Беренис вышла из своего дворца и залюбовалась открывшимся видом гор, долин в тумане на фоне голубого неба. Вид отсюда был по-настоящему прекрасен и напоминал театральную декорацию. Сразу перед ней лежали глубокие тени, отбрасываемые неясными очертаниями Храма и его обнесенными стенами дворами, а за ними простирались высоты и бесконечные дали. Ее бабушка выбрала очень подходящее место для строительства дворца именно здесь, на возвышенной окраине Иерусалима. Само пребывание в нем обновляло душу. В стародавние времена все эти возвышенные места считались заселенными богами, но это было так давно, когда люди верили в многобожие и не знали Яхве.

Воздух – чист, прохладен и сладок, как вино, каким он часто бывает в Иерусалиме в ранние часы утра. Погода здесь редко портится.

Вот уже пятнадцать лет, как Симеон и Беренис взяли в привычку проводить самые жаркие месяцы года в Иерусалиме, спасаясь от влажной жары озерного котла в Тиберии. Мало-помалу Беренис полюбила и почувствовала этот город. Со всей своей холодностью и различными запретами, с этими каменными улицами, мрачными стенами, мощными каменными лестницами и брусчатыми дорогами этот город нес в себе замысел и эмоции, был живым в своем собственном, только ему присущем смысле. Он не был мягким, прозрачным, тропическим, как Тиберий, не был и математически распланированным, как Кесария. Иерусалим строился хаотически в течение многих и многих лет. Его улицы извивались, загибались, переходили в тоннели. Стены шли параллельно, вперемежку новые и старые. Новый город перемежался со старым. Вокруг только камень, и никаких скульптур, никаких красок. Беренис вспоминала, когда впервые увидела Афины и поразилась невероятному, живому, колеблющемуся разноцветью города. Стены синего, желтого, зеленого, горячего красного цвета, и нигде нет белых камней, все покрашено, все скульптуры расцвечены настолько искусно, что иногда по ошибке их можно было принять за живую плоть. Но здесь, в Иерусалиме, камень оставался в своем естественном виде. Кирпич, серый гранит, красный и желтый мрамор, синий песчаник – весь этот разнообразный холодный, натуральный камень становился живым только в лучах вечернего солнца или утреннего рассвета. Весь город существовал ради единственной цели, не как Рим, чтобы править миром, не как Афины, чтобы вызывать зависть всего мира и оплакивать дни, которые никогда не вернутся, не как Александрия, как источник богатства и знаний, а для того, чтобы стать опорой Храма Яхве. Каким-то странным и неуловимым образом город отвечал своему предназначению. Даже Симеон, никогда не испытывавший теплых чувств к Иерусалиму, признавался, что он ассоциировался у него со скамеечкой для ног Всемогущего. Сама же Беренис, гуляя по городу, всегда чувствовала это.

И ей нравились его улицы, подъемы и спуски, горы, на которые приходилось карабкаться к небу со странным стеснением в груди, затрудненным дыханием, особенным для Иерусалима. В течение многих лет утренние и вечерние прогулки по улицам Иерусалима превратились в ритуал для нее и Симеона. Им нравились такие прогулки. Шли годы, и в чреве Беренис не зародилось новой жизни. Ей не случилось забеременеть от единственного в своей жизни любимого мужчины. Поэтому Беренис и Симеон заменили друг другу своих нерожденных детей. Они становились все ближе и ближе друг другу, даже не осознавая этого. Когда супруги прогуливались рука об руку, люди смотрели на них и одобрительно кивали.

И этим утром он должен был быть с ней, но в предрассветный час собралось срочное заседание Синедриона. Посыльный пришел за Симеоном, когда еще было совсем темно. Беренис тоже проснулась, увидела его темную, бесформенную фигуру в ночи, затем почувствовала его поцелуй и услышала шепот, предупреждавший, что он должен идти. «С Богом, со Всемогущим», – напутствовала она мужа. Супруги знали, что означает этот утренний вызов. Отец Симеона, патриарх дома Гиллеля, вот уже год как скончался, сын Гиллель был теперь главой дома. Один из братьев – либо Гиллель, либо Симеон – должен был стать носителем титула «наши» – владыки. В древности он переводился как царевич, однако теперь присваивался человеку, избираемому председателем Совета семидесяти одного, или Великого синедриона Израиля. Отец Симеона был первым владыкой. Но сегодня в Совете шла война между домами Шаммаи и Гиллеля. Победа или поражение? Или Гиллели просто сложат оружие? Сегодня в предрассветных сумерках они собрались снова, и Беренис пришлось отправиться на прогулку одной.

Старый привратник Шупа поклонился ей.

– Утро будет добрым для нас, – сказал он, – или мне так кажется, госпожа.

– Как будет угодно Богу, – кивнула Беренис.

«Утро будет добрым», – подумала Беренис. Так много дней начиналось с такого утра, даже несмотря на все мировые невзгоды. То были добрые годы, легкие годы, которые протекли и оставили лишь ощущение тепла. Постарела ли она? И исполнилось ли ей уже тридцать восемь? Рука сама потянулась погладить кожу. Плоть ее была упругой. Несколько дополнительных килограммов прибавились к бедрам и бюсту, но тело все еще оставалось плотным и сильным, груди круглыми и высокими. В темные моменты жизни (она никогда не сбрасывала их со счетов) Симеон говорил ей: «Разве стоит, любимая, бояться наступающей старости под оком Всемогущего?» Во времена своей волшебной молодости она говорила себе: «Разве можно позволять себе такие мысли в такой ясный и чудесный день, как наступивший?»

В такой день хочется жить, ощущать вкус и запах жизни, и сегодня Беренис чувствовала прилив сил. Жизнь кипела в ней с того момента, как она открыла глаза и начала одеваться. Она надела светло-голубую рубашку (этот цвет ей полагался как носителю крови Аарона) и горчично-желтое платье. Рыжие волосы, все еще без единой седой пряди, перехватывал шитый золотом чепец, прибавляя ей роста. Единственным украшением оставалась бриллиантовая заколка на груди.

К тому моменту, когда она подошла к огромному рынку Верхнего города, который с одной стороны охватывал дворец ее прадеда, а дальше стояли дома зажиточных и благородных иудеев, город уже оживал, начиналось уличное столпотворение, и не меньше десятка мужчин и женщин останавливались, чтобы приветствовать ее. На площадь вышла утренняя смена римского караула, направлявшегося в район Храма, – двадцать легионеров, воин со штандартом, офицер и музыкант, периодически дувший в длинный прямой рог – тубу. Среди атрибутов римской оккупации, ненавидимых евреями, туба занимала не последнее место.

Беренис пересекала площадь, не обращая внимания на римский отряд, словно его и не существовало в помине. Но на середине пути она услышала, как центурион отдал приказ своему подразделению остановиться и принять стойку «смирно». Затем, оставив караул стоять в центре площади, центурион подошел к Беренис, низко поклонился и представился, назвав свое имя – Каспер Вентикс. Он сообщил, что видел ее уже три раза и настолько очарован ею, что не смог не воспользоваться предоставившейся сегодня возможностью, чтобы лично не познакомиться. Пользуясь случаем, он обронил, что приходится родственником императору Нерону (по браку, а не по крови, причем дальним, хотя все-таки родственником). Это был молодой мужчина, лет тридцати, симпатичной наружности, почти на три дюйма ниже Беренис.

– Ну вот ты и познакомился со мной, – холодно кивнула Беренис.

Центурион обратился к ней на плохом арамейском. Она ответила на безупречной латыни. Каспер перешел на латынь и не намного лучше, чем на корявом арамейском, объяснил, что стал ее обожателем.

– И чем ты восхищаешься? – задала вопрос Беренис. – В Иерусалиме есть чем восхищаться. Прежде всего нашими манерами, которые к тому же достаточно просты. Мы не досаждаем своим присутствием незнакомым людям.

Она повернулась к нему спиной и пошла. Молодой офицер постоял некоторое время и вернулся к своим солдатам. Те снисходительно улыбались. Он обругал их, рявкнул необходимые команды и продолжил движение. «Всему свое время», – успокоил римлянин себя.

Беренис шла в сторону широкой лестницы, ведущей от Верхнего рынка в Нижний город. Мимо двигался поток водоносов, продавцов свежих овощей и древесного угля. Мужчина, ранее наблюдавший за ее встречей с центурионом, тоже пересек площадь и теперь шел нога в ногу с ней. Это был высокий, приятного вида молодой человек, еще не достигший и тридцати лет. Его отличали широкая кость, орлиный нос с высокой переносицей, коротко остриженная рыжая борода. Одет он был в широкую безрукавку до колен, стянутую на талии голубым поясом из прекрасного шелка, указывающим на его богатство и принадлежность к религиозным кругам. Тонкий символический кинжал говорил о его воинском долге, а шестиконечная звезда на рукоятке напоминала о его претензиях на царское происхождение. Беренис встречалась с ним дважды. Один раз он был гостем в их доме. Ему были присущи ум и блеск, он был молод, от него можно было ожидать многого. Беренис показалось, что со своими дидактическими сентенциями он может стать по временам просто непереносим. Молодого человека звали Иосиф Бенматтафей Хакоген. Какое-то время он жил в Риме, говорил правильно на латыни и бегло писал, а используя латынь, имел обыкновение подписываться именем Джозефус.

Подойдя к Беренис, Иосиф приветствовал ее с напыщенной официальностью. Нет на свете ничего более элегантного или обладающего таким чувством собственного достоинства, как высший свет еврейского общества, никто больше так не стремится отстраниться от непостоянства манер своей приверженностью строгости поступков и намерений. Иосиф приветствовал ее, извинился за вмешательство и испросил разрешения составить ей компанию во время прогулки.

– Если хочешь, – пожала она плечами. – По утрам мы с мужем ходим довольно много. Обычно идем до Фонтанных ворот, а затем даже до Лошадиных и вверх по крутым ступеням. Многие люди избегают крутых подъемов.

– Я люблю крутые подъемы, – заявил Иосиф. – Может быть, тебе покажется общение со мной приятным.

– Может быть.

– Или даже познавательным. Прошу дать мне благоприятную возможность. Мне никогда раньше не приходилось видеть тебя без мужа…

– Ты следил за мной? – удивилась Беренис. На Иосифа Бенматтафея было невозможно сердиться. Он не скрывал своего нахальства и неприкрытой амбициозности. Увидеть ее на прогулке одну и не воспользоваться случаем – он бы себе такого никогда не простил. Беренис это понимала, и Иосиф знал, что она понимает.

– Когда вижу тебя, то всегда провожаю взглядом, царица Беренис, – ответил он. – Как и все молодые евреи мужского пола, я влюблен в тебя.

– Какая глупость, к тому же оскорбительная! Будь я на десяток лет моложе, тебе пришлось бы прикусить язык за свою дерзость.

– Я уже готов был побить этого противного маленького римлянина. – Он развел руками. – Когда я увидел, как он хорохорится перед тобой, я так закусил губу, что пошла кровь. Вкус ее до сих пор со мной. Хотя я сразу понял, что ты презираешь его.

– В самом деле?

– О да. Да, в самом деле, госпожа.

– Ты все вокруг видишь.

– Стараюсь ничего не упустить.

– Мне безразличны такие люди, как этот центурион, – медленно произнесла Беренис. – Мне они не нравятся. Отношу их к грязному племени. Но я в восторге от Рима.

– О? Могу я спросить почему?

– А тебе нравится Рим, Иосиф?

– Многие его качества вызывают у меня восхищение.

– Как и у меня. Порядок и стабильность.

Она произносила общие фразы, понимая, что не до конца уверена в Иосифе Бенматтафее. Он сосредоточенно кивал, а потом взял ее под руку и помог спуститься на пять ступеней, вырубленных из цельного монолита.

– Наш город оставляет желать лучшего. А Владыка разделяет твое мнение о Риме?

– Какой Владыка?

– Твой муж.

– Почему ты называешь его Владыкой?

Иосиф выразительно пожал плечами:

– Все об этом знают. Следует ли мне думать, что самая умная женщина Иерусалима остается в неведении?

– Ты многим рискуешь, позволяя себе подобную лесть.

– Зато и много приобретаю. Допустим, у нас есть кое-что общее.

– Что же?

– Ненависть к бессмысленному разрушению и вкус к цивилизации.

– Потому что мы евреи? – спросила Беретис. – Или потому, что мы восхищаемся Римом?

– Возможно, мы восхищаемся определенными качествами Рима только потому, что – евреи. Так же как, являясь евреями, остаемся непримиримыми противниками других присущих Риму особенностей.

– Каких?

– Неразумная, бесцельная и бессмысленная организация, – дал Иосиф неожиданный ответ. – Просто я прямой, моя госпожа, и не считай меня дураком. Я очень молод, по мнению одних, и слишком стар для других. Как раз сейчас Великий синедрион возлагает корону Владыки на голову твоего мужа. Тот факт, что эта корона не более чем символическая, нисколько не снижает роль твоего мужа как главы всего Израиля. Он главный, и у них нет другого выбора, как подтвердить это. Остались только он и его брат от рода Гиллеля Добронравного. Но его брат занимается наукой и преподаванием. А нам нужен человек из железа.

– Ты считаешь, что мой муж и есть этот человек из железа?

Беренис со спутником уже спустились из Верхнего города в Нижний, с его ступенчатыми, крутыми улицами и неровной брусчаткой. Они сделали остановку на широкой площади Иебюситов, где пролегал открытый канал, в котором женщины, стоя на коленях, стирали одежду. Неподалеку находилась каменная скамья под оливковым деревом. Несчастное растение с трудом отвоевало себе право на жизнь в этом недружественном, облицованном камнем мире.

– Мы можем присесть здесь, – предложила Беренис и опустилась на скамью.

– Да, да. – Он опасался за свою великолепную одежду. Скамья была грязной. – Да, я скажу тебе, что думаю. – Все притворство Иосифа было позабыто, он задумался, как лучше сформулировать свою мысль. – Я так думаю, царица Беренис. Борьба идет не между евреями и римлянами, а между Гиллелем и Шаммаи. – Он кивнул на группку худощавых, суровых лицом, оборванных евреев, прокладывающих себе путь через площадь. Несмотря на рваную и грязную одежду, шли они легко и непринужденно, пряча руки под холщовыми жилетами. С их одежды свисали пучки длинных синих ниток. – Сикарии, – понизив голос, произнес молодой человек. – Шаммаи…

– А где Гиллель? – поинтересовалась Беренис.

– Там. – Иосиф кивнул в сторону стирающих женщин. – Гиллель – это жизнь, а Шаммаи – смерть. Я презираю невежественных стариков, которые прикрывают свою глупость пустой болтовней. Но мои слова не пустой звук. Я хочу говорить о жизни и смерти. Что бы мы, евреи, ни делали, мы делаем на последнем пределе. Мы стали теми, кого возбуждает любовь к жизни, и тем самым нас стала возбуждать любовь к смерти. Мы любим меч и ненавидим его. Подумай о своем отце. Клавдий дал ему все. Все, чего может пожелать еврейский царь, и такие обширные владения, какими ни один еврейский царь не правил раньше. И все равно твой отец начал замышлять войну против Рима. Были ли когда-нибудь такие люди, как мы? Мы – расколотая надвое нация. А где обе ее части соприкасаются? В доме Гиллеля скажут: не убий. И ничто, по их мнению, не может быть причиной лишить человека жизни. Жизнь – это Бог, а Бог – жизнь. Вы посмеете не согласиться с Всемогущим? – Он повысил голос. Беренис не могла себе представить, что этот сдержанный и воспитанный молодой человек может до такой степени увлечься. – А чему учит дом Шаммаи? – продолжил он. – Смерть – смысл жизни. Через смерть жизнь становится чище!

Она дотронулась рукой до кинжала, который висел у него на поясе:

– Тогда зачем ты носишь это?

– Такие вот мы, – задумчиво ответил он. – И Шаммаи, и Гиллель – оба внутри нас…

Через восемь дней после этого разговора Беренис давала прием в честь членов Великого Синедриона. После почти семичасового заседания сессии в Зале тесаных камней Храма они отдали голоса в пользу избрания Симеона Владыкой. Затем, когда последний голос был отдан за него, обычный израелит без капли жреческой или царской крови в своих жилах, но обладающий высокими человеческими достоинствами, был назван владыкой всего Израиля, стоящим выше самого царя Агриппы. Члены Синедриона торжественно перешли в Святая Святых Храма, в святилище самого Всемогущего. Они шли между двумя рядами левитов, освещавших факелами их путь. Левиты – в синем с оранжевым, члены Синедриона – в черном с белыми полосами, символизирующем одежду пустыни и палатку, в которой легендарный патриарх впервые отправил правосудие. Только что назначенный Синедрионом верховный жрец Финегаст Бенхавта оделся во все белое, как это бывало в День искупления. Как только члены Синедриона вошли в Святая Святых, он запел «древнее единение». По завершении молитвы Симеон распростерся перед верховным жрецом и принял его помазание.

Женщины не были допущены к этой церемонии, поэтому Беренис слушала, зачарованная, рассказ Симеона с подробным описанием всего процесса. Беренис переполняла гордость за мужа, и ей приходилось сдерживать себя, чтобы не погладить его по лицу, пока он рассказывал, или не взять за руку. «И это мужчина, который выбрал меня», – повторяла она про себя. Ее глаза были влажными от слез, хотя она смеялась от радости. Симеон сказал ей:

– Здесь нет ни моей заслуги, ни удачи. Выбор стоял между кровью Гиллеля или Шаммаи. Выбрали Гиллеля. И слава Богу.

– Что теперь сделают зелоты? – спросила Беренис.

– Не знаю. Никто не знает. Поживем – увидим. Кстати, меня просили устроить прием для римлян и для наших тоже.

В Иерусалиме избрание Симеона стало событием сезона. Около четырех сотен гостей прибыло засвидетельствовать свое почтение Бенгамалиелю. Среди них некто Менахем Хакоген – высокий, слишком худощавый, но все равно очень видный мужчина – глава сикарий. Он был весь в голубом, но в одежде строгой, без золотых или серебряных украшений. Поклонившись Симеону, Хакоген тихо сказал:

– Мы оба евреи. Я буду помнить это. А ты, Бенгамалиель?

Симеон не знал, кто пригласил Хакогена и приглашали ли его вообще. Что же до Беренис, то она с головой ушла в организацию приема. На момент окончания торжественного мероприятия Симеон позабыл о Менахеме. У Беренис же, со своей стороны, была масса забот. Во-первых, приглашение гостей прошло в очень сжатые сроки. Время позволяло только послать гонцов в Галилею и обеспечить хотя бы символическое представительство. Во-вторых, потребовалось заниматься гостями, среди которых ожидалась не только верховная римская знать из Иерусалима и Кесарии, но и фарисеи с саддукеями, гиллелиты с шаммаитами, зелоты с иродианцами. С набором таких специфических гостей могла справиться только очень умелая хозяйка, возможно, только Беренис. Нужно было составить меню, закупить продукты, пригласить музыкантов, хотя бы на время отложить все предубеждения, наконец, гостей следовало встретить, развлечь и проводить. И все при том, что Иудея была на пределе.

Прошло больше двух десятков лет со времени убийства ее отца в Кесарии, ровно столько продолжалась и оккупация римлянами Иудеи, их правление здесь, а значит, и в Иерусалиме. Беренис думала об этом, ставя во главе списка приглашенных гостей имя действующего прокуратора Иудеи Гесса Флора.

