Хромого старика с высохшей рукой и всклокоченной седой бородой звали ребби Гершон. Но за такой титул никто слишком строго с него не спрашивал. Он свободно проходил во дворец за милостыней, впрочем, как и другие нищие, лишь бы они были достаточно преклонного возраста, вели себя ненавязчиво и появлялись не так часто, чтобы надоесть. Беренис повстречала его у входа в свою комнату. Когда он попросил милостыню, Габо собралась было его прогнать.

– Оставь его, – приказала Беренис, поискала в сумке и достала золотой слиток, опустив его в протянутую руку старца.

– Это же золото! – воскликнула Габо. Ее глаза расширились до невероятных размеров.

– Ты ошиблась, моя госпожа, – произнес Гершон.

– В чем?

– Это же золото, как справедливо заметила беньяминка. Еще чуть, и ее глаза выпадут из орбит. Благодарю тебя от всего сердца, кланяюсь и преклоняю колени, но всего лишь мысленно. Если я стану на них, то никто уже не сможет угадать, когда поднимусь.

– Никакой ошибки, – возразила Беренис. – У меня много золота. То, что ты получил, – для меня ничто.

– Не принято давать золото нищим, – продолжал настаивать ребби Гершон.

– Ты, наверное, самый нудный старикан на свете. А как ты догадался, что моя служанка беньяминка?

– Очень просто: смуглая кожа, коварная, как шакал в ночи, пугливая, как дикое животное, но очень умная, если обучена. – Он попробовал слиток своими желтыми зубами.

– Ты не веришь, что это золото? – удивилась Беренис.

– Верю, моя госпожа. Это просто реакция на мир, в котором я живу, – мир воров и притворщиков. А что касается тебя, я молю Бога ниспослать тебе свою благодать. Он дает вам приют здесь, на земле отцов, в прекрасном Тиберии. Да благословит тебя Господь Бог Всесильный, даст твоему чреву зрелости и плодовитости, а жизни – процветания.

– И ты будешь молить о благословении презираемой всеми Беренис?

– Пусть мой язык отсохнет, если повернется повторить такие слова, – промолвил старик. – Благослови тебя Бог!

Войдя в свою комнату, Беренис сказала Габо:

– Очень мило с его стороны.

– За слиток золота я наговорила бы не меньше.

– Но ты же не ребби и не доросла до него. Ты просто возмутительная девица, избегающая воды. Сегодня же вымойся как следует, от тебя начинает разить. За золото или просто так…

– За золото, – подтвердила Габо. – Такого слитка семье хватит на целый год.

Взглянув на своего брата Агриппу, царя Тиберия и Калки, евреев и язычников, Беренис решила, что он мало изменился за прошедшие пять лет. Ему было почти двадцать два года, но он оставался таким же худым и моложавым, как в свои семнадцать: темные кольца волос, короткая борода с мягкими завитками, лицо многострадального, обремененного большими заботами молодого человека, не отмеченное большой силой воли и амбициями. Вся его натура, как в зеркале, отражалась на лице. Вся ярость, жестокая амбициозность и жажда власти с печатью бесчестья, которыми была отмечена хасмонская и иродская родословная во все времена, стерлась с его лица, последнего мужчины в роду. В нем не оставалось даже намека ни на амбиции, ни на всепоглощающие желания. Людей поражало его внешнее отличие от предков. Он казался каким-то ненастоящим. Ирод по происхождению, Агриппа-младший так и не стал им. И если бы он не был царем, а всего лишь последним представителем знаменитого царского рода на земле, он только бы и делал, что без конца приносил извинения. Агриппа избегал злиться и старался не участвовать в эмоциональных сценах. Даже сейчас, когда его терпение было на пределе, он сопротивлялся искушению накричать на сестру.

Дело было скорее в терпении, чем гневе, так как Агриппа в присутствии сестры вообще не мог сердиться. Беренис была самым замечательным и ни на кого не похожим лицом в его окружении. И пусть непрекращающиеся обвинения в кровосмешении оставались беспочвенным вымыслом, тот факт, что он обожал ее, сомнению не подлежал. И в данный момент он старался действовать убеждениями, а не угрозами.

– Дорогая, – уговаривал он Беренис, – ты должна понять, что все это ставит меня в крайне смешное положение.

– Ничего не хочу понимать, – возражала Беренис.

Она обожала Агриппу, но в отношениях с братом была матерью, а он – ребенком. Беренис тревожила и приводила в ужас не та опутавшая ее сеть лжи по поводу сексуальных похождений и поведения, а обвинения в кровосмесительстве, которые разили ее, как острый нож в сердце. Агриппа оставался для нее сыном, она потакала ему, как своему ребенку.

– Ох, перестань, – горячился Агриппа. – Взгляни на вещи с моих позиций, Беренис. Или глазами кого бы то ни было. Из Калки ты написала мне, что согласна выйти замуж за несчастного Полемона…

– Мне бы не хотелось, чтобы ты называл его «несчастный Полемон», – оборвала его Беренис. – Это слово никак к нему не подходит. Он взрослый мужчина, имел до меня трех жен и познал женщин больше, чем царь Соломон. Он обжора и свинья. И, как мне кажется, грешит мужеложством тоже. У него одна забота: доказать всем, что он не иначе как огромный половой член от макушки до пят…

– Слишком сильно сказано, и ты сама это понимаешь, – уговаривал ее брат. – Ты же не можешь отрицать тот факт, что сама согласилась выйти за него замуж. Приняла его подарки. Позволила мне привезти верховного жреца из Иерусалима, прошла всю церемонию. Тебе следует смириться с фактом, что ты вышла замуж. А ты отворачиваешься от мужа, скрываешься в своих комнатах и там отсиживаешься целых пять дней.

– Я передумала. – Беренис пожала плечами.

– Ты даже не поцеловала его.

– Я передумала. У меня нет ни малейшего желания целовать его, ни сейчас, ни когда-либо.

– Беренис, похоже, ты не понимаешь. Ради тебя он пошел на обрезание.

– Я уже сыта по горло разговорами о его обрезании. Откровенно говоря, мне было бы легче, если бы его кастрировали. Брат, я устала от Полемона, от его обрезания, его кажущейся любви, но больше всего от его нытья. Почему он не вернется в Силицию и не оставит нас в покое?

– Сама знаешь. Потому что ты его жена.

– Ну что ж, у меня нет ни малейшего желания оставаться в этой роли. Я сказала этому твоему верховному жрецу, что хочу расторгнуть брак.

– Он не может просто так его расторгнуть, – возразил Агриппа.

– Очень даже может. Ведь он верховный жрец. И может делать все. А если не сделает, то мы позаботимся, чтобы он перестал быть верховным жрецом.

– Но ты должна была выйти замуж, на то имелись причины, – запричитал с жалким видом Агриппа, но Беренис опять оборвала его:

– Почему ты сам не женишься, брат?

– Я?

– Да, ты, брат.

Агриппа только всплеснул руками и гордо вышел из ее комнаты.

Беренис лежала в своей комнате и выговаривала Габо:

– Ты понимаешь, я не хочу никого видеть. Ни по каким причинам и ни одного человека. Ни одного. – Свет, льющийся из окон, стал для нее невыносимым. – Закрой жалюзи, – приказала она Габо.

В темноте Беренис было легче. Она могла предаться печали и жалости к себе. Габо на цыпочках вышла из комнаты, а Беренис, уверенная, что осталась совсем одна, позволила дать волю слезам. Поплакав некоторое время, она стала шарить по столику у кушетки, пока пальцы не сомкнулись на рукоятке небольшого, острого как бритва кинжала. Нет, это не то, что ей нужно. Сама мысль о самоубийстве – нелепа. Она не могла даже позволить себе об этом подумать.

– Потому что я еврейка! – со злостью воскликнула она. – Самая проклятая, паршивая и никчемная еврейка из когда-либо живших на земле. Язычники умирают легко и без усилий, так же, как и живут…

Она бросила кинжал в темноту. Зарывшись лицом в подушку, уже мокрую от слез, припомнила свое венчание с Полемоном. Все время, пока длилась церемония, она оставалась как бы под действием чар, колдовства, как бы окутанной мантией ведьм. Ее походка была уверенной и величественной, как у маленькой девочки. Она ничего не чувствовала и не осознавала, двигалась словно во сне или обмороке. Почему? – спрашивала она себя сейчас. Что сделалось с ней? Неужели скот идет на убой в таком же идиотском оцепенении? Но потом, уже в качестве мужа, он наклонился к ней, стал целовать, и она ощутила затхлый, отталкивающий запах его дыхания. У него воспалился больной зуб, и изо рта разило мертвечиной, смердящей и разлагающейся на солнце. Беренис словно встряхнуло, и она бросилась бежать. Случалось ли когда-нибудь подобное во всей истории царей и цариц во время обручения, чтобы женщина, обрученная с царем, который поцеловал ее, вдруг сбежала? Гранды Силиции, благородные и богатые у себя, но не в Тиберии; магнаты Галилеи; крупнейшие землевладельцы Иудеи, прибывшие по царскому приглашению; еврейские торговцы Калки; сирийско-греческие принцы; финикийские судовладельцы; римские сборщики налогов; служащие и управленцы; александрийские эстеты, наследники крупнейших еврейских домов; идумейские вожди в полосатых черно-белых одеждах, ведущие свою родословную от Антипатера, основателя дома Ирода; самаритянские жрецы; мелкие князья и обедневшие неграмотные джентри, уставшие доказывать свою принадлежность к роду Давида или дому Давида, – все они недоуменно смотрели на нее. Она бежала через толпу от отвратительного запаха смерти и разложения, исходящего от этого чужого, толстого, губастого мужчины, за которого, как в тумане, вышла замуж. Давно ли? Нет. Венчальные речи, казалось, еще звучали в воздухе, когда она уже убегала, а гости еще стояли по сторонам. Ни один не осмелился протянуть руку и остановить ее или помешать стремительному бегству невесты. Перед ними была Беренис, уже скорее легенда, чем реальность. Вся в белом сияющем и блестящем шелке, расшитом жемчугом и бриллиантами. По краю рукава сияли мелкие рубины. Она была так красива, что несчастный Полемон, остолбеневший от одного взгляда на нее в подвенечных одеждах, вознес молитву своим языческим богам, которых еще помнил, что приговорит к смерти не только свою жену, но и трех наложниц, услугами которых все еще пользовался, чтобы явиться чистым и непорочным перед сияющим видением любви. Но это «сияющее видение» умчалось из дворца, будто за ним гнались все слуги ада, миновало внешнюю охрану, срывая на ходу длинные лоскуты бесценной ткани, мешающей ее бегу.

