был обязан покинуть страну. Первой жертвой этого изобретения в 488 году до н. э. стал тот Гиппарх, для которого, вероятно, и вводили новый закон.

Основополагающей мыслью политики Клисфена было поэтому сделать гражданское сообщество устойчивым к традиционным притязаниям знати на ведущее положение в государстве, и никак иначе, как путем всеобъемлющих органичных мероприятий, которые и считаются Клисфеновым законодательством. Эта реформа фил стоит в более широком контексте развития греческой государственности, ибо упразднение старых родовых фил и замена их филами территориальными образует основное движение стремления избавиться от старого аристократического государства. Но нигде эта задача не решалась так радикально и, кроме того, оригинально, как при Клисфене. Его опыт был в особенности впечатляющим в связи с тем, что нельзя забывать о том, что Афины в этом отношении сильно отставали и все же оказались в состоянии одним ударом не только наверстать упущенное, но и поставить перед собой грандиозную цель в совершенно суверенной манере.

Личное положение аттического гражданина определялось принадлежностью к фратрии и филе. Фил было четыре. Решающее слово в этих организациях принадлежало знатным родам, и несамостоятельность и зависимость гражданина по сравнению с положением аристократа отчасти была обусловлена этим древним институтом. Клисфен полностью упразднил филы, при этом персональный реестр граждан был теперь основан на делении на общины, или демы. Общинами стали называться отдельные аттические населенные пункты. Как таковые, эти населенные пункты существовали и ранее. Но в таком качестве они были конституированы далеко не везде. Поэтому реформа Клисфена с самого начала была идентична проведенному упорядочению общин Аттики. Вся страна была разделена на отдельные общины, как в городе Афины, так и за его пределами. Каждый афинянин был приписан к тому дему, на территории которого он проживал. Следствие заключалось в том, что отныне появляются граждане, которых никто раньше не знал, так как они подчинялись волевым решениям соответствующих инстанций, а не «проводились» через собрания. Такое положение касалось некоторых лиц, получивших гражданство при Солоне. Вполне возможно, что при принятии нового административного деления феты, или пролетарии, также получили полноценное гражданство, поскольку при Солоне они не получили гражданских прав, о чем говорит вероятность (но, к сожалению, не наши источники). С этих пор каждый афинянин называл себя не в соответствии с родовой принадлежностью, а по принадлежности к определенной общине. О родовых связях говорило только имя отца, прибавляемое к имени.

Уже одно только это мероприятие провело жирную черту между прошлым и настоящим. Однако эта мера получила свое продолжение для предотвращения попыток старых фил распространить свое влияние также и на новые административные единицы. Те старые филы, хотя они и не сохранили свое прежнее содержание, их политическое коварство заключалось в их власти, проводимой знатными семействами, а эти последние в определенных условиях доминировали, и не представляло поэтому большого труда при объединении многих общин проложить одной из старых фил путь к возобновлению прежнего влияния. Но Клисфен поставил на пути такого развития событий надежный заслон. Объединение многих демов не приводило к образованию замкнутых конгломератов, а вылилось в появление объединивших их административных единиц – которые тоже назывались филами, – состоявших из демов, находившихся в самых разнообразных местах. Некоторые демы принадлежали к области города, другие к области побережья, а третья группа к внутренним территориям (асти, паралла, месогея). Так как существовало десять фил нового образца, то им должны были подчиняться тридцать мелких участков земли с многочисленными демами, и каждый такой участок делили на десять таких округов. Это приводило к такому рассеянию демов, что при таком их территориальном распределении они не могли соответствовать каким-то определенным старым филам, что исключало доминирование в них представителей знатных родов. Если воспользоваться древним административным термином, то эти тридцать округов можно назвать «третями» (триттис), в то время как из трех таких округов формировалась одна фила, распадавшаяся на три трети.

Для того чтобы это хитроумное и настолько же сложное нововведение могло достигнуть своей цели, оно с необходимостью было должно соотноситься с институциями политического законодательства. Во-первых, исходя из такой необходимости солоновский совет четырехсот, так же как народное собрание, стал ведущим органом. Каждая фила ежегодно направляла в совет по пятьдесят своих членов, и, таким образом, численность совета возросла до пятисот человек, и, кроме того, каждая фила направляла своего стратега в совет стратегов, численность которого, следовательно, составляла десять человек. Число присяжных, которые вместо народного собрания на своих коллегиях – начиная с Клисфена (хотя наши источники приписывают это нововведение Солону) – выносили правовые решения, в каждом случае в точности соответствовало числу фил. Клисфен также сделал все, чтобы обеспечить функционирование нейтрального механизма, который не давал бы простора для личных манипуляций. Но в этом месте афинское законодательство предусматривает еще одно существенное дополнение, которое особенно ярко выдает дух его изобретателя (хотя в наших отнюдь не достаточных источниках Клисфену отказано в этом нововведении): использование жребия при назначении людей на общественные должности, например, это касалось членов совета и собрания присяжных (гелиайя).