Она знала семь прокураторов, пришедших после смерти отца. И все они оказались похожими своей непреодолимой, разъедающей алчностью. Нет, было одно исключение – отступник-еврей Тиберий Юлий, племянник алабарха Александра и Филиппа (они оба уже умерли много лет назад). А если предположить, что больной мальчик в Александрии выжил бы и она стала бы его женой? Как бы для нее выглядел мир сейчас? Она тряхнула головой, чтобы освободиться от этих бесплодных мыслей. Суть дела оставалась в том, что прокуратор оставался прокуратором, как правило, тупой мелкий работорговец и деловой человек из Рима, который купил себе назначение и теперь рассматривал Иудею как огромную арендную ферму. Почему, подумалось ей, никому еще не приходило в голову поставить знак равенства между деньгами и Римом? К чему все красивые слова, чтобы скрыть такую простую истину: она еще не встречала римлянина, который в этом мире ценил бы что-нибудь выше денег? Готово! Вот он список, и первым идет Гесс Флор – толстый коротышка пятидесяти двух лет с выпуклым, как арбуз, пузом. Он что, хуже других? Или это только в ее представлении? Фад, первый из прокураторов, ненавидел фанатиков. Как можно править Израилем и ненавидеть фанатиков? Был такой день, когда он распял сто двенадцать человек за то, что они крестились водой в Иордане. Второй прокуратор – Тиберий Юлий, отступник – арестует отца, который нарушил закон, и казнит его сыновей. Третий – Вендий Куман – спровоцирует гражданскую войну между самаритянами и евреями Самарии. И две ветви одного народа убивали и убивали друг друга, пока по улицам каждого города Самарии не потекли реки крови. Это было тогда, когда Беренис с Симеоном отправились в Рим умолять об отстранении Вендия. Беренис хорошо помнила, как император Клавдий слушал ее и плакал, когда дочь его старого друга рассказывала о происходящем в Самарии. Кумана убрали и заменили Феликсом, которому нужны были только деньги. После него пришел Фест с еще большей жаждой наживы. Потом пришел Альбин, помешанный на той же страсти. Теперь, наконец, этот Гесс Флор. Говорят, он принес торжественную клятву перед всеми известными ему богами, включая в их число Яхве, что не покинет Иудею, пока не соберет сто талантов золота, что сделает его самым успешным администратором в истории римского правления.

Беренис в задумчивости выписывала его имя. Как бы то ни было, Флор будет почетным гостем. Его постоянная резиденция находится в Кесарии, но он с большим энтузиазмом примчится в Иерусалим. Им будут двигать два мотива: подозрительность и алчность.

Гесс Флор обратился к Беренис на латыни, так как его греческий был удручающе плох, а на иврите или арамейском он не говорил вовсе.

– Это будет оценено Римом. Прекрасное обращение, великолепный вечер. И вино отличное.

– Мы, евреи, гордимся нашим вином. И конечно же для нас большая честь принимать в гостях прокуратора.

– А можно мне сказать пару слов о твоей красоте? Этого у нас в Риме хватает, я имею в виду красоту. Да. Но нет такой, как Беренис.

– Я восхищаюсь Римом. Его сильными мужчинами и прекрасными женщинами.

Она отвела Флора к другим римлянам. Беренис была обязана лично встречать сотни гостей, помнить или узнавать каждого из них, говорить всем правильные слова на подходящем языке. Строго говоря, прием был посвящен владыке, однако все гости без исключения прежде всего хотели видеть именно Беренис. За последние пятнадцать лет она превратилась в легенду – символ женщины, которого так долго и томительно ждали евреи, смутный и в то же время пламенный образ Аштарты, которой они поклонялись когда-то в легендарном прошлом до того, как решительный и суровый Яхве запретил им распутство после достижения детородного возраста. И все равно они снова и снова будут создавать для себя образ матери Израиля, будь то Сара, Рахиль, Эстер или, как сейчас, Беренис. Разве не сам Всемогущий выбрал ее? Разве она изменилась? Разве постарела? Разве ее красота потускнела или ее стало меньше? Разве когда-либо прядь седины появлялась в ее волосах? Волосах ее рода, где палец Всемогущего прикоснулся к семени Аарона?

– Нет, – возразил старый Анат Берадин, – нет, дитя мое, время не властно над тобой. Мы стареем, увядаем, умираем. А Беренис не меняется.

– Беренис стареет и устает, – поправила она старика. – Благослови тебя Бог за то, что приехал. Приятно видеть старых друзей. Мы здесь слишком долго, и сердце соскучилось по родине.

– Как и мы соскучились. Ваш брат здесь?

– В Александрии и опасается выехать оттуда. Цари, владыка, Синедрион – все мы существуем благодаря банкирам в Александрии. А между банками и римлянами, ну…

Она встретила брата Симеона Гиллеля; нового проконсула из Дамаска Британика Галула; главного судовладельца Египта Атака Фена, чей флот доставлял непрерывным потоком зерно в Рим; приветствовала старого-старого человека Исаака Бенабрама, арчона ее родного Тиберия и юного девятнадцатилетнего Равви Таву. Она встречала членов Синедреона, изо всех сил стараясь не перепутать порядок имен.

Симеон наблюдал за женой со стороны, любуясь спокойной грацией ее высокой фигуры. Снова, в тысячный раз, поразила странная, захватывающая дух красота жены. Он направился к ней, ибо во всем хаосе растущего, галдящего водоворота приема должен был прикоснуться к ней, подтвердить реальность ее существования.

Иосифа Бенматтафея, который тоже подходил к Беренис, перехватил прокуратор Флор, заявивший, что много наслышан о нем.

– Ты возбуждаешь самые радужные ожидания, молодой человек, – кивнул он. – Говорят, собираешься писать историю.

– Как только выберу время. Не в ближайшие годы.

– Нам бы не хотелось, чтобы это было однобокое исследование, не так ли? Рим хорошо относится к тем, кто его уважает. Обратись ко мне, когда придет время. Я могу помочь.

– Я буду рад, – пообещал Иосиф.

– И тем не менее…

– Что?

– От еврея никто не ждет исторических исследований. От грека – да, и от римлянина. Но от еврея…

– Чего же ждут от еврея?

– Дела, понимаете ли. Вы – нация торговцев. Все время с засученными рукавами, понимаете ли. Поэтому вы и невероятно богаты. Повсюду в мире можно встретить богатого еврея.

– Мы торговцы, – согласно кивнул Иосиф. – Не могу этого отрицать. Ваш император носит пурпур потому, что евреи дробят раковины и добывают красители, потому что еврейские суда доставляют их в Тарс для окрашивания хлопка, а другие евреи покупают хлопок в Египте. По той же причине вы носите шелковые туники благодаря еврейским караванам, курсирующим между Израилем и Китаем. И красивые бронзовые застежки с соколом, которые украшают тебя, появились благодаря еврейским торговым станциям и синагогам в Корнвалле, которые появились за сто лет до того, как римляне ступили на земли Британии, а также благодаря тому, что еврейские хозяева товаров направили финикийские суда за оловом еще раньше, чем люди узнали, что бронза – это сплав меди и олова. Мы создаем богатство, мой дорогой прокуратор, а не воруем его.

Флор налился краской от натуги, подыскивая умное возражение, но потом просто спросил:

– В чем же конкретное значение тобою сказанного?

– Точному определению не поддается, – ответил Иосиф, пожав плечами и отворачиваясь.

Один из членов Синедриона, услышавший этот разговор, заметил Иосифу, что с данного момента худшего врага для него, чем Флор, трудно сыскать. На что тот заявил, что все в Риме, у кого есть хоть капля логики в мышлении, презирают Флора.

– Рим слишком далеко, – ответил на это член Синедриона.

Флор, объект их обсуждения, уже опьянел и отходил от стычки под воздействием чар многочисленных еврейских дам, уделявших ему огромное внимание. Ничто не упускалось из виду. Ведь он по-прежнему оставался высокопоставленным римлянином в Иудее. То, что Флор всего лишь разбойник с большой дороги, торгаш и ничего большего, – это для иерусалимского общества не имело значения, поскольку для евреев была непостижима римская система выдвижения аристократии на посты. Точно так же как и еврейские родословные, насчитывающие по двенадцать веков, оставались бессмыслицей для римлян. Вентикс, центурион, связанный с императорской семьей, прокомментировал поведение прокуратора, однако Беренис не решилась высказать свое мнение.

– Он мой гость, – заметила она, – и мне хотелось бы, чтобы он был доволен.

– А я? – поинтересовался Вентикс, протягивая руку к ее груди.

Беренис уклонилась, не в силах сдержать вспышки негодования, отразившейся на ее лице. Молодой человек это не смог не заметить. От гнева и разочарования у него все внутри перевернулось. В Риме была популярной острота: «Евреи уникальны тем, что ты вынужден ненавидеть их мужчин так же люто, как жарко любить их женщин». Вентикс был готов согласиться с тем, что касалось еврейских женщин, но он положил глаз только на одну из них, а она повернулась к нему спиной просто и естественно.

Во время продолжающегося приема к центуриону подошел высокий худощавый мужчина в голубом (только позднее Каспер Вентикс понял, что это, скорее всего, был Менахем Хакоген) и сказал:

– Я видел тебя с царицей Беренис.

– Правда? И какое тебе до этого дело? – Центурион уже был немного пьян.

– Меня это касается как еврея.

– И как это?

– Мы дорожим ею. Она святая на земле. Ты знаешь, что это значит, римлянин?

Центурион взглянул в холодные как лед глаза. В них он не увидел ничего, кроме ненависти. Римлянин покачал головой.

– Тогда постарайся узнать, – негромко посоветовал человек в голубом.

Беренис старалась ничего не пропустить. Обладая способностью слушать и переваривать две беседы одновременно, она выхватывала обрывки и части фраз, соединяла и запоминала их и одновременно продолжала оставаться очаровательной и грациозной хозяйкой. Она заметила стычку Менахема с римлянином. Гости начали расходиться, и Беренис стала с ними прощаться. С ней в это время должен был находиться Симеон. Но он, нахмурив брови, вел беседу с Калебом Бархоребом, косолапым коротышкой, самым громким и влиятельным в Синедрионе. Калеб приходился внучатым племянником Баасу Хакогену, с которым Беренис встречалась пятнадцать лет назад за неделю до его смерти. Энергичный, блестящий, динамичный в осуществлении своей власти Калеб Бархореб отличался благородством крови и принадлежностью к торговой аристократии. Он приходился первым племянником Финису Хакогену, нынешнему главе дома Хакогена, и считался преданным последователем учения Гиллеля Добронравного.

Беренис перехватила взгляд Симеона. Тот кивнул и вскоре присоединился к ней. Супруги стояли вместе, кланяясь и произнося вежливые и необходимые пожелания гостям. В момент передышки Симеон сказал Беренис:

– Надеюсь, ты не слишком устала, дорогая.

– Я никогда не устаю, когда прием идет успешно, а вот когда не все складывается…

Они распрощались с верховным жрецом и двумя его сопровождающими, с Нигером – странным военным, главой кочевых евреев из Гилеады и пустыни к востоку от Гилеад, а также с Хабином Иудиаком – главой еврейского сообщества в Риме.

В наступившей паузе Симеон сказал жене:

– Флор потребовал встречи сегодня ночью.

– С кем?

– Хочет видеть Калеба Бархореба, – отвечал Симеон, – тебя и меня.

– Он животное. И пьян. Скажи ему, что мы устали.

– Он не пьян. И я уже сказал ему, что мы устали. Поросенок заявил, что стены Рима рухнут, если все его уставшие граждане пренебрегут своими обязанностями.

Они продолжили прощаться с гостями. Толпа заметно редела.

– Мы не граждане Рима, – недовольно произнесла она.

– Он гражданин. А мы его евреи. Ты должна это помнить, любовь моя.

– Нет, не помню. И мне до смерти надоел этот город, Симеон. Да, и все эти высокие должности с их бесконечными интригами, подводными, перекрестными течениями и… Нет, нет, мы не его евреи. Кто угодно, только не я и ты. Мы галилеяне, и если нам придется ползти к Риму, пусть мы будем чьими-нибудь другими евреями, а не его. Я хочу домой, Симеон.

– Всему свое время. После окончания заседания Синедриона. Кроме того, я ничего не могу поделать с этим приглашением. Его просьбу нельзя просто так отбросить. Мы встретимся с ним.

– Но почему я?

– Не знаю. Но, как и большинство римлян, я уверен, что его смущает твой статус. Ты царица Калки или Галилеи, Израиля или только Симеона или чего-то еще?

– Только Симеона, – улыбнулась она.

– Но прежде всего царица денег, ведь ты же по-прежнему самая богатая женщина Израиля.

Симеон шутил, прикрываясь холодной корректностью.

Четыре легионера охраны, сопровождавшие Гесса Флора, сидели на ступенях дворца и спали, когда Беренис провожала последних своих гостей. И легенда о том, что спящий на посту легионер – мертв, ушла вместе с ними. Один из них проснулся, задрал ногу и громко испортил воздух. Его грубая шутка разбудила остальных, загомонивших на похабной латыни, через два слова на третье поминая половые органы как женщин, так и мужчин.

Беренис вернулась в дом и присоединилась к мужчинам в кабинете Симеона, уютной комнате, где он вел свои торговые дела, принимал пациентов или делал записи, когда они гостили в Иерусалиме. Однако теперь пациентов стало мало, зато много всего другого.

Уже наступила темнота, теплая комната освещалась полудюжиной ламп. Ее наполнял знакомый Беренис запах оливкового масла. Гесс Флор возлежал на кушетке. Он сбросил для удобства сандалии и одну ногу подогнул под себя, чтобы достать рукой ее большой палец. Калеб Бархореб стоял нагнувшись над рабочим столом Симеона. Сам хозяин сидел неподвижно на маленькой скамеечке. Бархореб выпрямился, а Симеон поднялся при появлении Беренис. Только Флор не пошевелился, только взглянул на нее открыто и прямо, как смотрит работорговец, изучая продаваемый товар. Симеон пододвинул кресло для Беренис, она села и произнесла с достоинством:

– Я сказала тебе, прокуратор, у меня был тяжелый день, и если ты думаешь, что принять тысячу человек – это игра ради удовольствия, тогда попробуй в нее сыграть сам. Я вымотана, и если твое дело требует много времени, должна сразу извиниться.

– Никакого времени, – ответил Флор, улыбаясь не разжимая губ. Он поднялся на ноги, подошел к столу, где стояли песочные часы, и перевернул их. Тонкая струйка песка побежала вниз. – Хватит одной склянки.

– Мы ждем, прокуратор, – заметил Симеон.

Вернувшись на кушетку, Флор опять взялся за пальцы ног и начал:

– Я не могу себе позволить устроить такой прием, как этот. Он меня разорит. Я даже не могу оплатить обычные и необходимые административные расходы. То, что платят прокуратору, – жалкие крохи. Дело в том, что я в долгах по самые уши. Я стараюсь оставаться понимающим, терпеливым и справедливым. Прежде всего справедливым. А это страшно трудно с вами, евреями. Но все тонет в болоте под гнетом моих обязательств. Я не должен постоянно думать о деньгах – утром, днем, вечером – и о моих долгах. Это давит на нервы и негативно сказывается на принимаемых решениях. Я надеюсь, это и не в ваших интересах. Вы знаете, что мне пришлось занимать деньги на дорогу сюда из Кесарии?

– Сколько тебе нужно, прокуратор? – спокойным голосом задал вопрос Калеб Бархореб, всеми силами сдерживая себя.

– Десять талантов, – равнодушно назвал сумму Флор, уставившись на пальцы своих ног.

Калеб и Симеон посмотрели друг на друга, затем перевели взгляд на Беренис.

– Мы дали тебе один талант четыре месяца назад, – напомнил Калеб. – Не прошло и трех недель, как мы выслали еще десять тысяч серебряных шекелей. Даже корову нельзя доить четыре раза в день.

– Евреи не коровы, – возразил Флор, оттягивая в сторону палец за пальцем на ноге и рассматривая плоть между ними.

– Мне кажется, – предположил Симеон, – прокуратор решил позабавиться за наш счет.

– Тебе кажется? – Флор даже не поднял глаза.

– Это несерьезно.

– Мне не до забав. А что тебя забавляет, Владыка?

Симеон пожал плечами:

– Это невозможно огромная сумма денег. Фактически откуп императора. Потребуются месяцы и месяцы, чтобы собрать столько денег.

– Месяцы? – Только теперь Флор взглянул на собеседников. – Я рассчитывал на завтра. Думаю, можно подождать еще один день.

– И где мы найдем такие деньги? – спросил Калеб. – Ты сказал – завтра. Где мы найдем деньги к завтрашнему дню?

– Я всего лишь римлянин, – заметил Флор. – Вы – евреи. Ваше дело – искать деньги. Находящаяся здесь царица – самая богатая женщина в мире.

– Какая глупость! – возмутилась Беренис. – По-твоему, я за два дня могу найти просто так десять талантов? Если ты так думаешь, прокуратор, то это значит, что ты разбираешься в этом мире даже хуже, чем я ожидала.

– Ты хочешь сказать, что бедна?

– Нет, прокуратор, совсем нет. – У Беренис не было намерения уменьшать свои финансовые возможности в его глазах. Он поклоняется деньгам, так пусть узнает о ее богатстве. – Я могу собрать десять талантов. Хотя на это уйдет время, и мне придется продать многое из того, что я имею. Ведь у меня нет в запасе сундука с монетами на такой случай, как этот. Но мне по силам собрать десять талантов, еще десять и еще десять в придачу. И не обеднею, прокуратор, далеко не обеднею.

Флор оставил свои ноги. Он уперся взглядом в Беренис, на его лице отражались попеременно алчность и восхищение.

– Однако я не собираюсь этого делать, прокуратор. Не собираюсь. Я тебе ничего не должна. Я титулованная вдовствующая царица Калки и подчиняюсь только императору Рима. Ты и твои требования меня нисколько не трогают…

– Беренис! – воскликнул Симеон.

– Нет, нет, Симеон. Дай мне договорить.

Гесс Флор вскочил на ноги. Босой, короткий и круглый, с всклоченными волосами, пунцовеющим лицом, он распустил губы и отрезал:

– Да, Владыка, пусть она договорит! А я не упущу ни единого ее слова!

Беренис тоже поднялась и спокойно произнесла:

– Я повторяю, что твоя власть не распространяется на меня, прокуратор, и да помогут вам все ваши боги, если вы или ваши люди тронут меня пальцем. Я не гражданка Иудеи, и это не мой город, к тому же меня хорошо знают в Риме. Ты не получишь от меня ни единого шекеля, даже будь я богата как Крез с состоянием всей Лидии в моих сундуках. Позволь мне добавить…

– Хватит! – вскричал Симеон, но Калеб схватил его за руку.

– Кое-кто сплотил легионы на ненависти к евреям и притеснении их. Они мертвы и позабыты. А мы все живы, прокуратор.

С этими словами Беренис вышла из комнаты, оставив в недоумении троих мужчин.

Симеон и Калеб молчали, выжидая, что будет дальше. Флор глубоко дышал, пока не вернул контроль над собой, затем произнес:

– Мне нужны десять талантов завтра. До моего отъезда из Иерусалима. Возьмите их из сокровищницы Храма.

– Это невозможно, прокуратор, – возразил Калеб. – Ты же знаешь это. Предупреждаю тебя в твоих же интересах. Сокровищница Храма священна для всех…

– Кроме жрецов, которые черпают из нее как из бездонного колодца.

– Мы не спорим. Но Иерусалим не настолько благополучный или легкий в управлении город. Подобное действие может возмутить его население.