По безлюдным улицам она домчалась до темных аллей, затем вышла из запасных ворот, рывком открыв их. На всем протяжении пути за ней на земле оставались лоскуты шелка, жемчужины, бриллианты и рубины, золотые застежки и заколки, сломанные браслеты и бусины от разорванных ожерелий. Где-то позади остались даже украшенные жемчугом и бриллиантами туфли. Наконец она, босая и полуголая, достигла берега озера и, не останавливая свой дикий бег, бросилась в теплую, ласковую воду.

Ах! Какой покой, какой восторг, какое сладострастное и нежное расслабление, какую защиту она обрела в темных и добрых водах Генесарета! То была ее мать, материнское лоно. Наслаждаясь абсолютной свободой полуобнаженного тела, она плавала легко и бесшумно, как огромная рыба, легко загребая воду своими длинными руками. А за ней стелился шлейф густых рыжих волос, повторяя изгибы волн. Потом Беренис перевернулась на спину, чтобы посмотреть на Тиберий. До нее донеслись панические крики, хорошо были видны мечущиеся факелы. Пусть попробуют найти ее здесь! Пусть увидят ее в водах озера! Здесь был сам Бог. Разве не здесь, как она однажды слышала, некий раввин прошел по его поверхности? Это озеро наполнено волшебством.

Ей хотелось плыть и плыть из последних сил, а потом пускай Генесарет примет ее в свои объятия. Глубже, глубже и глубже, в темноту вечности. Но не прошло и часа, как в ней, уставшей до изнеможения, проснулось страстное желание жить, слишком сильное, чтобы отдаться Генесарету. И медленно, с остановками на отдых, она направила свое бронзовое тело к берегу. Подплыв к причалу, где они с Агриппой играли в детстве, Беренис вползла на прохладные плиты пристани и замерла, тяжело дыша и заливаясь слезами. Собрав все силы, Беренис встала и добралась через тайный лаз в свою комнату. В коридоре ее апартаментов было темно, и ей пришлось двигаться вперед на ощупь. Найдя свою постель, Беренис вползла на нее и через минуту крепко уснула.

Она проснулась только однажды и на мгновение. Ее разбудил плач обрадовавшейся появлению хозяйки Габо. И она сразу уснула опять.

Верховным жрецом в то время был Исмаель Барфаби, напыщенный заносчивый коротышка, тесно связанный с зажиточным и влиятельным иерусалимским домом Гомеш. Агриппа хорошо понимал необходимость прочных связей в Иудее, и его советникам не составило труда убедить его предоставить Исмаелю этот пост. Евреям Иудеи было обидно существовать под пятой римского прокуратора, который правил их землями, но они никогда до конца и не приняли и дом Ирода, даже когда отец Агриппы стал святым. После объявления о венчании Беренис с Полемоном мнения в Иерусалиме разделились. Одним льстило, что по распоряжению Агриппы церемонию будет вести не кто иной, как верховный жрец. Другие, прежде всего упертые ортодоксы, считали для себя оскорбительным то, что верховный жрец отправится в Галилею женить вдову своего дяди кровосмесителя с язычником. Верховный жрец тем не менее сделал то, что ему было сказано, и появился на церемонии венчания в своем полном облачении: в пурпурной мантии с золотыми колокольчиками и гранатовыми кисточками. Сияющий Эфод, украшенный рубинами и бриллиантами, сверкал у него на груди, а великолепный мизнефит из кованого золота на целый фут возвышался на голове.

Когда он появлялся в этих древних и священных одеяниях в Храме Иерусалима, его могли видеть только жрецы и наиболее благочестивые евреи. Здесь же, однако, на него обратили глаза представители благородных кровей всего Ближнего Востока, и он не мог удержаться от желания продемонстрировать себя во всей красе. Через год он умрет от укуса змеи, и по поводу этого несчастного случая у людей сложится мнение, что античный царь змей Негустан покарал его за грехи. Но в тот вечер, когда Беренис бежала от мужчины, с которым была должным образом обвенчана, Барфаби почувствовал себя опозоренным, а момент, который он считал своим триумфом, обернулся для него началом позора. Его запомнят как жреца, упустившего невесту, сбежавшую от алтаря. А может быть, о нем станут говорить: берегитесь Барфаби – кого он венчает, те неизбежно разведутся? В любом случае, когда на следующий день его вызвала Беренис, он пошел в ее апартаменты напряженный, пышущий гневом от оскорбленной гордости. Перед входом в апартаменты собралась толпа. Не менее двадцати мужчин и женщин хотели видеть Беренис, но предпочитали оставаться на безопасном расстоянии, так как двери охранял огромный переросток Адам Бенур, сменивший верность Агриппе на привязанность к Беренис, которой стоило лишь улыбнуться обомлевшему солдату из Галилеи, как она моментально завоевала его вечную преданность. Окружающие, как всегда, сразу заподозрили в этом ведьмовство и колдовство – самый простой способ объяснить все, что происходит вокруг Беренис.

Бенур пропустил Барфаби, затем Габо провела его в спальную Беренис, где та лежала на кушетке в халате шафранового цвета. Ее рыжие волосы свободно рассыпались по подушке, как разлитое жидкое золото. Увидев ее полуголые ноги и босые ступни, Барфаби начал бормотать молитвы и заклинания против девок матери-богини. Беренис злобным окриком оборвала его:

– Как смеешь ты произносить вслух всякую глупость, как там тебя звать – Исмаил, что ли?

– Я верховный жрец, госпожа! – воскликнул он.

– Да я прекрасно знаю, кто ты, коротышка. И если ты еще раз произнесешь эти глупые слова о проституции и Храме, я позову солдата, что стоит перед моими дверьми, и прикажу ему выпороть тебя так, чтобы ты неделю не мог сидеть.

– Не посмеешь! – взвизгнул Барфаби.

– Не посмею?! Не надо надувать передо мной щеки. Я прекрасно знаю, что твоя семья заплатила советникам моего брата за твою должность, но есть и другие жрецы, причем более дешевые и сговорчивые. Ну как? Будешь вести себя соответственно?

Тяжело дыша, закусив от гнева нижнюю губу и сцепив дрожащие руки, Барфаби оценивал свои шансы. В конце концов он решил, что лучше не стоит возражать царице. Медленно переводя дух, жрец кивнул.

– Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты расторг мой брак с царем Полемоном.

– Не могу.

– Еще как можешь, – гневно произнесла Беренис. – И сделаешь это.

– Но расторжение брака возможно только в особых случаях. Это – Закон. Разве я могу изменить Закон?

– Обман – особый случай?

– Какой обман?

– Полемон утверждал, что он еврей.

– Он им стал.

– Ерунда, – заявила Беренис. – Ему сделал обрезание врач-фарисей, а это ничего не значит. В душе он остался идолопоклонником.

– Я спрошу его, – пробормотал верховный жрец.

– Ничего ты делать не будешь, а просто расторгнешь брак. Иначе мы подыщем нового верховного жреца, дружелюбного, умного и к тому же благочестивого. Понял меня?

Он уставился на сидящую перед ним высокую, стройную и красивую женщину. «Кто будет сопротивляться ведьме или дьяволу?» – подумал жрец.

– Я понял, – произнес он.

– И не надейся настроить моего брата против меня, Барфаби. Для интриг ты слишком глуп.

Факт остается фактом, что это венчание стало самым странным событием такого рода и неисчерпаемым источником для слухов для того мира, которым он был в то время. В своем докладе императору Клавдию прокуратор Иудеи Куспий Фад среди прочего писал: «В еврейском мире слишком мало такого, что мы называем занятным, а все, что происходит в изысканном обществе, связывается с возмутительным венчанием царицы Беренис – дочери твоего друга Агриппы и сестры нынешнего тетрарха Галилеи. Вспомни, она была замужем за Иродом Калки, годящимся ей в дедушки. Ходят слухи о ее предыдущем браке с сыном алабарха Александрии, обладающим какой-то должностью, положением, то ли влиянием в непостижимой сети еврейской аристократии, если можно так сказать. Одним словом, и александриец, и царь Калки умерли странным образом, как и оба сына Беренис. Мне с трудом верится, что кто-либо намеревается создать союз с ней. Неожиданно некий Полемон, формальный царь Силиции, которому мы разрешили пользоваться дворцом и известными почестями в Тарсе, отличился наклонностью к самоубийству. Он воспылал безумной любовью к Беренис, подвергся операции по отсечению крайней плоти в соответствии с отвратительной еврейской традицией, стал евреем и женился на этой женщине. Но сразу после венчания Беренис подхватилась и убежала. Всю брачную ночь ее искали, а старику Полемону ничего не оставалось делать, как отойти ко сну без невесты, но в компании со своим усеченным пенисом. Теперь, я слышал, Беренис приказала брак расторгнуть. Что бы ни говорили о ее достоинствах или пороках, благодаря ей жизнь наша видится не такой однообразной…»

Хотя все это и тысячи комментариев на эту тему распространялись sotto voce[1], слухи продолжали проникать во дворец, Беренис знала о них. Она заперла двери и спряталась за ними. Последним, кого она видела за долгое время, за исключением брата, был Анат Берадин – торговец шерстью. Он долго умолял об аудиенции, докучал посланиями, умоляя уделить ему пять минут. В конце концов она согласилась увидеться с ним, сама не зная почему. И когда он предстал перед ней, увидел ее напряженную фигуру и каменное выражение лица, то растерялся. Сначала он надеялся расположить ее к себе, но как только начал говорить, то понял, что она для него недоступна.