Законодательная политика Клисфена есть продолжение политики Солона. Эта политика имела приложение там, где осуществлялась повседневная практика. В этом смысле Клисфен – это Солон, доведший до конца свою реформу. Но, вероятно, сам Солон пришел бы в ужас, если бы все эти нововведения ему представили как творения его собственного духа, и вряд ли понял и оценил то расстояние, какое отделяло его от Клисфена. У Солона были совершенно иные взгляды и убеждения. Он верил, что человек, если только дать ему простор, будет собственными силами и по собственной воле творить справедливость и добро. Солон был убежден, что высокий моральный дух человека должен стать коллективным достоянием. В основе Клисфен не подвергал эту точку зрения сомнению, но абсолютно не верил в то, что внутренняя направленность аттического гражданского сообщества может иметь успех сама по себе, и поэтому законы должны по необходимости иметь регулирующую силу. Клисфен желал заполнить пробелы, имевшие место в институциональных механизмах, и там, где человек не справлялся с исполнением закона самостоятельно, ему на помощь должен был придти абсолютно точный закон, безлично и анонимно регулирующий соответствующие отношения.

Солон, так же как и Клисфен, стоял у колыбели классического афинского государства, и последний немыслим без первого; может быть, логика созданного Солоном положения вещей потребовала прихода такого человека, как Клисфен. Однако, несмотря на это, будущее Афин поставило под вопрос, какое именно наследие было образовано прежде всего, и, возможно, ответ на этот вопрос был уже предрешен самим ходом событий.

Хотя в поздних Афинах о значении Клисфена в аттическом законодательстве существовало ясное и отчетливое представление, все же в отдельных деталях Афины уделяли мало внимания его облику и ходу событий. Его внутриполитическая деятельность давала свои плоды многие годы до самого конца столетия, но так ли это, можно только предполагать. Напротив, было ясно показано, что Клисфену власть не упала с неба, ему приходилось за нее бороться, традиция также указывает на его многочисленных сторонников и последователей. Это, естественно, справедливо, как известно и справедливо то, что он хотел укрепить и обезопасить свои позиции и мог что-то обещать своей политикой только в силу ее материальной весомости и необходимого резонанса. Разумеется, что уже классический историк VI века до н. э. Геродот резко упростил это отношение (чем вновь сорвал аплодисменты современной науки). Политика Клисфена имела в виду лишь одно – сделать из народа надежную клиентелу. Но такой прагматизм ни в коей мере не позволяет объяснить изобретательную фантазию, какую столь незаурядно проявил Клисфен, и еще меньше этот подход пригоден для того, чтобы отыскать место, которое занимает Клисфен в образовании и формировании афинского государства.

Как нам равным образом открывает Геродот, V век до н. э. также ощущал потребность осветить этот горизонт, но этот век обратил меньшее внимание на внутреннюю форму аттического общества, чем на тот факт, что изгнанием тирана обрели жизнь свободные Афины и с тем началась историческая фаза, которая достигла своего наивысшего расцвета спустя два следующих поколения. Ближе к истине находится та точка зрения, что самосознание и сила, отличавшие классические Афины, стали результатом их освобождения от тирании. Афины возвысились в своем величии после устранения тирании, так как до этого были вынуждены склонять перед ней голову, а в труде на господ мужчины Афин утратили способность развивать в себе мужество и отвагу и потому плохо вели себя в сражениях, но потом им было внушено новое движение, и каждый индивид смог испытать радость от возможности взяться за дело, засучив рукава.

Такая смесь заблуждений и истины имеет странный оттенок. Действительно, аттическая внешняя политика того времени добилась значительного успеха. Среди союзников Клеомена находились во время его последнего вторжения в Аттику беотийцы и халкидийцы (с Эвбеи). Этим последним Афины запомнили причиненное нападением зло и после того, как вражеская коалиция распалась, напали на них в их отечестве. Хотя Халкида получила помощь от Беотии, это не спасло ее от полного разгрома. Но военным поражением дело не ограничилось. Правящей в Халкиде знати, «жирным», пришлось очистить плодородную Лелантийскую равнину, уступив ее Афинам, а Афины послали туда колонистов, на аттическом наречии «получателей клеров» (клерухи). Это был действительно невиданный доселе и в своей отдельности анахронистический пролог более поздней аттической экспансии; ибо истинное собственное положение Афин ни в коем случае не подтверждало то благоприятное впечатление, которое оставило по себе это блестящее предприятие.