– Мои легионеры справятся с любым возмущением евреев.

– Прокуратор, – обратился к нему Симеон. – Дай нам еще немного времени. В прошлом ты выдвигал требования, и мы их выполняли. Мы же благоразумные люди.

– Завтра, – отрезал Флор.

Беренис не спала. Она сидела, смиренно поджав под себя ноги, и не смела посмотреть на Симеона, когда спросила его, чем все закончилось. Он пожал плечами и ответил, что ничем, разве что Флор потребовал денег из сокровищницы Храма.

– Я выставила себя напоказ, – предположила Беренис.

– Нет. Это ничего не изменило.

– Он думал, что я предложу ему свои деньги.

– Думаю, да.

– Мне следовало так и сделать?

– А он потребует их в следующий раз. А потом еще. Ты была права. Ты не в его власти. Ну что ж, посмотрим. Я устал, Беренис, и чувствую себя старым и утомленным.

– Ты теперь Владыка. Мы это отпраздновали, – взмолилась она. – Мой муж стал царевичем всего Израиля. И не сердись на меня. Позволь гордиться тобой.

– Я не сержусь, – ответил Симеон, – только очень устал.

В постели она попыталась обнять его, но он отвернулся. Ей не спалось. Лежа без сна, она старалась убедить себя, что все образуется, когда они вернутся в Галилею.

Беренис все-таки уснула, но спала урывками, а перед рассветом проснулась совсем. Симеон куда-то собирался. Он был уже одет. И как только край алого солнца показался над холмами пустыни к востоку от Иерусалима, посыльные отправились из дворца созывать заседание Великого синедриона. Беренис отправилась на кухню, где заспанная, с красными глазами Габо давала разгон слугам, жаловалась, что молоко скисло, и обещала торговцу фруктами, что того ждет крест, если он еще раз продаст ей испорченные финики. Опускаясь на одну из скамей у длинного кухонного стола, Беренис отдала распоряжения относительно завтрака для Симеона.

– Есть ли заквашенное тесто? – спросила она. – Мне бы хотелось, чтобы он поел горячего хлеба. Еще ему теплого молока, Габо.

– Оно заквашено.

Габо принесла деревянный чан с тестом, и Беренис начала месить хлеб.

– Теперь найди сладкое молоко. Где торговец?

– Сдох, надеюсь, – огрызнулась Габо. – И печь не прогрета. Собираются в ней печь хлеб?

Повар, огромный, толстый иебюсит, взмолился перед Беренис, что он не хозяин даже в своей собственной кухне.

– Я говорю, что печь прогрета, – жаловался он. – Но она – эта дьяволица мрака…

– Я тебе оторву яйца! Если они у тебя вообще есть, жирный каплун! – завизжала Габо.

– Вы слышите, госпожа Беренис! Вы слышите? Разве так разговаривают с мужчиной на его кухне? Или это не моя кухня? Эта дьяволица из беньяминов доконает меня. Доконает! Я испеку хлеб сам. Обещаю!

Габо плюнула с отвращением и отправилась за свежим молоком. Беренис с вазой фруктов для завтрака пошла в комнату. Рабыни уже работали в просторном зале для приемов, собирая остатки вчерашнего празднества. Проходя мимо них, Беренис подслушала их разговор.

– Десять талантов, – говорила одна.

Другая поправила:

– Восемь. Заявляю это вполне авторитетно.

– Семь, восемь, десять талантов! Знаете, что я бы сделала с десятью талантами?

Еще одна, пожилая женщина, напустилась на остальных:

– Пустоголовые дуры! Вы будете пить собственную кровь, если эта беда случится! Беда! Вот что это значит, когда римляне просят денег.

В комнате для завтрака Беренис поставила фрукты на подставку, приготовила таз с водой и белое суконное полотенце для рук. Симеон пришел через несколько минут, протягивая руки. Ее они всегда удивляли: не ученого или юриста, а сильные руки лесоруба с длинными пальцами. Она омыла их из кувшина. Симеон негромко вознес молитву Всемогущему, «который дает фрукту расти в поле…». Она подала полотенце, он вытер о него руки.

– По поводу прошлой ночи и требований прокуратора, – начала она. – Я слышала, о чем болтают рабы, когда шла сюда. Они спорили по поводу суммы.

– Откуда они могли узнать?

– Ты же знаешь, что такое рабы.

– Мне не хотелось бы, чтобы это вышло за пределы дворца. Все равно что вылить в город нефть и подпалить ее. Я с ними поговорю.

Он пошел выполнять свое намерение. Она вздохнула и покачала головой. Это не поможет. Слово вылетело, его уже не поймаешь.

К полудню новость о Гессе Флоре и его требованиях стала известна всему городу. Сумма, по мере повторения рассказа, варьировалась от пяти до двадцати пяти талантов. Не менялось только то, что он требовал деньги у Беренис и Симеона. Беренис принадлежала народу Иерусалима, а что касается жителей города, то они были одержимы тремя кумирами, которых не найдешь в остальном мире: Яхве, Его Храм и святая Беренис. Они не вспоминали о времени, когда Беренис еще не была настолько святой. И когда она совершала какой-нибудь акт милосердия (а их было много), то значение его удесятерялось, благодаря богатому воображению творчески подходящих к делу рассказчиков. В конце концов, разве это не Эстер вернулась к жизни и теперь разгуливает среди толп своего народа? Просто сам факт того, что Флор осмелился предъявить требования самой Беренис, подлил масла в огонь. Более того, с приема просочились известия о немыслимом оскорблении в адрес царицы: некий римлянин приложил свою руку к ее груди, причем открыто и нагло. Что за римлянин? Никто не знал точно, но явно не Флор. Слухи плелись и расплетались, но дети не довольствовались слухами.

К полудню утренние занятия в школах завершились. Тысячи детей, отсидевшие скрюченными во дворах синагог, пока их учителя-левиты ходили туда-сюда, вслушиваясь в разноголосое пение священных псалмов и тут же сурово наказывая нерадивых ударами кедрового хлыста. И как только дети освободились, они разбежались по всему Иерусалиму. В возрасте от шести до тринадцати лет мальчишки храбры, гибки и исключительно дерзки. Они не боятся ничего и высмеивают все нееврейское без разбора. Высыпав на улицу, мальчишки сняли с голов ритуальные шапочки Иуды Маккавея и, выставив их перед собой, начали выкрикивать: «Подайте милостыню! Милостыню для Флора!» Коверкая латинские слова, толпа скандировала: «Stipem – Romus – Florus!»[4]Тысячи голосов распевали эту скороговорку во всех уголках города. Увлеченные происходящим, взрослые стали кидать медные монеты и даже серебряные шекели в протягиваемые шапочки. После того как игра перестала быть игрой, ранее бесцельно клубящиеся своры детей постепенно стали перемещаться в сторону Претории, находившейся во дворце Ирода, в старой части города – Зионе. Мужчины и женщины со смехом вливались в процессию, которая через некоторое время выплеснулась на просторную площадь базара Верхнего города. Торговцев фруктами, овощами и оливковым маслом удивило появление толпы, распевающей: «Stipem – Romus – Florus!»

Площадь завершалась фасадом дворца в греческом стиле. Его портик с ребристыми колоннами тонул в тени. И вот появился Флор. Он остановился на пороге портика, и одновременно с ним, как по мановению волшебной палочки, за спиной прокуратора возникла манипула легионеров: сто двадцать римлян в полном вооружении, со скутумами и обнаженными испанскими мечами, но без пилум. За первой манипулой, скрытая тенью и невидимая толпе, стояла вторая, резервная.

Именно в этот момент на мраморную лестницу, ведущую с рыночной площади к Храму, вышла Беренис. Одним взглядом она охватила разворачивающуюся сцену: толпа детей и взрослых, хлынувшая на площадь и внезапно остановленная четкими действиями манипулы, боевым маршем движущейся от портика. Толпа сзади продолжала напирать. Задние не видели вооруженных римлян и толкали первые ряды навстречу легионерам. Вопли женщин и детей смешались с ироничным призывом: «Подайте милостыню для Флора!» Площадь со стороны тележек торговцев была застроена прекрасными виллами, где жили самые старые и уважаемые семьи Иудеи, выходящими тыльной стороной на живописные пригороды, которыми было удобно любоваться с балконов и крыш этих вилл. Послеполуденное солнце бросало свои лучи на площадь как раз перед этими домами. Няни вынесли на солнышко младенцев, дети мирно резвились под присмотром своих матерей, но теперь они беспомощно закричали при виде стройных шеренг легионеров, движущихся к ним боевым маршем. За всем этим с порога портика собственной персоной наблюдал Флор.

Беренис бросилась по лестнице вниз, держась поближе к стене, чтобы не мешать бегущим ей навстречу спасающимся людям. Она рвалась к Флору. Манипула уже оказалась в гуще детей и беспомощных взрослых. А толпы детей все еще прибывали на площадь. Их собралось здесь уже не меньше двух-трех тысяч, сбившихся в кричащий, объятый ужасом клубок. Легионеры бросились в самый центр толпы. Испанские мечи взвились в воздух, сея смерть по всему Иерусалиму.

Беренис пересекла площадь за тележками торговцев. Она не бегала так со времен своего детства. Оставалось несколько шагов до Флора. Прокуратор смотрел на нее и ухмылялся. Задыхаясь, она взмолилась:

– Останови все это, Флор. Именем Бога, останови!

– Чьего Бога? – Он продолжал улыбаться. – Твоего? Или моего?

– Они же убивают детей! – воскликнула она. – Детей! Посмотри туда – даже младенцев! Вы воюете с младенцами?

Вторая манипула вышла из портика.

– Тем больше славы Яхве, – зевнул прокуратор.

– Прекрати, умоляю тебя.

– Умоляют на коленях. Даже царицы.

Она его не слышала, а он не слышал ее из-за воплей ужаса и боли, раздававшихся на площади.

– На коленях! – прокричал римлянин.

Заливаясь слезами, Беренис рухнула на колени и обняла его ноги. Сотни людей, нашедших укрытие за тележками торговцев, наблюдали эту сцену. Они увидели, как женщина, которую считали своей царицей и царицей всего Израиля, молила прокуратора о милосердии, стоя на коленях и обнимая его ноги.

Флор упивался своей победой над Беренис. Долго и с наслаждением. Молодой центурион Каспер Вентикс даже остановился, чтобы понаблюдать за происходящим. Вторая манипула приступила к убийству. Без чувства, без ненависти, просто убивать все живое на своем пути, как убивает машина.

– Центурион! – крикнул Флор.

Вентикс не спеша подошел.

– Шевелись, когда я тебя зову!

– Слушаю, прокуратор.

– Где Тубисен?

– Там, прокуратор. – Центурион показал на противоположную сторону портика, где некий легионер стоял, опершись на пятифутовую трубу.

– Передай ему трубить отбой.

– Слушаю и повинуюсь, прокуратор, – ответил центурион вальяжным высокомерным голосом и так же лениво и медленно направился в ту часть портика, где прохлаждался Тубисен. Минутой позже над площадью прозвучал сигнал отбоя.

Беренис поднялась на ноги.

– Спасибо, прокуратор, – произнесла она.

– Для расплаты время подошло, – кивнул Флор ухмыляясь.

Он был очень доволен собой. Этот человек оказался не способным заглянуть в будущее или взвесить последствия. Он отомстил за себя, наказал евреев за издевательские выкрики и укротил женщину, презирающую его. Флор остался доволен.

Оглядываясь назад, Беренис было трудно свести вместе распадающиеся на куски события того дня. Этот скверный день разделил прошлое и будущее. Он зародил тяжелую болезнь – ненависть, если ее можно было назвать болезнью. Иосиф Бенматтафей находился в Храме, когда произошли самые страшные события того дня. Его высокое жреческое происхождение не вызывало вопросов, он обладал известными привилегиями, которыми никогда не склонен был пользоваться. Поэтому сейчас, когда Синедрион заседал в одной комнате, он – в другой – делал заметки в связи с высказываниями на этом заседании и сводил вместе разрозненную информацию, догадки и слухи, получаемые им от левитов. Для него это стало самым важным делом в жизни, он уже не мог не вести хронологию событий, ибо это был воздух его бытия. Будь он греком, Иосиф считал бы себя историком. Однако среди евреев, которые со всеми основаниями считали, что заниматься историей мог только человек, отмеченный Богом, он воздерживался именовать себя этим высоким титулом и терпеливо занимался бесконечными поисками смысла событий. Все знали о его увлечении. Такова уж его натура. Позднее Иосиф тщательно расспрашивал Беренис о ходе событий на площади, подчеркивая, что они были явно спровоцированы. Он ограничил себя рамками объективности и нейтралитета.

– Я видела слишком мало, – отвечала Беренис. – Мне пришлось упрашивать Флора.

– Знаю, знаю. Мы все это знаем. Ведь он послушался тебя.

– Послушалася? Или утомился от кровопролития, а может, испугался?

– О! Он послушался тебя. Здесь нет вопросов. Он объявил отбой, а когда войска вернулись в казармы, то ушел с ними. Он больше не осмелится появиться на улицах Иерусалима, разве что в сопровождении легиона. А что ты делала потом?

– Я пошла через площадь, – рассказывала Беренис Иосифу, хмурясь и пытаясь преодолеть застывшую перед глазами картину. – Убийство прекратилось, но люди еще кричали от боли. Мне все представляется каким-то застывшим, когда я вспоминаю эти минуты.

– Там оставались только убитые и раненые?

– Да, в центре площади, – вспоминала Беренис. – Но по краям сбились непострадавшие люди, я имею в виду евреев. Они стояли у выходов с улиц, на лестницах, жались к стенам домов. Убитые и раненые лежали повсюду, словно сложенная в кучи одежда. Их было так много…

Некоторые эпизоды она не сможет забыть никогда. Такое не забывается. Она станет еще свидетелем куда более страшных, более ужасных событий, но не таких. У ее ног на брусчатке лежали тела трех детей: двух девочек и мальчика, со вспоротыми животами и вывалившимися внутренностями. Она шла дальше, и кровь окрашивала пальцы ее ног. Она уже заливала площадь, все текла и текла, собираясь в углублениях и канавах. Трупы лежали повсюду. Римское войско оказалось, как всегда, великолепно вышколенным: мертвая мать с прижатым в руках ребенком, отброшенное дитя с раной от меча, как будто жизнь в любом ее проявлении оказалась вызовом заведенным, как игрушки, солдатам, которые строем вышли из палаццо. Сразу семнадцать тел, как она подсчитала, лежали друг на друге. Как такое могло случиться? Раненые взывали к ней о помощи…

Симеон нашел Беренис стоящей на коленях перед двенадцатилетним мальчиком и зажимающей его артерию, чтобы проблеск жизни, все еще тлеющий в его теле, не угас совсем. Иголкой с ниткой Симеон сшил края раны. Он продолжил работу вместе с другими врачами, а Беренис все еще оставалась с мальчиком. Она разорвала почти всю свою одежду до белья, чтобы перевязать раны и остановить кровь, которой вымазалась с головы до ног. Площадь наполнялась народом. Вечерние тени становились все длиннее, самая большая из них – от Храма – накрывала тела. Тогда мужчины осветили площадь факелами, чтобы врачи могли делать свое дело. Матери и отцы искали среди мертвых своих детей, а плачущие дети – матерей и отцов. Смерть не выбирала. Богатые благородные горожанки из родов Давида, Маттафея, Аарона и Ирода нашли свою погибель рядом с простыми израелитами и иебюситами прямо под окнами собственных домов. Когда трупы подсчитали, оказалось, что среди них взрослых мужчин – 59, женщин – 114, мальчиков – 206 и девочек – 319. Это без учета тех, кто умер позже.

В ту ночь не было в Иерусалиме квартала или улицы, где не оплакивали бы погибших. Этот плач слышала Беренис, когда смывала кровь с ноющих рук и ног. И Иосиф Бенматтафей его слышал тоже, делая свои записки обо всем, что случилось тем днем.

В полночь делегация от Великого синедриона – Симеон, Калеб Бархореб, Финис Хакоген и бывший верховный жрец Ханан Хакоген – отправилась на встречу с Гессом Флором. Прокуратор вызвал их, и они решили, что в складывающейся обстановке самым мудрым было бы встретиться и поговорить с ним. С каждым часом росло недовольство, гнев и разочарование людей, во что это выльется и каковы будут последствия взрыва эмоций, никто предсказать не мог. Однако Симеону и другим высшим лицам Синедриона удалось скрепя сердце взвесить вероятный исход. Они посчитали, что Флора следует убедить покинуть Иерусалим с его легионерами и вернуться в Кесарию на некоторое время. Синедрион смог бы тогда успокоить жителей города, навести порядок и призвать к здравому смыслу, чтобы уверенно смотреть в будущее.

За столом при свете двух коптящих ламп Беренис писала письмо своему брату Агриппе, который находился в Александрии по приглашению местного еврейского сообщества и томился на сменяющих друг друга торжественных обедах и приемах. Она описала все события этого и предыдущего дня и продолжала:

«…Итак, теперь мы находимся в городе печали. Не думай, что мною движет страдание, которое я испытываю от жестокости или раненого самолюбия. Я хочу поделиться с тобой, брат. Как это ни странно, но я не жалею, что все так случилось, ибо так оценил нас Рим. Мы все-таки народ, привыкший к смертям и трагедиям, и в этот момент, или так мне показалось, заплаченная цена, какой бы горькой она ни показалась, не видится слишком высокой. Однако не мы называем цену, не так ли? А то, что случилось сегодня, если я правильно поняла, всего лишь начало. Строго говоря, здесь не Рим против Израиля, а Израиль со своим собственным кинжалом в груди – дом Гиллеля против дома Шаммаи. Я страшно боюсь пережитых событий, которых нельзя повернуть вспять; совершенных поступков, которых нельзя исправить; сказанных слов, от которых нельзя отказаться. А сейчас живу ожиданием событий, которые неминуемо приведут к войне с Римом, разрушению всего того, что мы есть, и всего того, что есть Израиль.

Сейчас в Иерусалиме находится человек по имени Менахем Бениуда Хакоген. Он из Галилеи, и о нем ты, брат, должен быть наслышан. Так вот, он – лидер этих страшных сикарий. Говорят, в городе в данный момент три тысячи фанатиков-убийц. И вряд ли можно опровергнуть такой слух. Нет никакой возможности определить или выявить их, но те, кого выявили с помощью дома Гиллеля, проявляют повышенную нервозность. Что произошло с нами, раз мы вырастили в своих сердцах такое племя, как сикарии? Самого Менахема мне приходилось встречать. Он пришел без приглашения на мой прием, высокий, худой, с холодными как лед голубыми глазами, горящими ненавистью, одетый во все голубое, как левит, тем самым подчеркивая свое жреческое происхождение.

Мне сообщили, что в споре на приеме в честь Симеона (его избрали Владыкой, но мне придется коснуться только вскользь такого важного события) этот Менахем выступил против римского офицера. Почему, я не знаю, разве что из-за ненависти к Риму. Связано ли это с тем, что случилось сегодня, не знаю. Но, как я уже сказала, Иерусалим стал городом страха. Но не страха перед римлянами. То, что произошло сегодня, находится абсолютно за гранью понимания, хотя любому ясно, что одной из причин несчастья послужил монументальный идиотизм, которым руководствуются все прокураторы. Флор сегодня уничтожил сам себя. Он вряд ли отдает себе в этом отчет, однако факт есть факт. Итак, не Рим внушает тревогу людям в данный момент, а силы, которые Рим развязывает. Рассказывают, что каждому сикарию была поставлена задача подобрать для себя жертву, или даже более того – Менахем назначал жертвы по своему списку. С такой постановкой дела невозможно бороться. Например, фанатик стоит рядом с жертвой, удар ножом – и дело сделано. И ни словом дом Шаммаи не осудит их. В Великом синедрионе заседает около двадцати зелотов, но Симеон утверждает, что ни при каких обстоятельствах они не выступят против сикариев. Строго говоря, вся партия зелотов гордится сикариями. Эта гордость скрытая, ее высказывают только перед своими. Говорят, например: «Они убийцы, свиньи, дьяволы из преисподней, но делают свое дело. Они наводят ужас Господень на римлян. Можно спорить с их методами, но все равно придется признать, что они дают свои плоды».