– Быть евреем, – начал он, – либо благословение, либо обуза, либо и то и другое, вместе взятое. Но это то, с чем мы рождаемся, как рождаются с невидимыми обычно недостатками шестипалые или косолапые люди, или тот же разноцветный хитон Иосифа, незримый для окружающих. Как бы там ни было, являясь евреями, одними из первых мы узнаем, что Всемогущий – а многое он творит с известной долей юмора – создал нас неделимыми. Какой-нибудь римский нищий или римский князь может совершать чудовищные поступки, и это ни в коей мере не повлияет на основной характер и репутацию Рима, так же как египтянин может быть вором, кем большинство египтян и является, оставляя нетронутым изначальное достоинство Египта. Но стоит только еврею-лесорубу или еврею-землекопу позволить себе поступок, достойный порицания или выходящий за рамки дозволенного, как тут же все еврейское сообщество подвергается осуждению, объявляется виноватым, охаивается и приковывается к позорному столбу…

Он ожидал, что Беренис разозлится, возмутится, узнав в намеках себя, но она зевнула, как будто ничего не поняла, и поинтересовалась, закончил ли он свою речь.

– Можно сказать проще, госпожа Беренис, – продолжал Берадин, – что в случае с Полемоном есть одна интересная вещь. Я имею в виду нечто не совсем обычное. Этот человек может казаться обычным, грубым – по нашим меркам, нудным – по еврейским стандартам интеллекта и, по большому счету, креатурой Рима без реальных престижа или власти. Тем не менее он принадлежит к древнему народу. Не о кровных корнях здесь речь, а о преемственности, под которой имеют в виду Силицию. Когда достославной памяти Давид Бенжесс был царем всего Израиля, царевна Силиции слала дары Иерусалиму из уважения к Всевышнему. И даже тысячу лет назад евреи жили в Тарсе и других их городах. Вспомни Корикос, где мы построили синагогу, хотя все были против нас. То, как ты поступила в отношении Полемона, не просто жестоко…

Услышав эти слова, Беренис очнулась, поднялась на ноги, зеленые глаза блеснули гневом.

– Как ты смеешь! – закричала она. – Хватит! Довольно я тебя слушала! Оставь меня!

Он попытался что-то сказать, но она прикрикнула на него:

– Не искушай меня, глупец!

Анат Берадин сразу понял, насколько близок он к смерти. Шаг за шагом он стал пятиться от разгневанной женщины, напоминавшей греческую фурию, с ее высоким ростом, широкими плечами и длинными рыжими волосами. Он пятился, пока не почувствовал спиной дверь, и сразу же покинул комнату.

Всю следующую неделю Беренис совершенно ни с кем не виделась. За запертыми дверями своих апартаментов она пребывала в полнейшем безмолвии, не ощущая ни желаний, ни сожаления. Иногда целый день ничего не ела и не пила. Только в ответ на настойчивые мольбы Габо брала в рот несколько фиников, немного инжира или оливок. Она не помнила, ела ли что-нибудь или нет. Ею полностью овладела депрессия, но душа оставалась свободной от злых намерений. Она утратила всякое желание жить – есть, пить или общаться с представителями из мира себе подобных. Иногда она начинала метаться по комнате вперед и назад, вперед и назад, как зверь в клетке. Остальное время сидела без движения.

Беренис предупредила Габо, чтобы она никому не говорила о ее состоянии. Однако спустя восемь дней, в течение которых каждый, пытавшийся пройти к ней, получал неизменный отказ, Габо ослушалась приказа и пошла к царю.

– Мне кажется, моя госпожа умирает, – заявила она Агриппе.

– Что?

– Медленно, медленно, господин. Не сегодня или завтра, но нет сомнения, что умрет. Я сама видела, как люди погибают таким образом в пустыне. Злой дух овладевает их душами…

– У меня нет ни малейшего желания выслушивать твои беньяминские предрассудки. Если моя сестра умирает, то все равно остается все еще достаточно сильной, чтобы сделать свои апартаменты неприступными. И все же я иду навестить ее.

– Брак расторгнут, – сказал Агриппа Беренис, когда пришел к ней в спальню, где воздух был сперт, а свет едва проникал сквозь закрытые жалюзи и портьеры. – Ведь ты этого хотела, не так ли? – Он внимательно всматривался в темноту, пытаясь увидеть ее лицо. – Вот. Я сделал все, что ты пожелала. Даже готов признать, что был не прав. Не следовало заниматься этой женитьбой, а быку Полемону ни под каким предлогом нельзя было позволять отстригать свой член. – Он упорно искал луч света, который позволил бы ему различить выражение лица сестры. – Почему у тебя закрыты жалюзи? Как ты можешь сидеть в такой темноте?

– Мне так больше нравится, – равнодушно отвечала Беренис.

– Итак, ты во всем обвиняешь меня? Согласен, я сам в какой-то момент понял, что поступаю как наш отец. Царская кровь – от нее никуда не денешься, как мне кажется. Но смотреть на бедного Полемона в тот момент было тяжко. Он ведь не настоящий царь, как ты знаешь, а порожден лишь попустительством римлян…

– «Бедный Полемон», «бедный Полемон»! Мне надоел до смерти этот бедный Полемон. И если это все, что ты хочешь мне сказать, брат, иди прочь и оставь меня в покое.

– Нет, погоди, Беренис, я просто выразил свое отношение к нему. На деле он неряха. Тоже отвратительное слово, но как еще иначе его назвать? Существуют же мужчины – неряхи по натуре. Полемон – один из них.

– Да! – воскликнула Беренис. – Бедный Полемон, приказавший убить двух своих жен и готовый убить третью. Он приговорил собственного брата к смерти, затем лишь, чтобы лизать пятки римлян и твердить: любите меня, любите меня. Бедный Полемон!

– Черт бы меня побрал! – воскликнул Агриппа с отчаянием в голосе. – Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать Полемона. Но если уж ты о нем заговорила, то должна знать. Брак был расторгнут до отъезда Барфаби в Иерусалим, а Полемона в Тарс. Полемон разразился пустыми угрозами вернуться сюда с пятьюдесятью тысячами воинов и спалить Тиберий вместе со мной. Вот уж полная глупость! Он не может собрать даже десяток конников без специального согласования с Вибием Марком и чтобы не напугать евреев в Тарсе. Так я ему и сказал, подчеркнув, что и мой, и его троны – одинаковая иллюзия. Мое царствование дозволено Римом, и, по большому счету, я не намного счастливее тебя, как мне кажется. Счастье никогда не было устойчивой чертой жизни ни Иродов, ни хасмонов. И чего ты добиваешься, сидя в темной, душной комнате, обиженная на весь белый свет?

– Оставь меня в покое.

– Вот именно, в покое, Беренис…

– О нет, нет, довольно речей, брат. Оставь меня. Просто уйди и больше не беспокой!

Итак, Агриппа ушел. Прошло три дня. Он сидел в тронном зале, когда услышал высокий, хорошо знакомый голос Габо – гнусавое блеяние беньяминки, ругающей стражу и требующей впустить ее к царю.

– Впустите ее, – распорядился Агриппа. – Стража ведь знает, что она от моей сестры. У них что, не хватает ума обойтись без криков и ругани?

С порога Габо повторила сказанное Агриппой почти слово в слово:

– Можно подумать, я покушаюсь на твою жизнь, мой господин Агриппа! – возмущалась она. – Стала бы я отнимать у тебя время пустыми разговорами? Неужели этим глупым галилеянам не понятно, что я слуга твоей сестры, и если пришла, то дело не терпит отлагательства?

– Ладно, Габо, – успокоил ее Агриппа. – Что стряслось на этот раз?

– Теперь она лежит на кушетке в темноте, уставившись в пустоту, молчит, ничего не говорит, не ест и не пьет, как будто собралась умирать. И она умрет.

В полном отчаянии Агриппа послал за врачом Симеоном Бенгамалиелем. Он также передал, что в случае необходимости готов сам лично прийти в дом Шломо. Гидеон Бенгармиш, как глава дома, лично прибыл во дворец, чтобы оповестить Агриппу: сообщение его принято и конный гонец уже на пути к Симеону.

– Он будет здесь, – заверил Агриппу Бенгармиш. – Даю тебе слово.

Свое слово он сдержал, и на следующее утро, когда солнце поднялось достаточно высоко, Симеон Бенгамалиель появился во дворце и был сразу же препровожден к Агриппе. Всегда внимательный к своим гостям, Агриппа распорядился принести хлеб, фрукты и вино для Симеона. Только после того, как доктор поел, он начал разговор, внимательно и с любопытством рассматривая Симеона и пытаясь понять его реакцию. В свою очередь Симеон изучал царя, размышляя про себя. Когда его пригласили сюда как хирурга для обрезания язычника, то в этом был смысл, а вот в консультации по поводу состояния здоровья прославившейся дурной репутацией Беренис – Симеон его не видел. Агриппа почувствовал это.