Так случилось, что Бог призвал нас принять окончательное решение по поводу всего учения Гиллеля и, может быть, возьмется сам решать судьбы Израиля, если такие недоумки, как Флор, продолжат проводить их нынешний курс. Тогда станет сомнительным, что после того, как мы справимся с воцарившимся сейчас ужасом, потребуется вмешательство Рима. Оно, скорее всего, закончит наше уничтожение.

Не могу тебе выразить, что я чувствую и что происходит внутри меня. Что я видела и что пережила сегодня – это выходит за рамки нашего терпения. Однако фон событий еще страшнее. Ты помнишь, брат, чем я была до того, как первый раз увидела дом Гиллеля? Это произошло шестнадцать лет назад, и Израиль оказался достаточно снисходительным, чтобы забывать плохое. И он сделал из меня святую, потому что люди страдали слишком долго и слишком много под справедливой и неумолимой тенью Яхве. Им нужна была женщина из плоти и крови, образ матери, Деметра без богохульства, Эстер, но не легенда, Аштарта, но не потаскуха. Всего этого хотел народ. Я не была ни первой, ни второй, никакой, но я существовала, и народ избрал меня. Шестнадцать лет он почитает меня. Или скорее то, ради чего сделал из меня символ. Конечно же люди все забыли. Но я не забыла. Я никогда не забуду, каким жестоким, холодным, забитым и несчастным созданием была Беренис. Никогда не забудется боль истерзанной души, страх ребенка, не способного любить, и я всегда буду помнить, что Гиллель отмыл меня и вернул к жизни, дал вторую жизнь. Разве только я выучилась секрету любви у дома Гиллеля, секрету понимания, мира и сострадания? Или тысячи и тысячи евреев прошли школу этого святого человека? Все мое существование посвящено строкам Торы: «Возлюби ближнего своего как самого себя». В этом вся Тора, ее душа и суть. Так я вышла замуж. Так стараюсь искупить свое прошлое в соответствии с учением Гиллеля, делая все, что могу, чтобы унять боль на этой земле.

А теперь все это хотят смести, разрушить и заменить простой индивидуалистской доктриной убийства. Убей то, что тебе не нравится. Убей то, что ущемляет твою гордость. Убей то, что причиняет тебе боль. Убей, убей, убей, и все неправильное выправится, все раны заживут. Чья это доктрина? Римлян или наша? Я не знаю ответа на этот вопрос. Но, брат, ты нужен здесь. Сейчас. Приезжай. Не знаю, что ты можешь сделать, но что-то должен предпринять. Итак, приезжай сюда в Иерусалим».

Беренис редко засыпала, пока Симеон не приходил к ней в постель, и ночи без него обычно проходили без сна. И сейчас она лежала одна в темноте. Наконец послышались его шаги. Тут до нее дошло, что по звуку шагов она безошибочно узнавала о настроении своего мужа. Было ли оно приподнятым или подавленным, был ли он в состоянии надежды или отчаяния, пришел ли к ней с любовью или без. В эту ночь он шел, ступая мягко, значит, что-то угнетало его. Она тихо позвала:

– Симеон, моя любовь, это ты?

Он присел рядом с ней:

– Жаль, что у нас нет детей, Беренис…

Ее голос упал.

– Ты никогда раньше не попрекал меня этим. Но я видела сегодня мертвых детей, помоги мне Боже.

– Я не попрекаю тебя.

– Всемогущий делает чрево плодовитым или пустым…

– Любимая, ты неправильно поняла меня, – заговорил он, нежно поглаживая ее по волосам. – Я заговорил об этом не по своему желанию, а от полноты чувств. Мы слишком сильно любим друг друга. Слишком…

– Как можно любить слишком?

– Как? Разве ты не знаешь? Мы как одна душа в двух разных телах. Пятнадцать лет мы не разлучались. Скажи мне, моя любимая, что станет с тобой, если меня убьют?

– Не хочу даже говорить об этом. – В голосе Беренис зазвучало раздражение. – И так достаточно горя, чтобы его еще и придумывать. Скажи, как прошла встреча с Флором?

– Как могла она пройти с безумцем?

– Еврей есть еврей. – Она улыбнулась. – Ответ вопросом на вопрос. Почему Флор безумец?

– «Когда боги посещают безумца…»

– Я тоже процитирую тебе Еврипида, но в другой раз. Что сказал Флор? Будь он проклят на веки вечные!

– Ни раскаяния, ни грусти, ни стыда. Его мужское достоинство застыло. Иногда появляется ощущение, что под круглым брюшком Флора находится оружие его гордости и похоти. Ты знаешь, почему римского солдата так боятся, Беренис? Потому что когда он идет в наступление, то падает на одно колено и отклоняется назад, поднимая над собой тяжелый деревянный щит. Римляне – мелкий народец. Ты читала рассказы Цезаря о войне? Там варвары всегда называли легионеров «малышами». Очень справедливо – «малыши». Итак, римлянин закрывается щитом, варвар возвышается над ним с копьем, топором или мечом. И тогда легионер вонзает свой короткий испанский меч в пах варвару. Противник получает смертельную рану от римлянина снизу небольшим ножом прямо в самое слабое место мужчины. Поэтому на поле боя, где римляне одержали победу, люди лежат без видимых ран, кроме тех, что снизу. Римляне хотят оскопить весь мир. Война для Рима – большая оргия. А Флора просто трясет от желания секса. Он сам воняет сексом, вся комната пропитана запахом его поллюций. Вся та огромная бойня невинных явилась для него не более чем сексуальной оргией, он не мог оторваться от нее. В своих воспоминаниях Флор дошел до такой степени, что смог простить себя за содеянное. Он вернется на место преступления, воняя своими сексуальными испражнениями…

– Нет, нет! – воскликнула Беренис. – Человек есть человек…

– Тебе лучше знать!

– Что он еще задумал?

– Флор уже вызвал из Кесарии еще две когорты войск, а это тысяча человек. Они будут здесь через три дня, как я полагаю, и прокуратор потребует, чтобы им оказали почести. Он хочет, чтобы его войска были встречены приветствиями любящих евреев. Он хочет ковер из цветов. Он хочет пятьсот девственниц для своих солдат…

– Флор что, потерял рассудок?

– Помоги нам Боже!

– Что вы ему ответили?

– Умиротворили. Обещали постараться удовлетворить его запросы. Другими словами, лгали ему. Ему хотелось вызова с нашей стороны. Он своими яйцами чувствовал кровь, ему ничего не хотелось так сильно, как продолжить бойню на том месте, где его прервали.

Вместе с Симеоном и дюжиной других членов Великого синедриона Беренис отправилась на возвышенную часть Храма во двор Норки, откуда открывался вид на дорогу в Антипатрис, по которой пройдут когорты, чтобы войти в Иерусалим через Дамасские ворота. Стоял ясный, свежий и светлый день, какие часты в Иерусалиме. Воздух казался хрупким, как кристалл, и сладким, как вино, а видимость настолько безупречной, что хорошо просматривалось не только Средиземное море, но и весь Израиль на мили вокруг. В такой день, подумалось Беренис, нетрудно представить, почему предки верили, что Бог живет на этой Возвышенности. Наверное, поэтому вот уже тысячу лет именно здесь поклонялись Богу Яхве. У нее появилось то особенное, присущее только евреям ощущение памяти, которое возвращало ее к началу начал, ощущение, которое всегда наполняло Беренис непостижимыми эмоциями, граничащими с чувством страха.

По всему городу мужчины, женщины и дети занимали места, с которых открывался наиболее широкий обзор. Но не для того, чтобы наблюдать за входом в город римских когорт. Город переполнялся ненавистью и решимостью дать отпор тысяче легионеров, идущих на помощь оккупационным войскам в Иерусалиме. С высоты Беренис было хорошо видно, как жители выходили на стены города: внешнюю – Ирода и внутреннюю с выходом на Акру. Взгромоздились они и на Рыбные ворота, на крыши или же толпились на террасах дворца Маккавея. И везде дети: на вершинах башен, на лепных украшениях, в амбразурах первой стены и даже на стенах Храма, где они расселись, не обращая внимания на брань и предупреждения левитской храмовой стражи. За стенами города по обеим сторонам дороги на Антипатрис расположилась делегация евреев, вышедших приветствовать когорты. Но то были не девственницы. Отнюдь не они. Беренис с высоты своей наблюдательной площадки видела мужчин. Высокие, худые, по их позам и походке можно было безошибочно определить принадлежность к партии Шаммаи.

Беренис обратила внимание Симеона на них:

– Зелоты, не так ли?

– Вероятно, сикарии…

– Что же теперь произойдет?

Он пожал плечами.

– Нам виден каждый их шаг, – произнесла Беренис. – Мы знаем, что за ним последует. И все равно мы позволяем тому случиться.

– Я ничего не могу поделать. Мы имеем дело с сумасшедшим.

– А с кем имеет дело он?

– Он сам накликал несчастье на себя.

– Но куда все это катится? – повторила свой вопрос Беренис. – Флор – одинок. Мы мстим ему за себя, но какой ценой, Симеон? Мы бросили на весы целый город с полумиллионным населением? Или мне никогда не говорили в доме Гиллеля, что месть – дело Всемогущего, если он пожелает ее?

– Посмотри, вон они, – сказал Симеон и показал на римские штандарты, показавшиеся из-за холма в миле от стен города. – Я ничего не могу поделать, Беренис, ничего.

И Беренис поняла, что сейчас действительно никто не может ничего сделать. События шли так, как они были запланированы долгое время назад, и теперь приближались к развязке.

Должно быть, Флору только теперь стало ясно, что идущие ему на подмогу когорты могут попасть в западню, из которой им не выбраться. Поэтому из Претории через город он провел две манипулы по четыреста человек для встречи соотечественников. Римляне ускоренным маршем вышли из Фасаельских ворот к Старой стене, которая привела их к стене Ирода около ворот в долину. Потом они рысью двинулись к Дамасским воротам, через которые должна была войти в город подмога.

С высоты Храма Беренис наблюдала, как складывается странная мизансцена. С одной стороны, тысяча легионеров их Кесарии маршировала парадным строем, приближаясь к стенам Иерусалима. Никто из них не подозревал о событиях, которые уже происходили или должны были случиться. Римляне знали, что их вызвали ввиду возможных осложнений в городе. Однако это была привычная угроза. Такие события возникали не раз во всем мире, который они, их отцы и деды давно населяют. А вот легионеры, зажатые внутри городских стен и бегущие со всех ног к Дамасским воротам, прекрасно знали, что осложнения уже начались, так как с городских стен и с крыш домов на них обрушился град камней, кирпичей, черепицы, булыжников, стрел и дротиков. На крышах домов нижнего города, где жил рабочий люд, водоносы, каменщики, плотники, гончары и ткачи, стояли группы мужчин и мальчиков. В их руках быстро сгибались и распрямлялись луки, то ли в спешке, то ли от неуверенности большинство дротиков летели десятью футами ниже римлян. Римляне прикрывались щитами, но они помогали им мало, так как разлетались в щепки под ударами камней, протыкались попадавшими в цель дротиками, а стрелы поражали неприкрытые участки тел. Они бежали все быстрее по мере того, как первоначальная осмотрительность превращалась в панику. Позади оставались убитые и умирающие, от четырехсот воинов осталось сначала триста, потом двести, и в конце концов не более сорока – пятидесяти истекающих кровью легионеров полукругом прижались к стене около Дамасских ворот, прикрываясь щитами и яростно отбиваясь мечами от наседающих толп евреев, окруживших их.

Дикий вопль боевого возбуждения, который охватил евреев, был подхвачен по всему городу и докатился до двух когорт, которые шли по дороге на Антипатрис. Римляне уже приближались к воротам города. Беренис рассмотрела, как солдаты начали сбиваться с ритма марша, оглядываться с тревогой по сторонам, пытаясь понять смысл шума, доносящегося из города, и намерения евреев, которые ожидали за воротами и теперь смыкались вокруг когорт с обеих сторон. Офицер пришпорил своего белого коня и помчался по дороге, ругая евреев и хлеща их своей плеткой. Беренис не могла на таком расстоянии расслышать слов, но прекрасно представляла, что римлянин приказывает евреям посторониться с дороги на том своем «особо деликатном» языке, на котором римские офицеры обычно отдают распоряжения. Кто-то бросил камень, и офицер рухнул с коня. Полдюжины легионеров покинули строй и бросились ему на помощь, но с другой стороны их встретили сикарии, которые выхватили ножи и, отодвигая в сторону римские щиты, сближались вплотную, неся смерть на лезвиях своего оружия. Еще несколько офицеров проскакали к воротам с требованием открыть их. Колонна разделилась, головная ее часть ускоренным маршем двинулась к воротам, оставшихся легионеров отрезала и окружила толпа сикариев. Затем ворота распахнулись, голова колонны хлынула в город, отставшая часть вырвалась из окружения сикариев и беспорядочно бросилась к воротам, утратив порядок строя и позабыв о дисциплине. Из тысячи легионеров в двух когортах около семисот смогли пройти в ворота, остальные были обречены и лежали теперь убитыми и умирающими вдоль дороги на Антипатрис.

Беренис не впервые наблюдала сцены насилия. Она жила в то время и в том месте, где насилие стало обычным явлением, и только несколько дней назад стала свидетелем бойни на Большой площади. Но сегодня случилось что-то иное. Впервые она стояла тихо и спокойно на холме в Храме и наблюдала, при ясном и сверкающем небе, яростную схватку не на жизнь, а на смерть, происходящую в паре километров от нее и заканчивающуюся метрах в трехстах под ней. Она видела собственными глазами все от начала до конца.

Колонна римлян, пройдя ворота, присоединилась к горстке легионеров, оставшихся от манипул, вышедших из Претории. Центурионы криками призывали к дисциплине и перестроению шеренг. Щиты были поняты, римляне двинулись, но теперь они оказались в окружении толп евреев. Со всего города они устремились к Дамасским воротам. Римляне стали островком в образовавшейся орущей и яростной толпе. Вопль поднялся до небес и накрыл город.

Дамасские ворота от цитадели Антония – каменного строения рядом с подъемом к Храму, охраняемого десятком легионеров, – отделяла четверть мили, однако римлянам потребовалось около часа, чтобы пробиться туда, и число их на извилистом пути постоянно сокращалось. Около двух сотен добралось до укрытия. И это из тысячи четырехсот легионеров! Спаслись лишь те, кто соблюдал дисциплину и отчаянно сражался.

Агриппу в ходе его торжественного визита в Александрию сопровождал царский конный полк, и сейчас он скакал с ним из Александрии в Иерусалим. В полку насчитывалось три тысячи человек, и, строго говоря, если не считать левитской храмовой стражи, чьи предки защищали Храм сотни лет, эти три тысячи всадников представляли собой все подготовленное и дисциплинированное войско Израиля. Правда, еще восемьсот евреев служило алабарху Александрии в качестве вооруженной гвардии, а в Калки имелась городская гвардия численностью до четырехсот человек, однако первые были добровольцами из зажиточных семей, а последние проходили гражданскую службу. Поколение тому назад император Клавдий расформировал все еврейские военные формирования, оставив только конную гвардию для торжеств молодому Агриппе и левитскую храмовую стражу. С тех пор в Израиле не существовало армии, разве что оккупационные легионы римлян. Но это было скорее естественным для Израиля, так как сам он за последнее столетие изменился, перешагнув тесные рубежи Иудеи и Галилеи. Еврейские земли и города протянулись от Египта до Черного моря и вдоль побережья Африки до Испании. Все эти земли и города были завоеваны не силой, а впервые в истории сочетанием успешной торговли с учением святого Гиллеля, действующим с помощью диалога и убеждения. За двадцать с лишним лет правления Агриппы его конница ни разу не побывала в боях и выполняла только полицейские функции.

Как и в Александрии, половину его полка составляли сыновья из благополучных семей, молодые и ищущие приключений, наподобие павлинов получающие удовольствие от впечатления, производимого на женщин их сияющими медными кирасами и шлемами, увенчанными бело-синим плюмажем. По парфянской моде они носили усиленное вооружение, состоящее из короткого кавалерийского лука, меча и копья, а также круглого, украшенного изображением быка щита. Штандарт украшал золотой иудейский лев на голубом левитском полотнище. Все до одного всадники были на белых конях. Полк прекрасно смотрелся на парадах и церемониях, однако Агриппа вполне обоснованно сомневался в пригодности своей конницы для действий на войне.

В любом случае, учитывая характер полученных из Иерусалима известий, он решил не вводить своих людей в город, где любой инцидент мог вылиться в столкновение с зелотами, а оставить их у стен. Беренис, одинаково с братом оценивая опасность, встретила Агриппу в полудюжине миль от Иерусалима на дороге в Вифлеем. Для Беренис встреча с братом протекала не так, как обычно. Ей хотелось бы обнять его, ведь он был для нее и отцом, и матерью, и братом, но пришлось сдержать себя на виду у всего полка и в соответствии с церемониалом поцеловать его руку, произнося не менее формальное приветствие:

– Приветствую тебя, мой августейший брат, и пусть Всемогущий пошлет тебе удачу.

Затем она рассказала Агриппе, что договорилась с Финисом Баасом Хакогеном насчет стойл для царской конницы, Финис также должен предоставить место для установки палаток для войск. У идуменских пастухов на юге от Вифлеема она купила тысячу четыреста овец, которых должно хватить для прокорма его людей, даже если им придется задержаться здесь на продолжительное время. В Хакедроне пекут хлеб на три дня, четыре тысячи караваев уже готово. Еще она приобрела пятьсот бурдюков вина на рынке Иерусалима.

Потрясенный до глубины души, Агриппа начал благодарить сестру, но Беренис перебила его:

– Да, брат, я научилась творить чудеса с мясом и хлебом, которые легко купить за деньги, но не с сердцами людей. Помоги мне Боже, я так боюсь!

– Мы справимся, – пообещал Агриппа.

– Не знаю. Здесь не Галилея, а этот город не Тиберий. Ты знаешь, что такое сикарии?

– Видел некоторые плоды их работы.

– А никогда не заглядывал в глаза кого-нибудь из них? Ты думаешь, сумасшедший еврей лучше сумасшедшего римлянина?

– Гнев проходит, как спускается рваный пузырь, – заявил Агриппа. – Флор совершил преступление и поплатился за него. Глаз за глаз и зуб за зуб. В этом моя доктрина, и так случилось. Таким образом, равновесие восстановлено. Флор мертв?

– Еще как жив, – сообщила Беренис. – Заперся в старом дворце Ирода, в каменной его части, с когортой или около этого легионеров. Остальные засели в башне Антония.

– Хорошо. Теперь, когда он нам не мешает, мы можем остудить горячие головы. Я бы сказал, погасим огонь водой.

Беренис безнадежно покачала головой. Ее брат не имел ни малейшего представления о том, что возбудило Иерусалим и какие это может иметь последствия.

Симеон, расхаживая вперед и назад, потряс головой и заявил, что, по его мнению, если Агриппа и Беренис попытаются говорить с народом Иерусалима, это ни к чему хорошему не приведет.

– События не стоят на месте, – убеждал он. – Все меняется, меняются люди – меняются и города.

Их встреча проходила в доме Хакедрона с участием царя евреев в Галилее, его сестры царицы Калки и владыки всего Израиля Симеона Бенгамалиеля, который возглавлял Великий синедрион. Кроме того, присутствовали нынешний глава дома Хакогена Финис Баас Хакоген; царевич Иудеи с репутацией богатейшего человека Иосиф Бангориан; Анан Бенанан, который в прошлом был верховным жрецом; красноречивый поэт в своем роде и кровный потомок сразу двух домов – Ирода и Маттафея, а также Гидеон Бенгармиш – старик, глава дома Шломо в Тиберии, прибывший из Галилеи, чтобы быть рядом с царем.

– Что ты говоришь, Симеон? – удивился Бенгармиш. – Ты хочешь сказать, что эти события нельзя повернуть вспять?

– Словами?

– Словами, уговорами.

– Не знаю. Не знаю. Но Беренис и Агриппе идти туда… Не представляю, как жители Иерусалима отнесутся к царю.

– Ты думаешь они могут причинить нам вред? – спокойно спросил Агриппа. – Ответь мне, Симеон. Я, конечно, не самый лучший и не самый мудрый из царей, когда-либо правивших евреями. Но по крайней мере, первый из царей признал учение Гиллеля Добронравного. Ни один человек не был замучен или казнен по моему приказу – там, где я правлю, нет террора. Я свободно хожу по улицам Тиберия, как любой другой человек, и при встрече евреи желают Агриппе Бенагриппе доброго утра. Мои армии не опустошали чужих земель. Пусть мое правление не отличается гениальностью, но не вызывает и ненависти.

– Ты правишь с благоволения Рима, – возразил Симеон. Он внезапно замолк и внимательно посмотрел на Агриппу. – В этом-то вся загвоздка, потому что, – теперь он посмотрел в сторону Иерусалима, – этот город пропитан ненавистью к Риму.

– К чему ты клонишь? – спросил Бангориан.

– Ненависть к Риму – это состояние сознания, – заметил Бенанан. – Но мы говорим о другом. Речь идет о тысяче двухстах римских легионеров, убитых нашими людьми в Иерусалиме…

Калеб Бархореб ворвался в комнату как раз в момент произнесения последней фразы и сразу же возразил по поводу определения «наши люди».

– Сикарии, – с трудом перевел он дыхание. – Их убили сикарии.

– Нет, мы не можем использовать слово «убили», – вновь вступил в разговор Бенанан. – Особенно в свете резни детей. То было убийство, бесчеловечное и непростительное лишение жизни. За этим последовал акт возмездия. Иерусалим, – он обратился к Симеону, – никогда не был городом, почитающим Гиллелей. Это – город Шаммаи, город сикариев. И население одобряет здесь действия сикариев, дает им пристанище совсем не из страха перед ними. А что до гибели римских солдат, то в ней повинны не только сикарии. Все население приложило к этому руки. Я лично наблюдал женщин, нежных прекрасных евреек, которые не обидят комара. Так вот, именно такие женщины обрушили на легионеров шквал камней. – Бенанан сделал паузу, продолжительно вдохнул и продолжал: – Не знаю, Симеон, как они будут реагировать на царя. Однако твердо убежден, что ни один еврей не позволит упасть волосу с головы Беренис. Пусть они идут в город и обратятся к народу. Конечно, это всего лишь соломинка. Но если мы не ухватимся за нее…

– Нам предстоит война с Римом, – закончил фразу Бенгармиш. – Говорю вам, мои друзья, мы утвердились в ненависти к Риму, но для нас она роскошь. Ее трудно обосновать и понять.

Все обратили взгляды на Беренис, которая слушала все эти речи, но видела в них только пустой звон. Взяв брата Агриппу за руку, она сказала:

– Горькая правда заключается в том, что мой брат и я ничем не правим, кроме тени, позволенной Римом. Но это еще не все. Мы правим хранимой всеми евреями памятью, и, кем бы мы себя ни считали, нам не удастся скрыть тот факт, что в нас течет кровь Давида и Иосифа Бендавида, Маттафея и Иуды Бенматтафея, а также Ирода. Пусть мы не обладаем властью, но по, меньшей мере, на нас лежит ответственность за наш народ. И никто не может нам указывать, следует ли идти в еврейский город или нет. Мы сделаем это завтра без тени страха.

Ту ночь Беренис лежала в постели в комнате, которую им предоставили в доме Хакедрона, без сна и в полном молчании, как промолчала весь предыдущий вечер. Но она уже достигла той грани, когда дальше молчать уже не могла. Тут Симеон обратился к ней с прямым вопросом:

– Что пролегло между нами?

– Стена, мне думается, – ответила Беренис. – Никогда не думала, что такое возможно…

– Кто воздвиг ее?

– Ты, Симеон, – произнесла Беренис.

– Я люблю тебя. И это все, что я могу сказать, моя любимая.

Больше она ему не сопротивлялась, лежа в объятиях его огромных рук, пытаясь найти ответ на все свои страхи и сомнения в его силе, его запахе и его мужественности.

Наступило утро, солнце осветило землю, с юга дул горячий ветер. Дом Хакедрона лежал на пятьсот футов ниже городской стены и на тысячу футов ниже самой высокой точки возвышенности, на которой стоял. Беренис обратилась к Габо:

– Сегодня я должна быть одета как царица.

Габо старела слишком быстро. Ее постоянным состоянием была беременность очередным ребенком от неизвестного отца. Она отличалась раздражительностью, острым языком и с каждым годом отвоевывала себе все больше свободы. Она спокойно могла назвать Беренис дурой.

– Ты же не из Иудеи, – говорила Габо. – Что ты знаешь о юге?

– Я знаю один вид обезьяны южного происхождения. А именно – тебя. Мне бы следовало сварить тебя в масле еще в те времена, когда такие развлечения были мне по вкусу.

Габо быстро нашла ответ:

– Как все вокруг преувеличивают твою святость, так и ты перебарщиваешь со своей злобой. Ты же никогда в жизни никого не сварила в масле, и я не боюсь тебя. А почему мы не возвращаемся в Галилею?

– Достань мою одежду и прекрати болтать.

Беренис подбирала одежду вдумчиво, придавая первостепенное значение символам. Вероятно, ни один народ в мире не обращает на них столько внимания, как евреи, которые быстро распознавали символы и эмоционально откликались на заложенный в них смысл. Золотые сандалии Беренис были расписаны херувимами. В понимании евреев они были идолами, однако не такого неделимого рода, как львы Иуды и змея Леви, обозначающие Святая Святых в его глубинном смысле. Шелковую нательную рубашку Беренис выбрала бледно-голубого цвета. Если Менахем считал законным для себя носить цвет леви, то она тоже имела на это право. Так же как и на кроваво-красный цвет Иуды – именно такого цвета было ее платье из тяжелого хлопка с вышитыми золотой ниткой львами. Ее наряд был смелым, ярким и по-своему варварским. Тщательно расчесанные волосы густыми прядями легли на плечи. Колец Беренис не надела вообще, так как помнила легенду о Деборе, которая отказалась от них как от принадлежности ведьм. Только на левой руке выше локтя она надела золотой браслет с выгравированным святым изречением: «Возлюби Господа своего Бога всем сердцем, всей душой и со всей силой!»

В таком наряде она вошла в комнату, где ее ожидал Агриппа в присутствии Симеона и Бааса Хакогена. Все трое были так поражены ее видом, что на время утратили дар речи. Только Баас Хакоген вышел вперед, низко поклонился, поднес к губам ее руку и приветствовал, как только он один мог это делать:

– Примите мое почтение, царица Израиля.

Она поблагодарила его и обратилась к присутствующим, в том числе к своему мужу, весьма официально:

– Мы с братом отправляемся в Иерусалим. Вдвоем. Ждем вас там.

– Быть может, не торопиться? – спросил Симеон.

– Чего еще ждать, Симеон? Пока сикарии устанут от убийств? Нет. Либо я еврейка и в Иерусалиме мои соотечественники, либо мне незачем больше жить. Мы не покидаем вас. Ни тебя, мой муж, ни вас остальных. Следуйте за нами, если желаете, только не приближайтесь больше чем на милю. Что бы нам ни пришлось сделать сегодня, мы с братом совершим сами.

Симеон кивнул:

– Хорошо, как скажешь.

Супруги пристально разглядывали друг друга. Беренис – нереальная, как раскрашенная скульптура в ее сияющих сандалиях и блестящих одеждах, Симеон – как всегда обаятельный, крепкий и сильный. И тут Беренис заметила, что его волосы начали седеть. Седые волосы то тут, то там говорили о прожитых годах, но теперь он поседел как-то сразу. Она подошла к мужу и приложила ладони к его покрытым бородой щекам. Она ощутила особое, ни с чем не сравнимое чувство от прикосновения к волосам на лице мужчины, лице ее мужа. Полудрожь-полупламя желания наполняло ее стыдом, когда ей представилось, что она могла бы быть бабкой, будь живы ее дети. Она жила не в то время, когда стареющие женщины или даже женщины среднего возраста утрачивали свою былую красоту, но ей удалось сохранить всю энергию и привлекательность юности.

– Владыка, – мягко позвала она Симеона. Агриппа и Баас Хакоген вышли, чтобы они могли поговорить наедине. – Владыка, – повторила она, – я когда-то мечтала, что у Израиля будет царевич, не царь, как нам помнится, а царевич, как Гидеон или Иуда Бенматтафей. Что он будет восседать на золотом троне и править с мудростью Соломона и с сочувствием и состраданием Гиллеля. Потому что я на самом деле неприятная и гордая женщина, которая получала огромное удовольствие и от того факта, что однажды была царицей. Но царица Калки – это очень мелко, поверь мне. Вот в чем отличие. А ты – Владыка Израиля, Великого синедриона. Мне думается, что во всем мире ни один мужчина не достиг таких вершин.

Он покачал головой.

– Я говорю правду.

Он опять безнадежно покачал головой.

– Хорошо, это – не прощание, любимый. Мы будем опять вместе этим вечером в Иерусалиме.

Потом Беренис ушла со своим братом. Ворота в стене, окружающей дом Хакедрона, были открыты. Беренис с Агриппой вышли в них и направились в сторону Иерусалима. Люди, собравшиеся здесь, наблюдали за ними. В поле, где стоял лагерем конный полк, возникла толчея, так как воины напирали, чтобы лучше разглядеть странную картину: царь евреев шел мимо пешком со своей сестрой по дороге от дома Хакедрона в сторону Иерусалима. И пастухи тоже уставились с раскрытыми ртами на странную пару, но все же разогнали свои отары овец и коз и очистили для монархов путь. Не прозвучало ни звука, не раздался ни один голос. Брат и сестра продолжали идти. Дом Хакедрона постепенно опускался за линию горизонта за их спинами, а перед ними вырастали мощные стены города.

На передовых постах им встретились сикарии. Они удерживали ворота города и высылали дозоры на дороги. Сикарии недружелюбно уставились на Беренис и Агриппу, один или двое из них сделали шаг в сторону царственной пары, однако их сразу остановил презрительный взгляд Беренис. Зеленые глаза, рыжие волосы, кроваво-красное платье и бледно-голубая рубашка – перед ними шагала женщина, никогда доселе не виданная этими худыми и оборванными убийцами из пустыни. Теперь Беренис представилась прекрасная возможность разглядеть и узнать сикариев. Было на что посмотреть. Немытые, распространяющие застоялый, острый запах, с длинными бородами и волосами, коричневые, иногда даже черные от загара, они выглядели фанатиками, безумцами дикими и непреклонными. Беренис сравнивала этих сикариев с обитателями дома Гиллеля. Доброта, атмосфера любви словно бы окутывала зеленые холмы Галилеи. Здесь же царил дух ненависти. И все же это были их подданные. Она обратилась к брату:

– Ты их не видишь так, как я.

– Тогда выходит, что я прячусь за твои юбки.

– Братец, братец, – вразумляла Беренис, – это тоже наши, нечистые, но наши. Ведь мы их вырастили в Израиле, так же как дом Гиллеля. Нам следует понять это, прежде чем начать бороться с ними. Их три тысячи здесь, в Иерусалиме. Они удерживают в своих руках город, подходы к нему и ворота, потому что только они знают, чего хотят, видят свои цели и задачи.

– И каковы эти цели?

– Смерть, – ответила Беренис.

Двое сикариев преградили им путь. Теперь они держали свои длинные ножи открыто – по два с перекрещенными рукоятками. Им не нужно было щитов. Яхве был их щитом, как они заявляли. Сикарии положили руки на рукоятки ножей, преграждая путь Беренис и Агриппе. Но со всех сторон бежали люди, чьи дома и работа находились за пределами городских стен. На стенах по обе стороны ворот тоже толпились люди.

– Вы знаете, кто мы, – спокойно произнесла Беренис.

– И кто же?

– Это – царь евреев, а я – его сестра, – ответила Беренис. – Я также жена Владыки. Итак, теперь ты знаешь, кто мы. Попробуй, тронь нас, убийца, и увидишь, кого выберут евреи, сикария или своего царя.

Сикарии замешкались, и решение было принято за них. В прежние времена Беренис говорили, что ее глаза – это глаза не человека, а дьявола. Однако и сейчас, в гневе, взгляд ее глаз нелегко было выдержать, и сикарии отступили. Беренис и Агриппа продолжили путь. К тому моменту, когда они подошли к воротам, вокруг собралась толпа в тысячу человек. Сикарии стояли перед воротами, их же соратники засели и в башнях над ними. Но народу собралось больше, чем сикариев, все стены были запружены горожанами, они кричали:

– Это царица Беренис и ее брат Агриппа!

Из-за стен послышалось требование:

– Откройте ворота!

Его подхватили многочисленные голоса. Вскоре сплошной рев отчетливо услышали даже в доме Хакедрона. Простые люди из толпы – в основном бедные пастухи, угольщики, крестьяне, влачащие жалкое существование за счет нескольких оливковых деревьев, посаженных в эту неприветливую землю, – придвинулись ближе, не смея прикоснуться к Агриппе, который стоял высокий, стройный и молчаливый, в алых царских одеяниях. Бледно-голубая левитская шапочка увенчивала его голову. Людей как магнитом притягивало к Беренис. Женщина посмелее упала перед ней на колени и поцеловала ее руку. И тут же заплакала. Этот плач передался окружающим. Другие женщины подобрали с дороги камни и стали ими стучать в ворота, а когда сикарии попытались оттеснить их, женщины начали яростно плевать в лица убийц. Ворота распахнули.

Толпа расступилась перед Беренис и Агриппой, и они вошли в город. Беренис решила, что поведет брата на просторную площадь Верхнего рынка, где могла разместиться половина населения города, на всеобщее собрание. Туда они сейчас и направились по улицам, запруженным народом, который желал видеть не Агриппу, а Беренис. И они кричали стоящим сзади:

– Это Беренис – наша царица! Царица евреев возвращается в город!

Они окружили ее и следовали за ней. Беренис не осознавала всего значения своего поступка тогда на площади, однако теперь население представило дело так, что ни один ребенок в городе не выжил бы, не обратись она с мольбой к Флору. Так им хотелось. Они отчаянно нуждались в ней. Теперь, когда небеса над их головами затянуло мрачными тучами, им хотелось найти прибежище у своей Матери. Она внушала им почтение: такая высокая и невообразимо красивая, одетая в огненно-красное платье цвета старой святости. Даже волосы ее были подходящего рыжего цвета, так как он оставался в памяти евреев как свидетельство прямой связи с их древнейшими предками. Кто не знает, что волосы Антония горели как огонь? Сам Моисей был освящен прикосновением красного пальца Бога. «Пусть Леви будет красным», – провозгласил Всемогущий. Красным от крови, от ярости, от священного гнева. Даже среди храмовой стражи, представленной левитами, один из трех был рыжим. Это стало явным, когда толпа с Беренис и Агриппой вышла на площадь Верхнего рынка и левиты появились на стенах Храма, чтобы посмотреть на них. Наконечники их копий сияли на солнце. Половина населения города собралась на площади, желающие попасть сюда напирали со стороны улиц. Все сикарии были окружены горожанами так плотно, что их ножи оставались без дела. С крыш двух каменных цитаделей, куда они попали в заточение, ловушку или осаду, остатки римских когорт также наблюдали за невиданным собранием людей.

Агриппа поднялся на выступ камня и наклонился к Беренис. Его руки были мягкими и нежными, когда он помогал ей встать рядом с собой. Царь и его сестра стояли вдвоем, без охраны, сенешалей, свиты приближенных, слуг и служанок, их не окружали внешние атрибуты власти. Только августейшие брат и сестра, окруженные четвертьмиллионной толпой горожан. Беренис переполняла гордость и удовлетворение. Даже если бы она не сделала ничего больше в своей жизни, сегодняшнее событие уже говорило само за себя. Род Ирода, по меньшей мере, добился того, что его отпрыски могли появиться перед своим народом без охраны и чувствовать себя в безопасности.

Агриппа поднял руки, требуя тишины. У Беренис от волнения защемило сердце. Сможет ли он управлять такой огромной толпой, заставить ее слушать себя, найти доходчивые слова?

Наступила тишина. Безмолвие стояло повсюду: в толпе обращенных на них лиц, на крышах, полных людей, на стенах Храма с выстроившимся караулом, среди римлян, запершихся в своих каменных редутах.

– Я отдаю должное моей сестре, – начал Агриппа, – за то, что она указала мне путь Гиллеля…

Тишина стала настороженной. В Иерусалиме мало кто почитал учение Гиллеля. Здесь правил жаждущий отмщения Шаммаи, и из десяти мужчин, находящихся на площади, восемь относили себя к зелотам.

– …и вот я пришел сюда, – продолжил он, стараясь выражаться ясно и просто, – не ради войны, а ради мира. Многие цари Израиля были великими воителями. Я не из их числа. Мне ненавистна война и ненавистна смерть. Я обращусь к римлянам и буду говорить с ними от вашего имени. Не просить со страхом, а разговаривать гордо, как того требует дух и суть учения Гиллеля. Мне думается, я смогу договориться о мире и предотвратить войну. Возможно, мне удастся прекратить ужасную политику, которую практикуют прокураторы в Иерусалиме. Только прошу вас проявить терпение и дать мне время. Я думаю, что Гесс Флор неправильно оценил многое. И ваше возмущение, и силу своих когорт, и терпение императора Нерона. Мне знаком император, и он придет в ужас, услышав от меня, от моей сестры и Симеона Бенгамалиеля, вашего Владыки, что Флор развязал войну здесь, в Иерусалиме. Римляне вряд ли хотят войны с евреями. Кто получит от нее выгоду? Иерусалим превратится в огромную могилу, сам Израиль – в место смерти и скорби. А доставит ли нам удовольствие видеть плачущих матерей Рима? Славу от такой войны не снискает никто, ни мы, ни римляне. Римляне скорее соединят небо и землю, чем ее допустят. И мы тоже должны не жалеть своих мирных усилий. Именем Всемогущего даю вам торжественную клятву, что добьюсь почетных условий мира или умру, выполняя свое обещание. Вы верите мне? Верите?

Молчание. Затянувшееся и острое, вонзающее нож в сердце Беренис.

– Верите?! – еще раз воскликнул Агриппа.