– Могу представить себе, что ты сейчас думаешь о моей сестре… – начал он.

– Только то, что думает о ней весь Израиль.

– Ах! Ну, это даже не дипломатично. – Агриппа вздохнул. – Весь Израиль может ошибаться. Очень даже сильно.

– Я выражаюсь откровенно, – убежденно произнес Симеон.

– Неужели?! По-моему, таковы все фарисеи. Интересно, насколько это правда? Запомни, Симеон Бенгамалиель, с детства меня учили, что фарисеи – слуги дьявола, а дом Гиллеля – прибежище зла…

Симеон даже не улыбнулся.

– Тебе все это забавно? Истина – ложь, клевета – правда. Ты никогда не задумывался над тем, что нас, меня и мою сестру, просто оклеветали? Что мы – совсем не такие чудовища, как о нас говорят?

– Именно так я и думаю, – кивнул Симеон.

– Да? Ты знаешь, что, когда мать-еврейка хочет утихомирить свое дитя, она говорит: «Веди себя прилично, а то тебя заберет Беренис!» Интересно, не правда ли? Моей сестре всего двадцать лет, два месяца осталось до ее двадцать первого дня рождения, и ей приходится жить с сознанием того, что клевета стала обычной в нашей жизни. В Палестине не найти еврея, который не был бы убежден, что это она убила своего отца. А ведь мы видели собственными глазами, что отравил его римский князь Германик Лат. Ты слышал разговоры о том, что она убила сына алабарха Александра?

– Да, – подтвердил Симеон.

– Он был уже мертв, когда ее привели взглянуть на него в первый раз. Ей было всего четырнадцать. Мне продолжать?

– Нет, – решительно возразил Симеон. – Не надо передо мной заступаться за сестру. Я – доктор, а не судья. Как я полагаю, ты позвал меня как врача. Хотя не понимаю, почему именно меня.

– Я верю в тебя как в целителя, – сказал Агриппа. – Я люблю сестру. Но не в том грязном развратном смысле, как нам приписывают. Для нас, кроме друг друга, никого больше нет на свете. Если ты в состоянии понять меня. Теперь она умирает. Но я не хочу ее потерять.

– Умирает? Что с ней? В чем ее недуг?

Агриппа рассказал, и Симеон неуверенно покачал головой.

– Нет, – проговорил он. – Ты позвал не того, кто вам нужен. Я не раввин, не маг и не лечу наложением рук. В нашем доме Гиллеля мы относимся к таким вещам с отвращением и осторожностью. А врач не может излечить болезнь души.

– Тогда она умрет. – Агриппа выглядел подавленным. – Она не позволит, чтобы ее лечили наложением рук, скорее умрет.

Наступило долгое молчание. Симеон уставился на стол с остатками завтрака и перебирал подвешенный к поясу мешок с медицинскими инструментами. Агриппа с закрытыми глазами слушал их слабый звон. Потом он открыл глаза, чтобы встретиться с взглядом фарисея. Симеон кивнул:

– Я ее посмотрю. Сделаю все, что могу.

После этих слов Агриппа повел Симеона Бангамалиеля в апартаменты Беренис. Их, как всегда, охранял Бенур, которому было сказано, что царице нужен врач.

– Я поклялся умереть за нее, если будет нужно, – заявил страж Симеону.

– Да-да, я это знаю, – нетерпеливо оборвал его Агриппа. – Но как раз сейчас никто не должен умирать ради моей сестры. Требуется только, чтобы ею занялся опытный врач. Она должна выздороветь. Вот врач Симеон Бенгамалиель. Когда он войдет, моя сестра, не очень сдержанная по натуре, может довольно сухо встретить его. Тем не менее мы должны войти и вылечить ее. Ты понял, Адам?

Гигант кивнул.

– Даже если она начнет звать на помощь, ты не должен входить или вмешиваться.

– О нет. Нет! Моя жизнь принадлежит ей, я обязан ее защитить.

– Но прежде, чем защищать ее жизнь, моей сестре следует поправиться. Вот врач. Он будет ее лечить. Более того, приказываю тебе не соваться в апартаменты. Тебе приказывает царь…

Через много лет Беренис будет вспоминать день, когда увидела Симеона Бенгамалиеля в первый раз. Иногда воспоминания вызовут улыбку, а иногда и слезы. Тогда все только начиналось. А до того момента существовали лишь бессмысленность существования и боль. В тот день она лежала в своей постели и знала, что умирает. В комнате было темно, душу обволакивал еще больший мрак. Ее уже не было в этом мире. Она одинока и проваливается в яму, из которой не выбраться, и с каждым днем все глубже, с каждым днем ее охватывало все большее безразличие. Ей было все равно. Руки казались Беренис источником смерти. К чему бы она ни прикасалась, о чем бы ни заботилась – умирало. И она умирала тоже.

Только уж очень долго длился этот процесс.

Она лежала в темноте и ждала смерти. Но тут вмешались некие силы. Все началось с потока света. Чем сильнее Беренис сжимала веки, тем ярче становился свет, сопровождавшийся странными звуками.

Стоило ей открыть глаза, как она увидела в комнате мужчину. Очень высокого, плечистого, в сандалиях, белых полотняных штанах и белой куртке без рукавов. То был безумец, делающий свое дело упорно. Он срывал на пол прекрасные бесценные шторы из пурпурного холста с полосами из шерсти, украшенные золотом и серебром, тяжелые, как железо, расшитые блестками, отражающими солнечный свет при движении ветра. И эти шторы он безжалостно срывал с опор, полосовал, когда они не поддавались, большими сильными руками и отбрасывал в сторону. Покончив со шторами, он набросился на висевшие за ними жалюзи, искусно сплетенные из тростника. Их он тоже не пощадил, впуская в комнату мощные потоки желтого света.

Беренис на самом деле умирала, а умирающим нет дела до гардин и жалюзи. Но как царица Калки и первая царевна евреев она возмутилась нетерпимым проявлением lese majeste[2]. Слабая и обессиленная, она собрала всю силу своей воли, встала и приказала этому умалишенному прекратить свое безумство. Тот не обратил на нее ни малейшего внимания. Теперь он был занят уничтожением портьер, отгораживающих ее спальню от гостиной. Портьеры свисали с мощного медного стержня, вставленного над дверным проемом. Безумец согнул медный стержень, и он рухнул вниз с диким грохотом.

– Прекрати сейчас же! – кричала Беренис.

Но для мужчины ее как будто и не существовало, и он прошел в гостиную, сорвав шторы, закрывавшие длинный балкон, выходящий на озеро Генесарет. За шторами – снова жалюзи. Он начал срывать и их, но тут высокая рыжеволосая женщина, за которой он наблюдал краем глаза, устремилась к нему и повисла на его плечах. Не останавливаясь, он стряхнул ее с такой силой, что она перелетела через скомканные шторы и растянулась на полу. При падении оголились ее длинные стройные ноги. Он с удовлетворением взглянул на это совершенство и вернулся к уничтожению тростниковых жалюзи. Беренис стала звать на помощь. Сначала неуверенно, потом с яростью. Посетитель в белом не обращал на нее ни малейшего внимания, и никто не спешил к ней на помощь.

Теперь она пыталась освободить от гардин медный стержень, чтобы использовать его в качестве оружия. И уже завладела им, когда жалюзи пали и мощный океан света заполнил комнату. Ослепленная, Беренис попыталась обрушить медный стержень на безумца, но тот перехватил и отобрал ее оружие.

– Теперь ты умрешь! – крикнула Беренис. – Умрешь! Умрешь!

– Так-то лучше, – ответил безумец, бросил стержень в озеро и поймал руки трясущейся от возмущения Беренис.

– Отпусти!

– Думаю, теперь тебе надо отдохнуть. По крайней мере, этим воздухом можно дышать и света достаточно, чтобы прийти в себя.

– Отпусти!

– Сию минуту. Ложись в постель!

– Как ты смеешь? Отпусти меня! Кто ты?

Он поднял ее на руках легко, как ребенка. Беренис некоторое время сопротивлялась, но, когда руки этого сильного мужчины оторвали ее от пола и понесли, сдалась. Как и все высокие женщины, она давно отказалась от мысли, что какой-нибудь мужчина сможет взять ее на руки. Никто и никогда не поднимал ее так, как он. Это было невероятно.

– Я твой врач, – ответил ей незнакомец.

– Опусти!

– Сейчас. – Он наклонился над ее постелью и положил легко и осторожно, как будто укладывал куклу или маленького ребенка. – Вот так.

Она лежала некоторое время, недоуменно уставившись на него. Ее зеленые глаза сверкали, рыжие волосы рассыпались по плечам, побледневшая бронзовая кожа стянулась на скулах. Глядя на нее, Симеон размышлял, кто перед ним: самая красивая женщина Израиля или, возможно, действительно дьяволица. Так и не придя к заключению, он решил положиться на свою собственную объективность. Он попытается ее вылечить. Всеми силами.

– Мой врач, – презрительно прошептала она. – Ты уже не будешь ничьим врачом. После первых пятидесяти ударов кнутом станешь кричать и умолять, но вскоре уже ничего не почувствуешь. Габо! – позвала она.

Никто не ответил.

– Адам! Бенур!

Тишина.