И толпа взревела:

– Да!

– Вы готовы ждать?

– Да!

– Будете терпеливы?

– Да!

Беренис рыдала. Плотину прорвало, она стояла перед соотечественниками, ее грудь разрывали слезы, катившиеся по щекам.

– Почему царица плачет?

Вопрос повторили тысячи голосов, он прокатился по площади воплями и рыданиями. Почему?

Беренис воздела руки, прося тишины. Она никак не могла справиться со слезами. Когда к ней вернулась способность говорить, она произнесла:

– Я плачу от радости. Только от радости.

Голос ее прозвучал негромко, так что расслышали только первые ряды. Но стоявшие в них передали слова Беренис дальше. Повторяясь в многочисленных устах, они покатились громоподобно:

– От радости!

Теперь уже все женщины в толпе рыдали, и редкий мужчина смог сдержать слезы.

Для Беренис личное удовлетворение дополнилось мистическим чувством исполнения завета. Очень древнего завета, того, который Всемогущий передал первопророку Моисею и который провозглашал, что он принесет вечный мир Израилю. От пророка к пророку завет вызрел в общепонятное изречение: «И перекуют они свои мечи на орала». Разве не это сейчас происходит? Разве львы мира не победили шакалов войны в их борьбе? Не станет ли это началом зарождения нового человека, в котором святость Гиллеля и его дома снизойдет на весь мир? Разве весь город не избавился от бездны кровавой мести?

К этому мистическому ощущению исполненного долга примешивалась радость за личный триумф ее брата. В свое время не было такой отвратительной лжи, которую бы не приписывали ей и ее брату. Его жизнь с женщинами не сложилась, ибо высокий, властный и деспотичный отец оставил ему в наследство полную импотенцию, непонятную в то время ни ему самому, ни окружающим. Просто он не мог жениться и жить с женщиной так, как ему этого хотелось. Из-за этого, а также по причине непроницаемого тумана неясности, опутавшей их жизнь, создалось представление о его отношениях с сестрой, которое до конца не развеялось даже после того, как ее стали считать Матерью Израиля. Достигнув среднего возраста, Агриппа превратился в высокого, худого, сутулого и очень мягкого человека. Недостаток амбиций в нем компенсировался чувством жалости, которое переросло в сострадание по мере того, как он постепенно впитывал суть учения Гиллеля.

Агриппа был странным царем. Он не ввязывался в войны и не имел врагов. Со своей спокойной манерой разговаривать он каким-то чудом избегал споров и разногласий. К двадцати годам он перестал бахвалиться своими победами над женщинами, покончил с глупыми, не достойными мужчины попойками. Не допускал царь и бессмысленной жестокости, характерной и для его сестры. В свои молодые годы он уже стал стариком, и сейчас, хотя ему только минуло сорок, в его облике просматривались нескончаемые годы седой зрелости. Когда он совершал пешие прогулки по своему любимому Тиберию (всегда один, без охраны, так как никто не держал против него дурные мысли), его подданные приветствовали своего царя, называя просто адоном Агриппой. Беренис ценила отсутствие в нем педантичности и радовалась, убеждаясь в том, что народ испытывает к нему уважение. Но когда она осознавала, что в его существовании все-таки главными остаются страх и одиночество, ею овладевали жалость и скорбь. А теперь все переменилось. Что за поступок он совершил! Он повел себя как настоящий храбрец! И как успешно! Даже Симеон, который не очень-то уважал Агриппу и не преодолел своей предвзятости к его происхождению, даже он взглянул на него новыми глазами и по-новому зауважал его. Так же как и десятки мужчин и женщин, которые пришли во дворец Беренис поздравить Агриппу, обнять его и подтвердить тот факт, что у Израиля вновь появился настоящий царь. Обливаясь слезами, как дитя, Финис из дома Бааса Хакогена обнял Агриппу и поцеловал его. Анан Бенанан, подойдя к Агриппе, разрыдался и, стоя на колене, присягнул ему на верность, хотя жил в Иудее и не был подданным царя Галилеи. Калеб Бархореб, этот неприятный заносчивый низкорослый аристократ, поклонился Агриппе, поцеловал его руку и затем заявил всем присутствующим:

– В какое время мы живем! Какие люди появились среди нас! Разве это не то время, которое Всемогущий обещал нам? Здесь передо мной такой же царь Израиля, каким был Хезекия. Под одной с ним крышей его сестра, кровь Маттафея с кровью Ирода, признанная святой и любимая как Мать Израиля. И ее муж, Симеон, наш владыка. Может ли рука Бога начертать еще яснее, когда он ставит любимого внука Гиллеля Владыкой над нами, а его ученика царем?

Беренис протиснулась через толпу и остановила его.

– Нет, нет, – обратилась она к Калебу. – Не говори глупостей. Всемогущий может прогневаться, услышав такие речи. – Коротышка обиделся, и ей пришлось успокаивать его: – Ах, Калеб, я высоко ценю и уважаю тебя, но и почитание следует просчитывать. Всемогущий ревностно относится к почету, вознесенному другим.

– Такому Гиллель не учит.

– Есть такие понятия, – взмолилась Беренис, – которые старше тех, что учит Гиллель. Неужели твоя собственная родословная ничего тебе не говорит? Ты считаешь, что Бог Хореба умер, а Бог Гиллеля жив?

Она готова была заплакать, вырвалась из толпы и хотела уйти, но перехватила взгляд мужа. Симеон стоял в противоположном конце комнаты с Иосифом Бенматтафеем.

Беренис подошла к ним медленно и с опаской, так как на лице Симеона не оставалось следа от былого триумфа и радости, а в глазах застыла смерть.

– Расскажи ей, – хриплым голосом попросил Симеон Иосифа.

– Мой кузен Аба, – мрачно начал Иосиф Бенматтафей, – загнал лошадь насмерть, спеша сюда из Кесарии. Благодаря ему я знаю новость, которая пока не известна никому. В Кесарии язычники восстали против евреев. Римские войска бездействовали. Им стало известно о поражении Флора здесь, в Иерусалиме, и они пальцем не пошевелили, чтобы защитить евреев, которые были не вооружены, беззащитны и составляли только пятую часть населения города…

– Я знаю, сколько евреев в Кесарии, – взорвалась Беренис. – Лучше скажите, что там произошло.

– Они заперли ворота, – продолжал Иосиф, – и начали резню. Остановились только тогда, когда последний еврей в городе был убит. Римские войска стояли рядом и наблюдали, а язычники…

– Язычники, язычники… Какие язычники?

– Египтяне, сирийцы, чернь, мерзавцы пяти наций, называющие себя греками. И вот в Кесарии зарезали…

– Всех евреев?

– Мужчин, женщин, детей. Думаю, убежал только мой кузен. Благодаря тому, что стоял на стене, все видел, спустился вниз, украл лошадь и скрылся. Он утверждает, что улицы утопали в крови…

– О Боже, Боже мой! – воскликнула Беренис и опустилась на пол, закрыв лицо руками.

Симеон наклонился к ней, взял на руки и покинул комнату. Иосиф остался, чтобы объяснить всем, почему Беренис упала в обморок. Гости собрались вокруг него.

Одно порождает другое, и нет этому ни начала, ни конца, разве что для отдельной женщины или отдельного мужчины. К такому открытию с возрастом пришла Беренис. Она не находила начало начал, не могла вернуться во времени назад и сказать себе: «Здесь, или там, или тут все это началось». Какие силы привели ее отца, великого царя Агриппу, и его ближайшего кровного наперсника императора Клавдия к заключению, что Рим и Израиль не могут ужиться в одном мире? Где бы они ни находились, эти силы присутствовали, и к настоящему моменту она поняла: они непримиримы. Беренис помнила, как, читая впервые историю Фукидида, посвященную Пелопоннесской войне, была глубочайше расстроена ощущением трагедии, непоправимости, зафиксированной на страницах книги. Греки поняли и приняли неумолимость причин и последствий исторических событий, чему сопротивлялась душа еврея. Воспитанная греками, часть ее натуры принимала убийство ее отца. Какая альтернатива имелась у Клавдия? Как еврейка, она воспринимала эту трагедию как кошмар. На площади, когда шла резня детей, Флор заключил с ней сделку. Он прекращает убийство, а она отдает ему свое тело. Он мечтал взгромоздить на нее свое маленькое, напоминающее опустившийся котелок пузцо и потрястись сверху на царице Израиля. Еврей бы оправдал такой ее поступок, сопоставив с жизнями детей, которые она спасла. Грек бы осудил. Беренис и сама не могла разобраться, хорошо это или плохо, что Флор заперт во дворце Ирода. Это ничего не меняло. Дети были спасены. Неумолимое и неизбежное устранено.

В одном евреи стояли особняком от всего мира – в отрицании неизбежности судьбы. Возможно, поэтому к ним, как ни к кому другому, никогда не относились равнодушно. И либо люто ненавидели, либо горячо любили. Язычник или становился евреем, перенеся боль обрезания, или ненависть к евреям становилась для него хронической болезнью. Язычник жил в мире, в котором принято соглашаться с поражением, бедностью, бесчестьем и рабством. Он безропотно подчинялся всем поворотам и капризам судьбы. В его мире пользовались каждой возможностью удовлетворить жажду власти, подавления других людей, завладения чужим имуществом или обогащения. За это еврей презирал язычника, и, зная, что он презираем, язычник ненавидел еврея.

Гиллель провозгласил любовь, а в Кесарии в один день погибло двадцать тысяч евреев. Эта мысль стучала в голове Беренис, раскалывала череп. Беренис слышала ее биение почти физически, как разноголосый барабанный бой в сердце города. Город затаился. Город оплакивал погибших. На каждой улице слышался плач.

На следующее утро Беренис поднялась на башню своего дворца, которая возвышалась над стенами храмового двора. Симеон уже был там, и, когда Беренис присоединилась к нему, он высказал свое предположение:

– Я думаю, сегодня римляне попытаются взять храмовый анклав.

– Почему?

– Они должны взять под контроль весь город. Мы же в состоянии войны с Римом.

– О нет, нет! – воскликнула Беренис. – Я не хочу слышать такое от тебя! Разве обещания моего брата ничего не значат? Он сказал, что отправится в Рим и добьется мира.

– Слишком поздно, – мягко возразил Симеон, но в его голосе звучала горечь.

– Почему слишком поздно?

– Не я объявил войну Риму, – объяснил Симеон. – Это сделал город Иерусалим…

– Сикарии!

– Ты преувеличиваешь роль сикариев, – раздраженно заявил Симеон. – Не сикарии, а зелоты, дом Шаммаи. То есть более половины населения Иерусалима.

– Откуда ты знаешь? Ты считал? Ты спрашивал? Ты дошел до каждого человека и поинтересовался, за кого он? За Гиллеля? Или за Шаммаи?

– После событий в Кесарии?

– Я просила тебя спрашивать? Я только сказала, что ты этого не делал. Поэтому как ты можешь утверждать, кто за кого? Конечно, Шаммаи действуют. Шаммаи кричат! Шаммаи ревут! У Шаммаи есть мечи в руках. Видишь меч – уважаешь его, тебе он нужен. А Гиллель? Что такое любовь, чтобы кричать о ней? В руках Гиллеля нет меча.

– Моя дорогая, милая жена, – начал Симеон, – ты говоришь о том, о чем я никогда не думал.

– Почему, Симеон? Ты был моим учителем. Ты был врачом, как и все сыновья Гиллеля, которые должны учиться лечить больных, и ты лечил. Что произошло?

– Не знаю, – ответил Симеон, – потому что все перевернулось. Как я могу тебе сказать, почему это произошло и какой последует финал? Посмотри! – Он показал на улицу под стенами Храма. – Война продолжается. Могу я ее остановить?

Она проследила глазами за его рукой.

– Ты Владыка или нет?

Он горько согласился:

– Да, Владыка.

Улица наполнилась сикариями с лестницами. Как только одна их группа приставила лестницы к стене, другая бросилась по широким ступеням, ведущим к Храму, где ворота были распахнуты.

Внутри стен стояла стража, спокойно опираясь на пики, как будто все в мире было так, что не вызывало никакой озабоченности. Группа пастухов-овцеводов из Идумеи медленно шла по городу, робко озираясь на легендарные чудеса, которые наконец предстали перед их глазами. Во внутреннем дворе пятеро жрецов о чем-то спорили, горячо жестикулируя. Симеон сложил руки рупором и крикнул. Его крик отозвался болью в ушах Беренис. В Храме если не слова, то хотя бы звуки были услышаны. Один из жрецов указал на Симеона с Беренис. Другой поклонился, принимая такой необычный способ, которым Владыка пытался привлечь внимание. Симеон крикнул еще раз, и левитская стража встряхнулась. В этот момент первый сикарий показался на стене. Один за другим с ножами в руках и в зубах они спрыгивали во двор Храма. Левитская стража ринулась им навстречу. Но другая банда сикариев уже показалась в открытых воротах. Сикарии бросились через двор, издавая дикий клич, похожие скорее на дьяволов, чем на людей, размахивая в воздухе ножами, жаждущими человеческой плоти. Идумейцы пытались бежать, но пали под ножами, обезглавленные и выпотрошенные. Левиты оказали было сопротивление, но не смогли противостоять безумству озверевших фанатиков. Стража выставила перед собой пики, но сикарии бросались на них с криками и, пронзенные, но еще живые, тянулись к левитам, чтобы сразить и убить их. Левиты стали отступать под напором скатывающихся со стен сикариев. На их плечах сикарии ворвались во внутренний двор. Жрецы сделали попытку скрыться, но не успели. Сикарии настигли их, срезали плоть с костей и выпотрошили животы. Сикарии не были знакомы с этими жрецами, у них не было ненависти к ним или причины убивать их. Просто жрецы были живыми существами, а сикарии обезумели от жажды крови и потребности убивать. Они существовали для того, чтобы убивать, и вот наступил момент осуществления их предназначения. И они убивали. Сикарии хлынули в Храм, уничтожая все, что еще двигалось. Они вырезали всю левитскую охрану до единого человека. Они убили жрецов и ворвались в Святая Святых, выкрикивая имя Бога в приступе безумия. Они вытащили Ханания, который совсем не так давно стал верховным жрецом, из его убежища и разрезали на куски прямо на Ковчеге Господа.

Много из всего этого Беренис наблюдала сама, но еще больше ей рассказали позднее. Ее реакция на все это была вялой. События слишком быстро сменяли друг друга, и своего рода унылое опустошение пересиливало в ней чувство жалости.

В течение суток Иерусалим был поделен пополам или, вернее, на три части, в зависимости от того, откуда смотреть. Храмовый комплекс на восточной окраине города был в руках сикариев, которые взобрались на стены, и ночь наполнилась их молитвами. Северную часть – Нижний город – удерживали зелоты под руководством человека, чьего отца зарезали сикарии. Его имя было Елизар Бенанания – зелот по убеждению, по вере и философии приверженец дома Шаммаи. Однако по происхождению он относился к ветви Аарона, поэтому иногда именовал себя адон Елизар Бенанания Хакоген, таким образом заявляя о претензии на звание царевича Израиля от самого древнего на земле корня. К тому же он принадлежал к семье богатой и влиятельной – его отцом был верховный жрец всего Израиля Ханания Хакоген. Тело его отца, выпотрошенное и изрезанное, лежало в Святая Святых Храма. По его фрагментам Елизар мог убедиться, что сикарии – его союзники – расправились с отцом самым жестоким способом.

Южная часть Иерусалима, или Верхний город, отделенная от остальных частей стеной, своего рода мощной крепостью, включающая дворцы Беренис и Ирода, а также самые аристократические дома города, оставалась под контролем Симеона Бенгамалиеля. При нем было четыреста восемьдесят семь левитских копьеносцев, которые находились в своих казармах во дворце Маккавея, когда сикарии пошли в атаку. Теперь левиты охраняли двойные и тройные ворота, ведущие из Верхнего города к храмовому комплексу, а также мост Ксуста. Стены, выходящие на Нижний город, заняло спешно сформированное ополчение, включающее до десяти тысяч мужчин, чьи дома находились в Верхнем городе. Как они поведут себя в случае нападения зелотов и станут ли убивать своих же евреев, чтобы не пустить врага в Верхний город, никому не было известно. Сам Симеон в них сомневался, как и большинство членов Великого синедриона, скрывшихся в Верхнем городе. После беглого обсуждения этой проблемы Симеон отправился к Агриппе, который вместе с Беренис оставался на крыше дворца и ничего не предпринимал. Чего они ждали? На этот вопрос Беренис не могла ответить.

Симеон сразу перешел к делу и заявил Агриппе: пусть возвращается в дом Хакедрона и приведет с собой в Верхний город три тысячи своей конной гвардии.

– Пока что все спокойно, – разъяснил Симеон. – Я проверил Фонтанные ворота и ворота Эссен. Они надежно охраняются. Зелотов или сикариев там нет. Я отправлю с тобой двадцать левитов сопровождения. К заходу солнца ты сможешь вернуться в город со своей гвардией.

Агриппа покачал головой и горько улыбнулся:

– Нет, Симеон. Тебе нужны солдаты, но не те, что есть у меня. Моя конная гвардия настолько же солдаты, насколько я настоящий царь. И они, и я просто фикция. Они никогда ни с кем не воевали и знают о войне меньше, чем я знаю о царствовании. Большинство воинов моей гвардии – испорченные дети благополучных еврейских семей. От одного крика сикариев они повернут своих коней и будут пришпоривать их, пока не окажутся в своей Галилее.

– Тем не менее они одеты в доспехи, умеют держать копье и ровный строй. Это то, что нужно. Бог поможет нам, если дело зайдет дальше и еврей поднимет меч на еврея.

– Разве этого не произойдет, если Агриппа приведет свою конницу в город? – спросила Беренис.

– Нет. Не могу в это поверить…

– Тогда какое будущее видится тебе, Симеон? Я спрашиваю тебя со всей откровенностью, и ответь мне правдиво. И что еще остается между нами, Симеон?

– Я люблю тебя всем сердцем, Беренис. И никогда не любил сильнее.

– И я люблю тебя. Вот мы сидим здесь и беседуем, а мир катится к своему финалу. Симеон, что ты намерен делать?

– Защищать Верхний город, пока хватит возможности, и молиться Всемогущему, чтобы Бенанания образумился. Что еще я могу сделать?

– Что значит – образумился? Что ты имеешь в виду? Разве мы уже в состоянии войны с Римом? А Флор? Мы его убьем или отпустим? Возьмем ли мы на себя кровь прокуратора? Рим нам такого никогда не простит.

– Я уже отпустил его, – устало произнес Симеон. – Отпустил его два часа назад. Лично проводил до ворот и посадил на лошадь. Он будет в Кесарии еще до того, как похоронят двадцать тысяч убитых евреев! – Его голос окреп. – Да, Беренис, я мужчина и человек, и у меня бывает желание проявить силу, ненависть или сострадание. Мне ничего не стоило убить этого паршивого мерзавца голыми руками. Но я этого не сделал. Я его отпустил…

Симеон замолк. Он беспомощно развел руками. Тут Агриппа поднялся и сказал как само собой разумеющееся:

– Пойду за своими людьми, Симеон. Пойми меня правильно: тебе пора начать командовать мною. Мне бы этого хотелось. Я царь над себе подобными в Галилее до тех пор, пока это угодно Риму. Тебя же Владыкой сделал еврейский народ, а не чье-то соизволение. Ты – мой царь, мой и Беренис. Не знаю, что-то с нами произошло не то. Нам предназначалось величие. Согласно Библии, Бог говорит, а человек выполняет. Бог приказал Гидеону стать великим, и тот стал. Мне думается, что Бог указывает и нам, вот только я не знаю, какие они, его указания, и не нахожу в себе никакого величия.