Она напрягла все свои силы и еще раз крикнула:

– Адам!

– Ты только надорвешь себе горло, – мягко предупредил Симеон. – Твой брат, царь, отослал их обоих подальше. Сначала мы попытались убедить того гиганта за дверью помочь нам, но он оказался не слишком умен.

Беренис прикусила губу и ничего не ответила.

– Поэтому на сегодня мы отправили его вместе с Габо куда подальше. Позвать никого сейчас не удастся. Никого нет здесь, кроме нас. Думается, тебе не следует пугать меня страшными карами. Во-первых, я не верю, что ты способна выполнить такие угрозы, а во-вторых, это не поможет нашему делу. Ты больна. И я хочу вылечить тебя.

– Больна? Ну нет!

– Нет? Тогда почему ты лежишь здесь в темноте в одиночестве? И так день за днем?

Она замолчала, а он продолжил профессиональным тоном врача:

– Поскольку я не занимаюсь наложением рук, то не могу отнести это к проискам дьявола. Возможно, злые духи овладели твоей душой. Не могу сказать, что в этом ничего нет, хотя в Греции, где я учился медицине, подобное отвергается напрочь. Поскольку я собираюсь лечить тебя методом греков, хотелось бы сказать о других причинах, вызвавших болезнь. Это – вялый желудок, недостаток физических нагрузок и определенное чувство вины за позор Полемона. Рекомендую тебе физические упражнения и хорошее тонизирующее средство для укрепления кровеносной системы, а также, разумеется, солнце и свежий воздух.

Простые и доходчивые слова врача поразили Беренис своей смелостью. Симеон, такой большой и смешной, стоявший у ее кровати, вызывал на ее лице улыбку, которую ей с трудом удалось сдержать. Гнев прошел. И как-то само собой получилось, что Беренис попросила его назвать свое имя.

– Симеон Бенгамалиель.

– Ох! Так ты…

– Да. Верно. Я отстриг кое-что у твоего мужа. Точнее, бывшего. Тем самым я вверг тебя во всю эту кашу. Поэтому я просто обязан тебя из нее вытащить.

– Как ты сказал?

– Вверг тебя во всю эту…

– Нет, ты сказал – отстриг…

Симеон пожал плечами.

– И тебя прислал брат? Правда?

– Он любит тебя, – сказал Симеон. – Неужели ты можешь себе представить, что он желает твоей смерти?

– А шторы! – воскликнула Беренис, уводя разговор в сторону, чтобы не обсуждать ее отношения с братом. – Ты испортил их. Знаешь, сколько они стоят?

– Ты же умираешь. При чем тут какие-то шторы?

– Я не умираю.

– Но умирала, не так ли?

– Нет.

– Тогда ты лишаешь меня радости лечить тебя.

– Отстриг у Полемона…

– Что, следовало отказаться?

– Почему? – удивилась Беренис.

– Посмотри, что из этого вышло. И только небеса знают, когда все закончится!

– Я на самом деле больна? – неожиданно спросила Беренис.

– Я так думаю. А дальше решать тебе самой, моя госпожа.

– Да?

– Как ты себя чувствуешь? Тебя беспокоит свет?

– И жалюзи тоже. Только взгляни на комнату, как будто варвары по ней прошли. Это потому, что ты – фарисей. А вы не видите прекрасного, не так ли? Или изящного? Все греческое для вас отвратительно.

– О нет, царица Беренис, – возразил Симеон. – Совсем нет. Ты должна помнить, что я обучался в Греции, и по-гречески, как мне кажется, я говорю лучше, чем на иврите.

– Все же фарисеи лучше, чем варвары…

– Думаю, некоторые – да, некоторые – нет.

– И жалюзи. Их тоже надо было срывать?

– Чтобы дать доступ свету и воздуху. Вот так-то, царица Беренис…

– Почему ты зовешь меня царицей?

– Так это ж твой титул, – начал Симеон, но она снова перебила его:

– Мне не нравится, когда меня так зовут. Хотя нет. Мне начинает казаться, что я старуха. Сколько мне лет, как ты думаешь?

– Восемнадцать, девятнадцать?

Она знала, что он ее разыгрывает, притворяется, делает вид, подшучивает, но ей это нравилось. Но радоваться она была не склонна. Депрессия еще не оставила ее, но уже уходила, как головная боль. Ей казалось невероятным лежать в постели в ярких лучах солнца и видеть высокого плечистого врача рядом с собой. Она пыталась вызвать те страдания, которые разрывали ее душу, но их как не бывало, даже вернуть не удавалось. И Беренис нетерпеливо спросила врача:

– Ты накладывал на меня руки?

Он с вполне серьезным видом покачал головой:

– В нашем доме это не делается.

– Тогда что же прогнало чертей из моего сердца?

– Кто его знает? – Симеон пожал плечами. – Если твоя болезнь на самом деле была связана с ними. Греки называют это всего лишь тяжестью на сердце. И если ее не облегчить, пациент умирает или теряет рассудок. Иногда наступает момент насыщения, когда сами собой уходят горечь, чувство вины и головная боль. Ты это чувствуешь – на сердце полегчало?

Беренис кивнула.

– А теперь позволь пощупать пульс.

– Зачем это?

– Зачем? Что значит – зачем? Посчитать удары сердца.

– Другие врачи этого не делают.

Симеон достал маленькие песочные часы и поставил их на кровать.

– Я считаю пульс, ориентируясь на часы, – объяснил он. Голос врача звучал уверенно и успокаивающе. – От двенадцати до восемнадцати ударов – нормально. Больше или меньше – повод для тревоги. Для пожилых людей число ударов меньше, но, если ты перенесла лихорадку, может быть и больше.

– Насколько?

– Открыть тебе все тайны моей профессии? Ладно. Более восемнадцати вызовет тревогу, а превышает двадцать, значит, ты больна, поверь мне.

Он взял ее за кисть руки, как никто никогда не брал – крепко и уверенно, указательным пальцем нащупал пульс и так держал некоторое время. Она чувствовала ровное легкое давление на руку.

– Я больна?

– Нет. Но и не здорова. Что-нибудь ела сегодня?

– Ничего.

– Почему?

– Не было желания, – ответила Беренис.

– Ощущала сухость во рту?

– Откуда ты знаешь?

– Ах, это не важно. Ты попробуй съесть то, что я пропишу.

– Что?

– Пшеничную кашу с маслом.

Она сделала гримасу.

– Это полезно. Полезно и очень вкусно. Мне бы хотелось, чтобы ты поела, а потом поспала. Я навещу тебя завтра.

Беренис проснулась на рассвете. Так она спала, будучи еще ребенком. То был мирный, спокойный сон ее детства. Так именно она и просыпалась: на заре, под музыку утреннего ветра, играющего в листве пальм. В комнате пахло озером, витал влажный, знакомый запах Генесарета. Слышались памятные с детства звуки: плеск воды под ногами рыбаков, выводящих свои лодки на глубину, скрип их весел, песни-заклинания перед трудовым днем: «Благословен наш Бог, наш Господь Бог, владыка Вселенной и рыб водяных». Утренние птахи рассыпали свои трели. На вершинах холмов, наверное, уже рассвело, но в глубокой, ниже уровня моря, впадине, где находилось озеро, тени лежали темные, как чернила, которые жители Тира добывали из моллюсков на своих берегах для окрашивания императорских одежд и штор. Но ее шторы лежали сейчас скомканные вдоль одной стены, а жалюзи стояли прислоненные к другой. Окна широко распахнуты, как приказал тот сумасшедший фарисей. Не совсем пробудившись ото сна, Беренис размышляла об этом странном человеке, таком решительном в своих методах лечения и таком искушенном в сути своих знаний. Он напоминал ей греческих инженеров ее детства с их математикой и углами, синусами и косинусами, о которых шептались, что они молятся только одному своему Богу – математике и у них только одна религия – правда, в которой они всегда уверены. Эти люди называли себя стоиками, но Беренис имела весьма запутанное представление о том, что это значит. Оказалось, что в такой же степени у нее было неправильное представление и о фарисеях.

Рыбаки ставили сети на завтра и выбирали вчерашние. Перед мысленным взором Беренис стояла картина сияющего серебра бьющейся и извивающейся рыбы. Она откинула в сторону простыню и подбежала к балкону. Однако над озером поднимался туман, и ничего не было видно. Ее ноздри уловили запах горящего угля, так как в Тиберии повсюду на очагах варилась каша, которая с наступлением утренней прохлады станет быстро остывать. Со стороны города доносились призывы пекарей: «Свежий хлеб! Кому свежий хлеб?» То была песня, старая как мир: четыре верхние, четыре нижние ноты. Беренис помнила ее с самого раннего детства. Тогда у нее была старая кормилица, которая рассказала ей, что в ее, старухином, детстве в античном городе Гадаре эта песня звучала точно так же. Пекари быстро вытаскивали свои плоские, напоминающие черепах, хлебы, складывали их на деревянные поддоны и затем шли с ними от дома к дому по улицам, выкрикивая:

– Кому хлеба?

Ах, существует ли на свете что-то вкуснее этого хлеба с растопившимся маслом, посыпанного солью и источающего аромат! С чем сравнить по вкусу горячий хлеб, запиваемый прохладными сливками?

– Габо! – позвала она. – Габо!

Подбежала к шкатулке с бриллиантами и золотом, чтобы найти маленькую серебряную монетку спаету. Как только в комнату вбежала заспанная Габо, Беренис приказала ей:

– Иди купи у уличного торговца хлеба!

– У уличного?

– Да, ты что, не слышишь?