Плечи Агриппы были опущены. Он молча поднялся и ушел, Симеон сказал:

– Все – правда. Где оно, это величие? Во мне? В Агриппе? В Елизаре и его зелотах? В выродках сикариях? Только в тебе, моя жена, я вижу величие. И что мне теперь делать? Сказать, что Симеон больше не Владыка, предложить сделать его жену Владыкой над собой? Потому что она отмечена величием. Все это глупости. Но что мне делать, Беренис?

– Почему ты спрашиваешь меня? Ты сам знаешь, что делать. Добейся мира силой, приказом! Ты же Владыка. Никто не посмеет поднять на тебя руку. Будь тем, кто ты есть, Симеон, внук Гиллеля.

– Слишком поздно, – произнес Симеон.

– Почему? Ну почему же?

– Мне кажется, – ответил Симеон, – что я утратил веру в мир.

Перед наступлением темноты Агриппа привел свои три тысячи всадников в Иерусалим. В последних лучах заходящего солнца зелоты из Нижнего города наблюдали длинную колонну бронзовых кирас, сияющих шлемов и длинных, увенчанных стальными наконечниками копий, проследовавших по стенам Верхнего города. Дух защитников Верхнего города укрепился при виде внушительно вооруженных молодых людей, картинно въехавших на просторную площадь. Никому в голову не приходило, что эти красавцы кавалеристы, возможно, представляли собой самое никудышное войско в мире. Их было три тысячи, и, исключая несколько сотен левитов – в лучшем случае равнодушных солдат – и остатки римских когорт, запертых в башнях крепости, эти три тысячи, несмотря ни на что, представляли собой единственное имеющее понятие о дисциплине и прошедшее военную подготовку войско в Иерусалиме. К тому же они носили нательные доспехи, которых не было даже у одного из двадцати евреев, а доспехи всегда производили впечатление на гражданское ополчение.

В Верхнем городе проживали духовенство, богатая знать, торговцы и родовитая аристократия Иерусалима. Здесь находилось три четверти лучших домов, дворцов, роскошных вилл и винных цистерн, все новые школы, синагоги, многие из которых исповедовали учение Гиллеля, театр и огромный дворец Маккавея. В то же время в Верхнем городе жило намного меньше людей, чем в Нижнем. Меньше по численности, не столь воинственных, без тех преданных и фанатичных воинов, которые называли себя зелотами. Если дело дошло бы до ближнего боя между Верхним и Нижним городами, Симеон не сомневался по поводу того, кто выйдет победителем. Верхний город сможет продержаться против зелотов неделю или месяц, но рано или поздно все равно уступит. И это будет вписано в самые мрачные страницы истории Израиля, ибо брат пойдет на брата, а отец на сына.

Однако до такой войны дело не дошло. Минул день, потом другой, а затем и третий, четвертый, пятый, шестой и седьмой. Наконец наступила суббота – Шаббад. Никто не нападал на Верхний город, даже сикарии. Зелоты стояли на постах на всем протяжении от Долинных ворот до стены храмового анклава. Эти твердые и целеустремленные воины имели на вооружении луки – страшное древнее оружие евреев, изготовленное из расщепленного рога буйвола. На постах зелоты постоянно пробовали натяжение тетивы луков, пересчитывали стрелы, точили свои изогнутые ножи, но ничего не предпринимали. Почти вплотную, плечом к плечу, их шеренга вытянулась на полмили. Напротив них стояли мальчики из Галилеи в бронзовых доспехах – конная гвардия царя Агриппы. Обе стороны хранили молчание, так как им было предписано не разговаривать, не высказывать колкости, не оскорблять жестами, ругательствами противника. И обе стороны неукоснительно выполняли приказ. Тысячи мужчин, женщин и детей Иерусалима пришли и выстроились за спинами зелотов, чтобы поглазеть на убранство галилеян. Но никому не позволили пройти через шеренгу зелотов. Наконец наступил Шаббад.

Через два часа после восхода солнца Елизар Бенанания, лидер зелотов и титулованный глава дома Шаммаи, прошел сквозь шеренгу своих последователей и на двадцать шагов приблизился к стене Верхнего города. Он был одет просто, но красиво: в тунику до колен бледно-голубого цвета с широкими рукавами, на голове – символический красный убор Маккавея. Его костюм полностью походил на одеяние Менахема на приеме у Беренис. Некоторое время он стоял молча, подбоченясь, разглядывая стены и галилеян на них. Затем сложил руки рупором и прокричал:

– Эй, наверху! Кто там у вас командир? Я хочу поговорить с ним! Перед вами Елизар, глава зелотов!

Через несколько минут у подножия стены показался высокий молодой человек. Подойдя к Елизару, он остановился, повернулся к нему лицом и спокойно спросил, что он может сделать для командира зелотов.

– Иди к Владыке и скажи ему: пришло время поговорить с глазу на глаз, как подобает двум евреям, и покончить с безумием этого противостояния. Попроси его открыть для меня заднюю дверь, я пройду к нему.

– Сколько стражи будет с тобой? – поинтересовался молодой офицер.

– Я один, без стражи. Иди и передай Владыке. Не стоять же мне весь Шаббад Всемогущего и препираться с тобой.

Чуть позже дверь Деметры, названная так потому, что в старые времена ею пользовались те, кто тайно молился Божьей Матери, отворилась, и двое галилеян в красивых кирасах проводили Елизара во дворец Беренис. Огромная толпа собралась со всего Верхнего города, чтобы попытаться угадать свою судьбу. Но командир зелотов не сказал пока ничего, восхитившись лишь снаряжением гвардейцев. Елизар в последние недели очень интересовался доспехами и теперь не удержался от соблазна потрогать кирасу шедшего рядом воина, чтобы определить ее толщину и вес. Ему хотелось бы задать множество вопросов молодому человеку. Как, например, можно носить доспехи в сильную жару и насколько их вес истощает силы. Но в его положении такой интерес был бы не позволителен, поэтому Елизар всю дорогу прошагал молча.

Во дворце его провели в любимую комнату Беренис и Симеона, где они проводили долгие часы вместе. Эта небольшая комната выходила на огромный балкон, от которого можно было отгородиться тростниковыми жалюзи. А когда жалюзи раздвигались, перед ними открывался захватывающий дух простор увядших гор и одиноких оврагов юга. Вид величественный, достойный этого значительного места. Елизар не мог не высказать своего восхищения. Здесь был накрыт стол под белой скатертью с фруктами, вином, сладкими пирогами и ковригами хлеба, завернутыми в салфетки. Симеон пригласил Елизара к столу, разломил плоскую буханку хлеба и спросил гостя:

– Ты собираешься переломить со мной хлеб или тебя привела ненависть?

– Если разговор состоится, Симеон, – отвечал Елизар, наклоняясь и отламывая кусок хлеба, – тогда пусть он будет достоин двух взрослых людей, а не уличных мальчишек, один из которых решил, что он из дома Шаммаи, а другой принадлежит дому Гиллеля. Может, лучше сказать, что оба мы из дома Израилева? – Он отведал хлеб.

– Мне нравится такая постановка дела, – кивнул Симеон.

– Хороший хлеб.

Симеон отломил один кусок для Беренис, другой для себя.

– Это хлеб жизни, а не войны, – произнес Симеон и налил всем вина. – Хороший хлеб и хорошее вино – означают любовь и дружбу. Без них жизнь была бы намного хуже.

– Да, Владыка, – Елизар улыбнулся, – трудно не согласиться с таким пониманием вещей. Но я нахожу не менее сложным говорить о вещах, которые мы должны обсудить, в присутствии женщины.

Услышав эти слова, Беренис улыбнулась, а Елизар добавил:

– Даже такой красивой, как царица.

– Она – моя жена, – отвечал Симеон, – даже больше того – мой соратник. Мы очень долгое время вместе занимались самыми разными и весьма важными делами. Поэтому было бы несправедливо просить ее уйти, когда мы собираемся обсуждать будущее города, с которым она связана личными узами. В отличие от тебя, Елизар, у меня нет сколько-нибудь выдающейся родословной. Я всего лишь израелит и понимаю, что, поскольку ношу звание Владыки и прихожусь внуком Гиллелю, все это звучит далеко не убедительно. Хотя я упомянул об этом только для того, чтобы обратить твое внимание на следующий факт. Если выйти из дворца и пройти по дороге Джонатана мимо дворцов Елены и Маккавея, то дойдешь до дворца Ирода, потом увидишь стену, восстановленную Симеоном Бенматтафеем, затем будет смотровая башня царя Агриппы, фонтан, подаренный народу его женой, матерью моей жены… Мне продолжать? То, что тебе хочется сказать, говори здесь, и, как ты предложил сразу, постараемся быть разумными и взрослыми.

– Хорошо, – кивнул зелот. – Начну вот с чего, Владыка. Из муки не сделаешь снова зерно – только хлеб. Что сделано, то сделано. Нет смысла рыдать над этим. Ты согласен?

– Что ж, это только один из вопросов, не так ли? – Симеон пожал плечами. – Что ты хочешь этим сказать? Что нет пути назад?

– Мы в состоянии войны с Римом.

– О! Моя жена думает иначе.

Елизар взглянул на Беренис, которая вступила в разговор.

– Я думаю, Елизар Бенанания, – сказала она, – если говорить с позиций дома Шаммаи, мы всегда находились в состоянии войны с Римом.

– Возможно…

– Я считаю иначе. Нет. Рим не хочет войны с евреями.

– Ты согласен с царицей? – спросил Елизар Симеона.

– Нет. Вернее, не совсем, – отвечал Симеон. – Мне кажется, война уже идет. После того, что случилось в Кесарии… Какие еще аргументы? Если римляне не защитят евреев в Александрии, Дамаске, Сидоне, Тире, Антиохе, Сардах, Тарсе и двадцати других городах, тогда они будут вынуждены сами защищать себя. А это означает втягивание в войну еврейских земель Идумеи, Иудеи и Галилеи, а также Самарии, если самаритяне решат, что они евреи или, по крайней мере, стоят ближе к Израилю, чем к Риму. Но чем закончится такая война, этого я не знаю. Но когда одна половина Иерусалима не на жизнь, а на смерть сражается с другой половиной, ничего хорошего она не принесет.

– Тогда слушайте, что я вам скажу! – воскликнул Елизар, ударяя кулаком в свою ладонь. – Этой войны не избежать. Не сегодня, так через год или через пять лет, через десять, но она произойдет. Потому что эта земля мала как для Израиля, так и для Рима. Что такое Рим? Город? Государство? Пристанище безродных семей язычников, изображающих из себя людей, и ничего больше. Я утверждаю, что Израиль сильнее Рима, и уверен в том, что Израиль победит.

– А я утверждаю, – возразила Беренис, вставая, – что оба вы говорите глупости. Такие невероятные, что противно вас слушать!

Мужчины попытались возражать, но сверкающая зелеными глазами Беренис укротила их и предупредила, что если они высказались до конца, то теперь выскажет свои соображения она.

– Потому что с этого момента только мужчины будут иметь возможность произносить речи, – объяснила Беренис. – Я же скажу вам то, чего не могу не сказать, а потом уйду. И помоги вам Бог!

– Я думаю, Беренис… – начал Симеон.

– Нет, нет, Симеон, дай мне сказать. Я расскажу вам кое-что о Риме. Этот Рим, который вы дружно определили противником в войне, обладает постоянной армией в полмиллиона человек. Во всем Израиле единственное соединение подготовленных солдат, экипированных и вооруженных, существует в виде полка конной гвардии моего брата. Это – три тысячи гвардейцев. Численность одного римского легиона в два раза больше. В настоящее время насчитывается девяносто четыре римских легиона. А вы знаете, что такое легионер? Его призывают на двадцать лет, и все эти годы он ничего, кроме войны, не знает. Его муштруют по шесть часов в день. Вы собираетесь вторгнуться в Рим? Таков ваш план?

– Мы евреи, и наши земли здесь. Здесь мы и будем воевать, – злобно заметил Елизар.

– Естественно. А поскольку Рим содержит флот в более чем семь сотен боевых кораблей, а у Израиля нет ни одного, сама мысль о еврейском вторжении в Италию – это бред. Однако, если вы даже разгромите все имеющиеся у Рима легионы, к чему так приблизился когда-то Ганнибал, Рим отмобилизует еще полмиллиона войск. Но вы ведь беседуете как мужчины, а не мальчишки. Тогда продолжайте как мужчины и позвольте мне уйти!

С этими словами расстроенная Беренис покинула их.

Позднее, когда Симеон вошел в ее спальню, ему на пути попалась Габо, которая складывала в сундуки платья своей госпожи. Он поинтересовался у жены, означают ли эти сборы ее отъезд.

– Ты назвал меня своим соратником перед этим зелотом, – отвечала Беренис, – и мне кажется, то было самое лучшее из всего, что ты когда-либо говорил обо мне. По твоим словам, такие люди, как ты и я, можем быть не только любовниками, но соратниками и учиться друг у друга. Но что теперь, Симеон? Я не могу оставаться в этом дворце. Он наполнился голосами жертв убийства и насилия, и, если я останусь здесь, мне придется заткнуть уши или сойти с ума.

– До такой степени все плохо? – задал Симеон вопрос с нотками безнадежности в голосе.

– Сядь, Симеон. Расскажи мне, что хотел этот зелот и знает ли он, жив его отец или мертв. Ходят слухи, что сикарии умертвили старика в Храме прямо на алтаре Бога в Святая Святых.

Симеон пододвинул стул и сел. Наблюдая за ним, Беренис почувствовала горечь и боль расставания. Он двигался с неуклюжестью очень крупного человека, но эта неуклюжесть вступала в противоречие с ловкостью его больших красивых рук с длинными пальцами. За всю свою жизнь она не видела ничего красивее, умнее и проворнее рук ее мужа. Она могла бы закрыть глаза и вспомнить все полтора десятка лет знакомства с этими руками, которые любили, ласкали, поглаживали, лечили, баюкали, складывали вместе сломанное, снимали боль и останавливали кровь. Сейчас они легонько коснулись ее колен.

– Беренис?

Она решительно тряхнула головой:

– Нет. Мы должны поговорить об этом, Симеон.

– Хорошо. – Он вздохнул. – Поговорим.

– Я спросила тебя по поводу слухов.

– Елизар слышал их. Но точно он ничего не знает о своем отце. Сикарии до сих пор удерживают Храм и никому не позволяют войти в него.

– Зачем он приходил к тебе, Симеон?

– Согласовать общие цели войны и обороны Иерусалима. Не принижай его достоинств. Он смелый и преданный своим идеалам человек.

– Но не настолько смелый и преданный, чтобы найти для евреев дорогу жизни. Он исповедует смерть. Мне придется переучиваться и поклоняться тем, кто храбр в бою, совершая убийства.

– Ну как с тобой говорить?!

– Как чувствую, так и говорю. Что еще он хочет?

– Он хочет, чтобы я принял на себя командование, – коротко произнес Симеон.

Она медленно покачала головой, посмотрела на него изучающе и с удивлением, понимая, что наступает конец.

– Я не понимаю тебя, Симеон. Нет. И не в силах догадаться о твоих истинных чувствах.

Он уныло напомнил ей, что она никогда не ошибалась в своих догадках.

– Ты слишком поздно стала женщиной, – заметил он. Беренис отметила, что впервые он умышленно говорит ей такие жестокие вещи. – Мне следовало жениться на женщине, которая уже была женщиной. Пусть она была бы глупой как корова, но, по крайней мере, тем, чем должна быть женщина.

Беренис даже не могла разозлиться, ее сердце разрывалось от жалости к нему, и она подумала: «Бедный Симеон, в конце концов, тебя так дешево купили. Осталась лишь тень славы на старом шесте. Ты покинул дом Гиллеля, закрыв за собой дверь, и даже не оглянулся». Вслух же она сказала:

– Что имел в виду этот зелот, когда предложил тебе командование?

– Возглавить народ, если дело дойдет до войны, оборонять Иерусалим, если его придется оборонять.

– Понятно. Но ты же не солдат, Симеон. Ты врач.

– Я Владыка.

– Да, ты Владыка. Но что же дальше, Симеон? Я думаю, ты должен мне сказать все. Он будет тебе подчиняться?

– Я уже жалею о своих жестоких словах, – признался Симеон.

– Это было нужно тебе и жестоко по отношению к тебе. У меня нет желания это обсуждать, Симеон.

– Ты никогда не забудешь и не простишь.

– Дорогой, – продолжала Беренис как можно мягче. – Мне нечего забывать и прощать. Я спросила, будет ли Елизар тебе подчиняться.

– Да, он согласился с этим.

– Все зелоты с их тайными армиями и спрятанным оружием перейдут к тебе?

– Да.

– И сикарии?

– Мы не обсуждали проблему сикариев.

– Да? Просто потому, что профессия убийства не обсуждается?

– Нет, будь ты неладна! – Симеон зловеще тряхнул головой. – Извини, я забылся.

Он протянул к ней руки.

– Нет, Симеон. Руками не вернешь любовь и нежность, давай сначала поговорим и решим, остались ли эти чувства у нас с тобой. Я не сержусь и не хочу, чтобы сердился ты.

– Мы до сих пор обсуждали совсем другое. – Он вздохнул.

– Да, конечно, – кивнула она. – Он должен был выдвинуть и свои требования.

– Не очень много. Он требует, чтобы Агриппа с его конной гвардией покинул город и вернулся в Тиберий. Что вполне справедливо. Они выполнили свою задачу. Он хочет, чтобы римских легионеров выпустили из города. И тех, что во дворце Ирода с нашей стороны стены, и тех, что в башне Антония в Нижнем городе. Флора тоже требуется вывести из города. Но это уже сделано, и вопрос с ним закрыт. В обмен он отдает все силы зелотов в мое подчинение. В этом заключается жест величайшего доверия с его стороны. Он означает сдачу власти, которой он уже обладает…

– Пока не объединишь людей, никакой власти не получишь, – оборвала его Беренис. – Поэтому оцени сначала всю картину, прежде чем делать Елизара своим благодетелем.

– Почему ты его так ненавидишь?

– Это не ненависть, – ответила Беренис. – Я забыла об этом чувстве много лет назад, Симеон. Однако этот человек выступает за смерть, а я против смерти.

– Все люди умирают.

– Да, в назначенное время. Я так прямо сейчас готова умереть от унижения и позора, слушая твои аргументы. Люди умирают… Разве поэтому ты отправился в очаг эпидемии, вспыхнувший где-то между Антиоком и Александрией, и рисковал своей жизнью (моей тоже, по правде говоря), чтобы спасти жизни умирающих людей? Потому что все люди умирают? Помоги мне Боже, раз уж я дожила, чтобы услышать такое!

– Беренис, ты выворачиваешь смысл каждого моего слова.

– Неужели? Ты принял предложение и стал командующим армиями. Здесь я опять выворачиваю смысл? Ты принял предложение?

– Я обещал ему дать ответ завтра.

– Это правда, Симеон?

У Беренис еще оставалась слабая надежда, от которой ее голос даже дрогнул.

– Да, это так.

– Симеон, давай уедем сегодня. Если здесь, в Верхнем городе, и Нижнем тоже, еще есть десять, пятьдесят или сто тысяч человек, разделяющих наши мысли, пусть они идут с нами. Мы спасем их от рабства Шаммаи, как Моисей спас свой народ от рабства Египта. – Вдохновленная своими словами, она заговорила громче. – Нам это по силам. А я смогу накормить их и предложить убежище в Галилее. У меня хватит денег… – Но тут Беренис увидела выражение его лица и голос ее смолк.

– Разве мир станет другим с твоими мечтами о добре…

– Здравый смысл подсказывает мне это.

– Нет. Такое невозможно, Беренис.

– А войны возможны?

– То будет не первая война Израиля за свободу и независимость.

– Да, Симеон. Подбирай определения к слову «война». Успокаивай себя ими. Напомни мне, что двести лет назад Маккавей сбросил ярмо завоевателей. Хотя я знаю это из своей родословной, поскольку состою в родстве с Яннем Великим, который происходит из рода Маттафея. А моим прадедом был Ирод Великий, отпрыск рода Маттафея, который в свою очередь связан кровными узами с Антипатром. И еще у меня в родне двое наиболее признанных и страшных злодеев, когда-либо правивших народами. Поэтому ты вряд ли приведешь меня в восторг своими объяснениями. Я помню слова твоего деда Гиллеля, который говорил: «Кто принижает себя, тот принижает меня, и кто принижает другого, тот тоже принижает меня. Когда человек умирает, часть меня самого умирает с ним, и человечество уменьшается, а с ним и Господь Бог Всемогущий. Потому что смерть одного человека – это смерть всех людей, а боль одного – боль всех. И если молитва – это торжество Бога, то существует более высокое торжество, чем молитва, и это – спасение жизни человека. Так что тот, кто спасает жизнь человека, выполняет благороднейшую работу Бога, а кто отнимает жизнь, независимо от причины, обстоятельств или оправданий, тот отрицает Бога и принижает всех людей. И если копье и стрела считаются силой, то они ничто и даже меньше, чем ничто перед силой любви. Возлюби ближнего своего как самого себя. В этом весь Закон, а все остальное – комментарии». Или я искажаю его слова? Или я плохо училась в доме Гиллеля и выучила слово «Жизнь» там, где подразумевалась Смерть?

– Беренис, что ты от меня хочешь? – взмолился он.

– Я хочу, чтобы ты ушел отсюда вместе со мной.

– И предал свой народ?

– А разве ты не предаешь его, берясь за меч?

– Я Владыка, а ты хочешь, чтобы я улизнул и спрятался?

– Я хочу, любимый, чтобы ты совершил самое трудное для человека, наделенного честью и достоинством, – заявил, что не возьмешься за меч, как внук Гиллеля, на плечах которого дом Гиллеля.

Беренис наблюдала за Симеоном. Тот сидел, вперив взор в пол, поддерживая всклоченную седую голову ладонью своей большой руки. Она уже знала, каким будет его ответ, и, когда он его произнес, кивнула без слов. Он ушел, а она заплакала.

Перед заходом солнца Беренис вместе с братом, его всадниками и служанкой Габо выехали из Иерусалима, чтобы вернуться в Галилею.

В последующие недели Беренис стали известны подробности, просочившиеся из Иерусалима (те, что касались Симеона) после того, как она покинула его. Она узнала, как Менахему Бениуде Хакогену – лидеру сикариев – явилось видение, как он назвал его, будто бы Бог назначил его верховным жрецом. Все думали, что именно после этого он переоделся во все цвета и древние облачения верховного жреца и начал проводить обряды жертвоприношения в Святая Святых Храма.

Но сказать точно, что происходило в храмовом комплексе, никто не мог, так как его занимали сикарии. Они перекинули через стену в Нижний город тела жрецов и левитской храмовой стражи, которых убили, а вместе с ними и тело отца Елизара. Дело было даже не в том, что эти семь тел принадлежали влиятельным и уважаемым евреям духовного происхождения. Их отвратительно и недостойно изуродовали и просто выбросили на улицу с высоты, а такое обращение с мертвыми, нарушающее предписание о немедленном захоронении, было настолько чуждо мыслям и действиям евреев, что уже через несколько часов после этого происшествия в Иерусалиме нельзя было найти ни одного человека, кто отважился бы защищать или оправдывать сикариев.

Сикарии сами успокоили себя справедливыми и благочестивыми оправданиями. Около половины из них обосновались в Храме. Остальные бросились в синагоги, выдворили раввинов и сами стали молиться, покачиваясь и причитая, как будто охваченные пророческим экстазом. Они выступали также с проповедями перед паствой, вынужденной слушать их под угрозой обнаженных ножей сикариев. Радикальные повстанцы называли себя голосом дома Шаммаи, к своему лидеру Менахему обращались как к Владыке Справедливости. Сам Менахем объявил непримиримую войну Злу, предателям Израиля и Яхве, которых он называл одним именем – Гиллель. Возражать им означало вызвать их гнев, а возбуждаясь, сикарии оказывались способны только убивать. За десять дней, что они удерживали под своим контролем храмовый комплекс, на улицах Иерусалима было зарезано шестьдесят семь евреев.

Когда Елизар вернулся к Симеону за ответом владыки, он уже знал об убийстве своего отца и видел его изуродованное тело. С каменным лицом он потребовал ответа Симеона.

– Пусть будет по-твоему, – кивнул Симеон, – но только с одним условием.

– Каким?

– Я требую, чтобы сикарии были разгромлены, – отвечал Симеон, порывая последнюю нить, которая связывала его с домом Гиллеля. – Я хочу, чтобы были обрублены все их ветви и выкопаны все корни. Мне не нужны ни пленные, ни судебные процессы, ни судьи. Сикарии должны умереть, как жили, – от меча. Все до единого.

– До единого, – согласился Елизар.

Несколькими часами позднее начался штурм Храма. Внезапность атаки во многом решила дело. Сикарии настолько уверенно чувствовали себя в роли судей и палачей над Израилем, что даже не попытались организовать охрану стен, выставив для этой цели лишь небольшую горстку людей. А что касается ворот, то, заперев их на засов, сикарии решили, что никакой силой не сокрушить эти мощные, увенчанные бронзой и золотом порталы. Однако они распахнулись при первом же ударе тарана в руках сотни зелотов. Одновременно они приставили пятьсот лестниц к стенам Храма. Тысячи зелотов хлынули в пределы храмовых стен, и сикарии были вырезаны, так и не успев понять, что происходит. Они погибли так же, как и жили, – жестоко и без сострадания, проткнутые копьями или разрубленные на куски мечами неистовых зелотов.

Елизар лично возглавил штурм Святая Святых, и, когда сопротивление было подавлено, в живых остался только Менахем. Высокий, худой, импозантный в своих древних одеяниях с золотой нагрудной пластиной, украшенной Уримом и Туммимом, медленно вздымающейся и опадающей вместе с его тяжелым дыханием, он встретил зелотов с поднятой рукой и вопросом:

– Кто посмел побеспокоить меня в то время, как я общаюсь с Господом Богом?

– Я, – коротко ответил Елизар. В этот момент в Святая Святых вошел Симеон и занял место рядом с Елизаром.

– Тебя я вижу, Елизар Бенанания! – воскликнул Менахем. – Но кто эта израелитская шавка, – он указал на Симеона, – оскверняющая это место?

– Заткните ему глотку! – крикнул Симеон зелотам, столпившимся вокруг Менахема.

– Я святой! – возопил Менахем, бросаясь к алтарю, где лежал острый как бритва нож для жертвоприношений. – Я пророк справедливости, рука Божья, страж Его царства!

Он повернулся к Симеону с ножом в руках, но зелоты пронзили его копьями так, что одно прошло спереди через золотую нагрудную пластину, другое в спину и третье в пах.

Менахем умер не сразу, еще некоторое время он взирал на Симеона и Елизара с неослабевающей ненавистью.

К ночи того же дня все сикарии в Иерусалиме были перебиты. Их гоняли по городу, как крыс. Мужчины, женщины и дети приняли участие в поиске сикариев, где бы они ни прятались. Они принимали смерть в цистернах, мастерских, на кафедрах проповедника и в синагогах. Прячущихся на вершинах крыш сбивали еврейские лучники. Сикарии прятались везде, где только можно было найти укрытие, но повсюду их настигал гнев горожан.

Именно в эти часы по приказу Симеона выпустили остатки римского гарнизона с требованием немедленно покинуть Иерусалим и отправиться в Кесарию. Симеон не знал, что Елизар распорядился закрыть все ворота и не открывать их, пока сикарии не будут уничтожены. К тому же он назначил на каждый выход из города по сотне лучников и сотне копьеносцев для охраны. Римляне, выпущенные из дворца Ирода и башни Антония, двинулись по улицам города, вкусившего крови и полуобезумевшего от ненависти. Их немедленно окружили горожане с луками и стрелами в руках. Град камней посыпался с крыш домов. Закрываясь щитами, римляне плотным строем бросились бегом в сторону Долинных ворот, оставляя за собой убитых и раненых. Но у ворот они наткнулись на пики зелотов. Римляне сражались упорно и умело. К наступлению ночи все они, как и сикарии, оказались перебиты.

Всю ночь повозки с трупами тянулись по улицам Иерусалима в сторону Долины Дьявола, где пять тысяч рабов рыли ямы для общих могил. Сикарии и римляне, раздетые и без оружия, легли вместе в землю Израиля.

За всем этим наблюдал Симеон. Он видел, как тела людей, бледные и униженные смертью, находили свой последний приют. В свете сотен горящих факелов картина представлялась ужасной и отвратительной. Симеону казалось, что его покидают последние остатки чувства собственного достоинства. Единственное, что его хоть как-то могло успокоить, – это мысль о том, что Беренис вернулась в Галилею.

В конце концов он вернулся в город. В город, одинаково свободный как от римлян, так и от сикариев.

«Моя дорогая и любимая жена, – писал Симеон Беренис, – прошло пять месяцев с тех пор, как мы не видели друг друга. Я написал это письмо и отправляю его тебе с чувством отчаяния от одиночества и беспросветности. Как скучна и бессмысленна стала жизнь! И как смешно и горько оттого, что многие люди могли бы указать на меня пальцем и сказать: это наш Владыка, который ведет за собой народ. Как чудесна должна быть для него жизнь!

Трудно согласиться. А что касается трех писем, которые ты мне прислала, то я получил их, а твои посланцы оказались хорошими людьми, достойными доверия и осмотрительными. Со своими поручениями они справились безупречно и не проявили каких-либо изъянов. Изъян скорее внутри меня, в моем сердце, которое, приходится это признать, стало сердцем незнакомца. Как мне ответить на твое письмо? Что мне сказать? Когда ты говорила мне, я слышал голос святого Гиллеля. Лучше бы ты упрекнула меня, чем простила. Так как в твоих глазах мой грех – единственный настоящий грех, который может совершить человек, то есть отнять человеческую жизнь. В то же время перед лицом мира, воспитанного на крови и напившегося крови, я предстаю Симеоном Патриотом. Помоги мне Бог, отчеканена монета, на одной стороне которой выбита надпись: «Симеон, властитель Израиля». На другой стороне: «Первый год нашего искупления». То, что я позволяю себе в этом письме, не мольба о прощении и не акт раскаяния. Я не прошу твоего прощения, а только малой толики уважения. Мне хотелось бы, чтобы ты знала, что я, Симеон, твой муж, не пал жертвой гимнов идиотов, воспевающих смерть, которую называют победой. Я живу с этим, но мои глаза все видят, и если в жизни вынужден фальшивить, то все равно знаю правду.

Сейчас я должен написать тебе, потому что наш бывший друг и почитатель Иосиф Бенматтафей Хакоген начал распространять о нас некоторые слухи. Не вдаваясь в бесконечные детали и сложности дела, следует отметить, что политически мы с Иосифом разошлись. Он считает себя выше меня и старается возражать мне по любому поводу. Так, он преподносит себя как специалист в военных вопросах и выработал в отношении меня позицию презрения и превосходства, что непереносимо. Это тем не менее позволило ему произвести достаточное впечатление на Синедрион и получить должность командующего войсками в Галилее и над северными еврейскими землями, где он возглавит наши отряды.

Конечно, ты меня знаешь достаточно, чтобы подивиться, с какой стати я ввязался в личные дрязги или почему при известных обстоятельствах ополчился на такого человека, как Иосиф. Мне было бы проще ответить, что война – это постоянная борьба за власть, борьба не с врагом, а внутри единомышленников и друзей, однако такой ответ был бы далек от истины. Голая правда заключается в том, что Иосиф сам себя назначил историком. Причем он решил заняться описанием не только нашего времени и этой войны, в которой мы так глубоко завязли, а и каждого из действующих лиц, повинных в ярости Рима. Он ведет бесконечные записи, задает вопросы и вырабатывает свои собственные умозаключения, которые обретают жизнь в виде слухов, очень часто довольно обидных и жестоких. В связи с этим мое внимание привлекла кампания очернительства твоего имени и репутации. Подпитываемые Иосифом, ширятся слухи о том, что все добрые и гуманные деяния, относимые к твоему имени, на самом деле – вымысел, что ты как была, так и осталась представителем дома Ирода в худшем смысле слова. Я представляю, насколько мало все это тебя тронет, так как вопросы репутации для тебя не имеют значения. И мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что ты никогда ничего не предпримешь ради славы или чужого уважения.

Поскольку Иосиф осознает, что любой камень, брошенный в меня, может вернуться и ударить его самого, он к слухам добавил измышление, что якобы мы никогда не были женаты, а я лишь твоя марионетка, жертва твоих чар. Понимаю, насколько все это смешно звучит, однако все, что мне осталось, – это любовь к тебе и воспоминания о годах, проведенных вместе. Поэтому я прошу, чтобы ты не обращала внимания на все эти сплетни, если они дойдут до тебя, и знала, откуда они вырастают. Я высказал Иосифу все свои претензии и так разозлился, что я готов был убить его голыми руками. (Неужели все люди, живущие в условиях войны и смерти, превращаются в зверей?) Но он все отрицал, а я ничего не мог доказать. В любом случае не хочу дальнейшего раскола в наших рядах, он и так достаточно велик.

Ты, скорее всего, слышала все подробности поражения Цестия Галла, прокуратора Сирии. Могу только представить, насколько он туп и глуп. И я почти сочувствую римлянам, которым требуются сотни и сотни управленцев, а даже в целом государстве трудно найти с десяток умных людей. Можно вспомнить Вибия Марка, предшественника Галла. Толстый, тяжелый и медлительный, он, однако, понимал и уважал евреев. Очень многие наши враги совершили одну и ту же ошибку. Так, когда Цестий Галл решил восстановить римский порядок в Палестине, направиться в Иудею и как следует проучить непокорных безоружных евреев, чтобы они навсегда запомнили его урок, его ошибкой стало то, что он презирал нас. И за это презрение поплатился.

В войне, как я все больше убеждаюсь, нет ничего, кроме лжи. Как будто война и правда изначально отрицают друг друга. И это отрицание как крепкое вино: каждый лжец поддерживает следующего. Мои коллеги теперь утверждают, что Галл пришел из Сирии с тридцатью тысячами солдат, в то время как я прекрасно знаю, что во всей Сирии не наберется такого числа войск. Если бы у Галла под рукой было пять легионов, когда он входил в Иудею наказывать нас, исход предпринятой им кампании мог быть иным. Однако у него было всего три легиона, причем римляне пребывали в полной уверенности, что им противостоит непокорный народ, вооруженный ножами и не способный воевать. Как будто в мире существует более страшное оружие, чем еврейский лук из рога со стрелами из кедровых веток!

Итак, Галл навалился на нас с надменностью глупца. Его войско растянулось на целую милю, легионы шли в парадном марше, как по дороге на Апиа, под бой барабанов, звуки горнов, с развернутыми штандартами. Создавалось впечатление, что римляне собираются взять Иерусалим без боя. В миле от города в Габаоте их ожидал Елизар со своими зелотами. С собой они взяли двести левитских копьеносцев, одурманенных листьями эргбата. Зелоты накрыли римлян тучами стрел, а левиты атаковали голову колонны легиона. Около шестисот воинов были сметены. Если бы Галл ввел в бой несколько сотен всадников, его армия погибла бы на месте. Так случилось (евреи исторически не способны воевать с конницей противника), что зелоты отступили в город. В первом бою они потеряли менее тридцати человек.

Несмотря на огромные потери, Галл все равно повел себя как идиот. Он собрал свои легионы и повел их на штурм городской стены в районе ворот Ирода. Еврейские лучники стояли на стенах и смеялись над ними, поражая легионеров своими стрелами. Наконец Галл начал отход на север.

Насмехаясь и издеваясь над римлянами, зелоты открыли настежь ворота и начали преследование. Более двадцати тысяч лучников шли по пятам римлян. Я поскакал вслед и кое-что наблюдал собственными глазами. На вершине каждого холма, на каждой скале, каждой горе, на краю каждого оврага стояли лучники и пускали стрелы в римлян.

Римляне отступали по дороге на Рэм и Гофна в направлении Антипатриса, каждую милю устилая телами убитых. У Бетхорана зелоты устроили засаду и попытались перекрыть выход, но Галл вырвался. В ту ночь он приказал устроить завал на дороге и оставил пятьсот легионеров оборонять его. Остатки его войска, побросав щиты и тяжелое вооружение, ускоренным маршем двинулись к Антипатрису под защиту его стен. Все оставленные Галлом легионеры погибли в окружении, а зелоты принесли «Орлов» легиона в Иерусалим в качестве трофеев.

Я описываю все это не для того, чтобы похвастаться, а чтобы дать тебе понять тот дух вызова и уверенности в своих силах, который царит в Иерусалиме. Мы разгромили наголову целый римский легион, шесть тысяч воинов легли в нашу землю, и мы захватили их штандарты. Со времен Ганнибала Рим не переживал такой позорной военной неудачи, причем не от солдат, а от всего лишь вооруженного чем попало еврейского народа. Кого мне убеждать, даже в самом Синедрионе, что мы одержали победу не над Римом, а всего лишь над надменной глупостью Галла? Некого. Не найти ни одного человека, в ком сохранился бы трезвый рассудок. Всеми овладела уверенность, что мы можем разгромить весь мир. Очень скоро этот мир восстанет против нас. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что Рим никогда не успокоится, пока Иудея не понесет за все положенную расплату, и все равно не отказываюсь от командования зелотами. Моя дорогая и любимая жена, я в отчаянии. Мне нет пути назад, и выбраться из всего этого я не могу, так как не в состоянии бросить свой народ на произвол судьбы. Для меня дом Гиллеля перестал существовать. Как будто его никогда не было.

До самой смерти моя любовь к тебе не ослабнет. Возможно, мы больше никогда не увидимся, так как, мне думается, твое решение не возвращаться в Иерусалим твердое и непреклонное. Что же до меня самого, я смирился с тем, что останусь здесь и погибну. Все, кто остается в Иерусалиме, неминуемо погибнут. Теперь мне это совершенно ясно. И когда я иду по улицам, пустым, потому что со мной нет тебя, пустым для меня, но на самом деле полным народа, мое сердце разрывается от мысли, что я сам и все вокруг – живые мертвецы. Как же правильно понимают греки смерть и мир мертвых! Для них это место вечного мрака и отчаяния! Вот чем стал для меня Иерусалим. Невзирая на нашу победу над горсткой римлян, весь народ осознает в глубине души неизбежность печального конца.

Что такого страшного мы совершили, чтобы Всемогущий назначил нам такую кару? За какие грехи он нас так наказывает не своей ненавистью, а нашей собственной? Почему вся нация решила погибнуть? С самого первого момента, когда я узнал об учении дома Шаммаи, я понял, что цель их во мраке. Мы уже почти у цели. Моя дорогая и любимая Беренис, прости меня».