– Но, госпожа, во дворце собираются печь…

– У уличного торговца, – повторила Беренис требовательным голосом. – Накрой его, чтобы не остыл. И еще захвати сладкое масло и сливки.

Этим утром у нее прорезался аппетит. Причина тому – неутолимый голод, накопившийся в течение всех тех дней, когда она не прикасалась к еде. Она с жадностью ела этот горячий хлеб со сладким маслом, пока наконец не насытилась, ощутив радостное удовлетворение от вкусной еды, пробуждения к жизни и прилива сил.

К полудню Беренис стала терять терпение. Она металась по комнате, сначала оделась, потом разделась и легла в постель, затем опять оделась. Наконец не выдержала.

– Где он? – спросила Беренис Габо.

– Кто, госпожа?

– Врач, глупая девчонка. Разве я не больна? Или я уже здорова и врач мне не нужен? Или никому нет до меня заботы? Ну, я покажу всем, как надо обо мне заботиться! Сходи к моему брату! Скажи ему, что врач обманщик: сказал, что придет, а его нет! Где он? Иди к брату!

Габо собралась идти. Но тут Беренис крикнула ей вслед, словно ударила хлыстом по спине:

– Куда пошла?!

– К твоему брату, царю.

– К моему брату, царю, – передразнила ее Беренис. – Ты что, ничего не соображаешь?

Во второй половине дня он пришел. И как Беренис ни готовила себя, как ни уговаривала держать в руках, ее взорвало:

– Где ты был?!

Он с любопытством взглянул на нее и покачал головой.

– И что это вообще значит! – Она требовала ответа.

– Только то, что у тебя отвратительный характер.

– Ах! Да как ты смеешь?! – вскричала она. – Черт тебя побери! Кто ты такой, чтобы разговаривать со мной в таком тоне!

– Я знаю, кто я такой, – спокойно отвечал Симеон. – А вот кто ты такая, моя госпожа, это совсем другой вопрос. Возможно, ответ не известен ни тебе, ни мне. Ты очень красива, но что это значит? Красота должна отражаться в душе. А если это так, то ты прячешь эту красоту очень даже тщательно.

Беренис уставилась на него, слезы сами навернулись на глаза. Ей нечего было сказать. Она подошла к кровати, упала на нее и еле слышно произнесла:

– Не следовало тебе говорить это мне. Об этом весь мир только и твердит. Не следовало. Я больна. Я твоя больная. Ты врач.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь о людях за окнами твоей спальни? – мягко поинтересовался он.

– Как будто ты не знаешь, что твердит весь мир: «Беренис чудовище, убийца, воплощение зла…» – Ее голос стих, она села и, как маленькая девочка, положила руки на бедра.

– И ты согласна с этим, Беренис?

– Я не знаю, как защищаться.

– Но себя-то ты знаешь?

– Нет, – со стоном ответила она.

Симеон не проявлял к ней жалости, а Беренис не могла попросить его об этом. За всю свою жизнь она ни разу не пыталась разделить с кем-нибудь боль. В своих прикосновениях Симеон был ласковым, но каким-то отстраненным. Он пощупал пульс, лоб, дал ей порошки, чтобы она принимала их порциями с водой каждый день.

– Сегодня ты выглядишь гораздо лучше, – грустно отметил он.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что тебе стало лучше.

– Мне нужен врач. Разве ты не видишь, что я больна?

– Я приду завтра, – пообещал он. – Тем не менее не хотелось бы, чтобы ты все время лежала в постели. Пойди погуляй в саду. У вас прекрасные сады. Когда идешь по улице, видишь только глухую стену, а здесь прямо-таки страна чудес. Тебе должно быть хорошо здесь.

– Вы очень умны, фарисеи, – произнесла Беренис. – Вы думаете, счастье можно найти в садах? Или где-то еще в этом дворце?

– Откуда мне знать, моя госпожа. Я никогда не жил во дворцах. Но для нас, тех, кто смотрит на дворец снаружи, он кажется прекрасным, смею тебя заверить. Кстати, мне не нравится, что ты относишь меня к фарисеям, так же как и тебе не нравится называться царицей Беренис.

– Но ты же и есть фарисей, – обидчиво возразила Беренис.

– В известной степени ты права. Ты можешь считать, что мы в доме Гиллеля близки по взглядам фарисеям, но все же не настолько, как вам кажется. Мы сами по себе, когда это того стоит…

– Что значит – сами по себе?

– Люди приходят к нам за нашими знаниями, а как одним словом объяснить суть наших знаний? Мое имя – Симеон Бенгамалиель. Я ношу имена одного из трех поколений нашего дома…

– Никак не пойму, о чем ты толкуешь, – прервала его Беренис.

Он пожал плечами:

– Я приду завтра.

Врач ушел. Она опять осталась одна. Разочарованная и злая. И все-таки послушалась его совета: пошла погулять по саду. Помощники, слуги и господа вышли поздравить Беренис с выздоровлением. Она могла представить, как женщины вернутся к себе, чтобы посплетничать: «Я видела ее в саду. Расстроена? Не похоже, моя дорогая. Ничто не может расстроить Беренис. Если бы ты расправилась со своим отцом и детьми, разве что-то могло бы вывести тебя из равновесия? Не верится, что она могла заболеть».

Беренис сорвала красный цветок и прицепила его к волосам.

Теперь они скажут: «Посмотрите на цветок в ее волосах». И станут удивляться, почему она еще и не танцует. «Это был бы танец смерти, который исполняется в Тире по подходящим случаям».

Но ко всему этому Беренис была равнодушна. Ее больше занимали собственные переживания. Она вспомнила эпизод из детства. Беренис как-то наблюдала, как из кокона появлялась бабочка. Тогда ей очень хотелось понять, знал ли кокон, кем станет. По-детски наивно она представляла себя в коконе, окруженном радостью и благополучием. И еще не осознала, что полюбила. Когда на следующий день Симеон не появился, тепло души остыло, а разочарование перешло в ярость, не оставившую место любви. Через день утром он пришел. Она встретила его грубо и высокомерно:

– Где ты был вчера?

– Умирала женщина. Я немного облегчил ее страдания, – ответил он.

– Молодая?

– Теперь она уже мертва.

– Тем лучше для нее. Как ты посмел не прийти?

– Ты трудный человек, – вздохнул он. – Очень трудный.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве можно тебе это объяснить? Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Мне бы хотелось видеть тебя привязанным за ноги и утопленным в озере с выпущенными кишками.

– Да? – Он попытался взять ее за руку и пощупать пульс.

– Ты мне больше не нужен! – прокричала Беренис, вырывая руку. – Не хочу иметь с тобой дела. Я выздоровела. Убирайся!

Симеон пристально посмотрел на нее, покачал головой и сказал:

– В тебе столько ненависти, что это сбивает меня с толку. Всемогущий одарил тебя, как немногих женщин, – сильное и здоровое тело, величайшая красота и ум. И, обладая всем этим, а также богатством, положением, властью, ты не пользуешься ими, только исходишь ненавистью. – Теперь он стоял перед ее кроватью. – Да, я думаю, ты исцелилась. Исцелилась, насколько это возможно. И помогай тебе Бог.

Он повернулся и вышел из комнаты.

С минуту она лежала на постели, а потом зарыдала. Никогда раньше она так не плакала. Все ее тело сотрясалось. Это было что-то новое.

Шли недели, и постепенно скандал, возникший в связи с венчанием Беренис и Полемона и последующим расторжением брака, перестал оставаться главной темой для обсуждения в еврейских кругах. Не то чтобы его забыли, просто другие темы вышли на первый план. Куспий Фад, новый прокуратор Иудеи, продемонстрировал свое дурное понимание евреев, силой проложив путь во внешний двор Храма и потребовав изъять церемониальные одежды верховного жреца. Это был незрелый подход к проблеме взятия евреев под контроль. И пусть Исмаэль Барфаби считался продажным во многих других делах, но перед лицом такого надругательства со стороны язычника он рванул рясу на груди и призвал своих левитских копьеносцев умереть вместе с ним в борьбе с римлянами. В считанные часы весь Иерусалим встал с оружием в руках, каждый еврей вооружился тем, что попало под руку, хотя бы ножом или дубиной. Столкнувшись с всеобщим недовольством народа, Фад отступил, однако послал гонцов в Кесарию за своими легионами. Тем временем наиболее здравомыслящие головы в Иерусалиме отправили послание молодому царю Агриппе. Тот поспешил в Иерусалим, загнав двух лошадей, где он уговаривал, умолял, обещал и морочил голову, и все ради того, чтобы вразумить прокуратора. Фад согласился не предпринимать резких шагов до получения ответа из Рима, куда Агриппа уже направил делегацию с петицией. Довольный тем, как молодой человек сумел справиться с ситуацией, император Клавдий поддержал его. Жреческий совет пригласил Агриппу зачитать текст из Торы перед народным собранием в Иерусалиме. По такому случаю он выбрал из Книги Бытия главу 44:18, в которой говорится:

«Тогда Иуда приблизился к нему и сказал: «О, мой господин, позволь слуге твоему, молю Тебя, молвить слово моему Господу и пусть гнев Твой не обернется против слуги: ведь ты как фараон».

Это был блестящий выбор, и если толпа в Иерусалиме не смогла осмыслить его суть, то образованные люди высшего общества все поняли. Они хвалили Агриппу и сравнивали его с молодым Соломоном. Выслушивая восхваления в свой адрес, он на некоторое время позабыл о сестре.

А Беренис в это время одолевали свои собственные проблемы. Когда не стало сил терпеть мучений, когда все болело и стонало от одиночества и желания, она обратилась к Оману Бенсимону – пожилому помощнику Агриппы – и спросила:

– Расскажи мне о доме Гиллеля, где он находится и кто эти люди?

Отнюдь не глупый старик отнесся к вопросу с осмотрительностью и ответил расплывчато. Мол, между домом Ирода и домом Гиллеля лежит пропасть широкая, как океан, и глубокая, как впадина Мертвого моря.

– Кровавая месть? – поинтересовалась Беренис. – Когда-то пролилась кровь и теперь дело в отмщении?

– Как ни странно, совсем нет, – ответил старый Бенсимон. – Ни в одном поколении твоего дома никто и никогда не поднимал руки на дом Гиллеля. Даже твой венценосный прапрадед Ирод Великий. Существует предание о том, что, лежа на смертном одре и зная, что ни один человек на свете – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок – не прольет и слезинки по нем, Ирод призвал своих советников. Он спросил, как ему умереть, чтобы весь Израиль проливал по нем слезы. Они ответили, что самое простое – это приговорить ребби Гиллеля к смерти. И они были правы. Но знаешь, царица Беренис, он не стал этого делать…

– Почему? Он испугался Гиллеля?

– Да.

– Ни за что в это не поверю.

– Не поверишь? Что тогда сказать тебе? – Старик пожал плечами. – Прошло уже полвека…

– А когда Гиллель умер, – заинтересовалась Беренис, – плакал весь Израиль?

– Везде, где были евреи, все они плакали, – осторожно ответил старик.

– Не верю, что Ирод испугался его.

– Что тебе сказать? Гиллель был святым, а цари боятся святых.

– Все это глупости, – заявила Беренис. – В наше время нет святых. Это как глас Божий. Раввины рассказывали мне, как Бог разговаривал с Моисеем, Аароном, Джошуа, Гидеоном, Давидом и всеми остальными. А кто слышал голос Бога в наши дни? Ты слышал глас Бога?

– Ты разговариваешь со мной так, будто я ученик Гиллеля, – пожал плечами старик. – А я сенешаль дома Ирода и даже не почитатель Гиллеля и мало знаю о нем, царица Беренис. Тем не менее, даже исходя из моих слабых знаний, основанных на слухах, ребби никогда не слышал глас Божий.

– Я и не сомневалась. Но ты так и не сказал мне, почему наши дома разошлись.

– Почему горы высокие, а море глубокое? Потому что так захотел Всемогущий.

– Ты говоришь со мной, как будто я ребенок или полоумная, – сказала Беренис. – Берегись, старый сенешаль, как бы не пришлось пожалеть, что потешался надо мной.

– Ах, моя госпожа! – взмолился старик. – Прошу прощения. Бог мне свидетель, что тебе сказать? Дом Гиллеля – проклятие дома Ирода. Так было, и так будет. Не я это придумал. Просто таков естественный порядок вещей.

– Понятно. А скажи мне, Оман, где они живут?

– Как – где?

– Ну, где их дом, место пребывания. Куда идти, чтобы найти дом Гиллеля? Или они прячутся?

– Они не прячутся. С чего им прятаться? Никто никогда не поднимал руку против них, ни цари, ни зелоты, ни римляне, ни варвары. Нет. Им нечего бояться, и живут они в мире и покое. И недалеко от Тиберия, кстати. Когда выйдешь из главных ворот, поверни на дорогу к морю. Через час пешком дорога пойдет направо. Она не очень хороша, но через десять или пятнадцать минут приведет тебя к дому Гиллеля.

– Оказывается, ты хорошо знаешь туда дорогу.

– Ах! – Старик развел руками. – Всего лишь по слухам.

В старых сказаниях говорится: то был первый случай, когда Беренис отправилась пешком по дорогам Израиля. Но это для красного словца и по большому счету нелепо. Возможно, если бы Беренис была еврейской царевной, выросшей за стенами дворца Ирода в Иерусалиме, сказания содержали бы некоторую правду. Но она росла в Галилее, где мало больших строений и еще меньше гаремов, где ребенком она свободно бегала по лесам, как дикий зверь, и плавала в воде, как рыба. И где ее греческие учителя идеализировали человеческое тело, его ловкость и силу. Итак, к проселочным дорогам она была привычна. Хотя это, конечно, не римские дороги с твердым покрытием, рассчитанные с математической точностью, а проторенные повозками колейные пути или горные тропы.

Беренис оделась в дорогу: простые кожаные сандалии, белая полотняная сорочка из грубой крестьянской ткани и серая накидка, которую можно увидеть на многих и многих женщинах Галилеи каждый день. Она собиралась сама, никого не предупредив о своих намерениях. Беренис тщательно умылась, чтобы на лице не оставалось следов румян, помады и теней на веках, обмотала голову платком, скрывшим локоны ее роскошных рыжих волос. Только по зеленым глазам можно было узнать, кто перед тобой. Но все же со спрятанными волосами и одетую в такое простое неприметное платье никто не узнал бы ее или бросил повторный взгляд, предположив, что это царица. Хотя многие мужчины оглядывались, чтобы еще раз увидеть ее лицо, попытаться разглядеть ее щиколотки или икры ног под развевающимся подолом сорочки. В ней было что-то особенное. Она выделялась среди других на улицах Тиберия своим высоким ростом и стоила внимательного взгляда. Но не больше. Беренис шла в утренней толпе, довольная своей неузнаваемостью. Даже стража у распахнутых ворот только одобрительно улыбалась ей. Ее отличительной «короной» были волосы. Беренис носила «рыжую корону» своей крови, как многие говорили, а поскольку люди в своем большинстве видели ее только на расстоянии, то отличали ее лишь по этому признаку – копне рыжих волос.

Беренис продолжала путь. Она уговаривала себя, что легко осилит часовую прогулку, но ноги уже ослабли. Слишком долго она не ходила пешком, слишком долго не испытывала физических нагрузок, слишком много времени прошло с тех пор, как она последний раз проходила по дороге. Беренис даже забыла, что такое пыль. И она вскоре покрыла ее ступни, легла тонким слоем на кожу рук и лица, смешалась с потом и стала грязью. Но простая женщина Беренис не обращала на нее внимания. Царевна Беренис осталась во дворце.

Хоть на какое-то время Беренис оказалась свободна, и она упивалась этой свободой с удовольствием, наблюдая за жизнью улицы, которая окружала ее. Она вышла на главную дорогу к морю. Все приходилось вспоминать заново: жизнь, движение, цвета. Караван верблюдов – этих бредущих смердящих, портящих воздух тварей – миновал ее. Погонщики-арабы, ругаясь и ворча, погоняли тупых животных. Потом отара овец обтекла ее со всех сторон. Одна из них даже наступила копытом ей на ногу. От боли и неожиданности Беренис вскрикнула. Пастухи, два длинных, тощих, безбородых юнца лет четырнадцати, ухмыльнулись и осмелились отпустить в ее адрес пару неприличных реплик. Пожилая женщина услышала их, ринулась к отаре и погналась за юношами с палкой. Те со смехом убежали. Отряд конных римлян прогрохотал мимо, направляясь в местечко Семангенит. Они специально пустили коней в галоп при виде еврейской женщины. Потом появились зелоты – мрачные и кровожадные религиозные воины с северных холмов. Они смотрели вслед римлянам с ненавистью, сжимая в руках ножи и луки. Их главарь спросил Беренис:

– Эти свиньи тебя обидели?

Беренис улыбнулась и покачала головой, с любопытством разглядывая бандитов. Итак, перед ней те самые зелоты, о которых в последние дни можно было услышать все чаще и чаще! В городе их не встретишь. По крайней мере, в таком виде: высокие, сухощавые, дикие на вид, ноги босые с затвердевшими ступнями, штаны грязные и рваные, поверх рубашек вместо жакетов или пальто жилеты с длинной бахромой, по краям бахромы свисают синие нитки – отличительный знак этих людей. У каждого кривой, острый как бритва нож, имеющий почти ритуальное значение. Четверо из них вооружены луками и колчанами со стрелами. Эти луки из слоеного рога изготовлялись в Персии, продавались повсюду и были в большом ходу в Израиле. Стрелы имели оперение из голубиных крыльев и были оснащены стальными наконечниками. Зелотов отличали длинные нечесаные волосы, как у назаретян. Правда, в отличие от них они коротко стригли бороды на манер хасмонцев, а на голове носили изысканные хасмонийские шапочки.

Беренис почувствовала крепкий, острый, мужской запах их давно немытых тел. Зелоты, как правило, занимались мирным трудом. Однако эти фермеры, лудильщики и плотники предпочитали грабеж на дорогах, охотясь за арабскими и сирийскими торговцами. Беренис смотрела на них с таким любопытством, что один из разбойников спросил:

– Ты разве никогда не видела таких, как мы, госпожа?

А другой добавил:

– Надо было метнуть пару копий вслед этим латинским негодяям.

– Их время придет.

– Для нас важнее верблюды. Вы не видели их, госпожа, – груженых верблюдов с арабскими погонщиками? Мы идем по их следам.

– Прошли полчала назад, – охотно ответила Беренис.

– Черт побери, они уже должны быть в Тиберии.

– Ничего, завтра наступит новый день. Терпение – это благо.

Беренис спросила их о доме Гиллеля.

– Ах! – произнес главарь, высокий сухопарый голубоглазый блондин. Его кривой нос, грубое лицо и бледная кожа свидетельствовали о происхождении из рода Когана. – Так вот куда ты направляешься, госпожа. Ну и времена! Как ни встретишь женщину с лицом и грудью, которые стоят того, чтобы на них посмотреть, и она точно идет к Гиллелям. Шагай прямо по дороге и поверни направо.

Бандиты пошли дальше, сжимая в руках ножи, и скрылись в пыли, поднятой лошадьми римлян. В воздухе остался только крепкий запах их тел. Беренис продолжила свой путь и через сотню шагов свернула вправо на узкую тропу, петляющую среди ароматной кедровой рощи. Через полмили тропа нырнула в лес, потом поднялась на холм. Оттуда открылась плодородная долина, в середине которой раскинулось большое сельское поместье, окруженное низким забором. Каменные дома окружали тучные поля пшеницы и ячменя. Разделяя эти поля, шли ряды оливковых, с прогнувшимися под гнетом плодов ветвями, финиковых и абрикосовых деревьев. Повсюду виднелись раскидистые античные дубы, священные терпентиновые деревья, которым люди Галилеи молились как богам в древние времена. На склонах холмов вокруг долины паслись стада овец и коз. На полях работали крестьяне, голые по пояс, в широких штанах и широкополых соломенных шляпах. Мотыгами они пропалывали растения и взрыхляли почву. Все это являло собой картину благополучной и мирной сельской жизни, которую Беренис раньше никогда не наблюдала. По дну долины протекала речушка. Женщины стирали в ней белье и пели. Работа спорилась. До Беренис, стоящей на краю долины, долетала веселая мелодия.

«Так вот он какой, дом Гиллеля, – подумала она, шагая по тропе вниз к поместью. – Для святых они неплохо устроились. Даже царю о таком не мечталось». Хотя для себя она отметила, что цари именно о таком и мечтают. Беренис спрашивала себя, что, собственно, она ожидала от этого места: монастырь наподобие жилища иссенов, построенный в полыхающей пустыне на берегу Мертвого моря? Но люди Гиллеля не были ни иссенами, ни монахами, ни фанатиками, ни назаритами и уж точно не зелотами. Поскольку для Беренис приверженцы Гиллеля ассоциировались с высоким широкоплечим человеком, каким был Симеон Бенгамалиель, она совсем не представляла, какие они на самом деле. По своей сути, Симеон не был ни фарисеем, ни саддукеем, ни римлянином, ни греком, а евреем, но новым и незнакомым ей. Типом еврея, стоящим особняком от тех, кого она знала, – аристократов с латинскими повадками, льстецов при царском дворе или его кругах, купцов, слуг и рабов, фермеров и рыбаков на озере, профессиональных солдат, сыновей из хороших семей в блестящих доспехах с вышколенными манерами, позаимствованными у римлян, левитов, коганов или жрецов. Он был не с ними, хотя и сохраняя с этими людьми тесную связь.

Размышляя то о том, то о другом, Беренис спускалась в долину к поместью. Что ей делать там, что говорить, как представиться? Она этого еще не решила. Еще труднее ей было бы объяснить свое появление в поместье Гиллеля в пропотевшей рубашке с запылившимися ногами. Беренис была уверена, что здесь ее не станут донимать расспросами. Об этом ей, по крайней мере, было известно из рассказов о доме Гиллеля. Уставшая, мучимая жаждой, с натруженными ногами, она подходила к открытым воротам ограды, окружающей поместье.

У стены был вырыт колодец с высушенными тыквами в виде черпаков для воды. Она утолила жажду и прислушалась к звукам голосов. Шел какой-то урок. Молодой учитель задавал вопросы. Влекомая любопытством, Беренис медленно прошла через ворота во двор, который ничем не отличался от других крупных поместий Галилеи. Те же открытая коновязь с одной стороны, отгороженные посадки лекарственных растений – с другой, стена и ворота. Далее возвышалось само поместье, кухня и мастерские, где давили виноград на вино, а оливы на масло, где пшеницу мололи в муку, разделывали и чистили кур, и свежие фрукты нарезали для просушки. Она увидела мужчин и женщин, работающих в тени под пологом и на кухне, но ее внимание сразу привлекло огромное раскидистое терпентиновое дерево, поднимавшееся выше крыши дома и отбрасывающее тень почти на треть двора. Под деревом в прохладной тени на земле сидели около пятидесяти мальчишек в возрасте от десяти до шестнадцати лет, взрослые мужчины и два-три старика. Немного в стороне и за ними, в тени дерева, Беренис увидела группу женщин, девушек и даже девочек на руках у матерей.

Перед слушателями расхаживал высокий мужчина. В первый момент Беренис показалось, что это сам Симеон Бенгамалиель, настолько велико было сходство в движениях и фигуре. Но это был не он, а молодой учитель, жестикулирующий в такт своим шагам. За его спиной стоял деревянный стол, на нем кувшин с водой, стакан и развернутый свиток, как потом оказалось – Тора. Он показал на него рукой, краем глаза увидел Беренис и кивнул ей, не прерывая урока. Кивок означал: добро пожаловать, садись и оставайся с нами, если хочешь. Она постояла на границе тени, а потом опустилась на землю. Ноги подломились под ней, тень показалась прохладной и приятной после проведенного на горячем солнце утра. Она устала и с удовольствием отдыхала здесь.

– Закон, – говорил учитель, постукивая пальцем по раскрытому свитку. – Почему нас зовут людьми Закона?

Поднялся худенький веснушчатый мальчик лет четырнадцати, прочистил горло и ответил, что для евреев приверженность Закону превыше жизни.

– Неплохо, – откомментировал учитель, одобрительно кивнув мальчику.

Еле слышно издалека доносилось пение женщин, стирающих одежду на берегу ручья. Насекомые зудели и плясали в жарких лучах солнца за пределами тени от терпентинового дерева. Беренис никогда не встречалась с подобной школой.

– И все-таки, как можно быть приверженным чему-либо превыше самой жизни? – произнес учитель после непродолжительной паузы. – Звучит-то твой ответ привлекательно. И все же… А что скажешь ты, Аврам?

– Я умру за Тору, – настаивал худенький юноша.

– Нисколько не сомневаюсь. Однако твоя мысль не очень-то вдохновляет, когда вокруг столько радостей. Или я ошибаюсь? Все утро я думал о рыбалке. Умереть – и не будет никакой рыбалки. Никогда больше. Это не радует, ты согласен?

Слушатели отреагировали на слова учителя легким смешком, Аврам размышлял, не спеша с ответом. Убеждение в том, что перед ней очень странная школа, росло у Беренис с каждой минутой.

– Что есть Закон? – задал вопрос учитель.

– Тора.

– Что есть Тора?

– Пятикнижие. А именно: Книга Бытия, Исход, Левит, Числа и Второзаконие. Пять книг Закона, которые были написаны рукой Моисея и продиктованы дыханием самого Всемогущего.

Учитель, продолжая прохаживаться перед собравшимися, глубоко вздохнул и заметил, что получил более подробный ответ, чем просил.

– Садись, Абрам, – приказал он. Теперь его рука опять коснулась свитка. – Мне бы еще хотелось подчеркнуть тот факт, что Тора – это книга. Прекрасная и единственная в своем роде – но всего лишь книга. Это, надо признать, последние наблюдения. Во времена моего деда Гиллеля, благословенна его память, который открыл здесь школу, Тора считалась источником волшебной силы, живым существом. Но Всемогущий не терпел такого отношения к Торе. – Он указал на другого мальчика: – Давид, ты знаешь рассказ о язычнике, который пришел к Гиллелю изучать Тору?

Давид поднялся, почесал голову и подтвердил, что знает рассказ. Все они его знали, кроме Беренис, и тут не было двух мнений.

– Перескажи его нам, и мы его обсудим, – распорядился учитель.

– Язычник пришел из Партии, – начал Давид. – Он шел издалека…

– Из какого далека, Давид? – перебил его учитель. – Философии никогда не вредила географическая точность.

– Месяц пути? – неуверенно спросил Давид.

– Пешком? На ишаке? На коне? Вряд ли это точно. Предположим, триста парасангов. Ими измеряют расстояние персы. Как сказано, он прибыл из Гекатомпилоса, что в центре Партии. Продолжай.

– Он прошел весь долгий путь, – продолжал Давид, – в надежде, что сможет стать евреем. Он нашел ребби Гиллеля и сказал ему: «Я хочу изучать Закон, ребби, чтобы стать евреем и знать Всемогущего как единственного Бога». На что тот ответил: «Тогда я научу тебя Закону. Вот он: возлюби ближнего своего, как самого себя. В этом весь Закон. Все остальное – комментарии к нему».

– Все? – сказал учитель. – Я слышал эту сказочку тысячу раз. До сих пор не могу слушать ее равнодушно. Таким образом, Закон – это Тора. Однако ребби дал из нее комментарий одного-единственного предписания: возлюби ближнего своего, как самого себя. Если это Закон, то, без сомнения, он важнее комментария. Суть намного выше комментария. И суть должна существовать даже без него…

Поднялся мужчина средних лет, несколько раз прокашлялся и извинился за вторжение, а также за вмешательство в разговор. На вид он был благополучным человеком, так как был хорошо одет. Из его объяснений стало ясно, что он занимается торговлей жемчужными жерлицами и разнообразными изделиями из раковин. Сейчас направляется из родного города Дамаска на рынок морских раковин в Тир. Для него большая честь, которую он ожидал не один год, своими глазами увидеть место, где святой Хилле провел последние годы своей жизни. Он горд тем, что находится среди учеников школы Гиллеля и может час-два послушать урок. Мужчина попросил прощения за то, что осмеливается не согласиться. Ведь если у еврея отнять его право не соглашаться, что ему тогда вообще останется?

– На самом деле, что? – улыбнулся учитель.

– Итак, ребби… – начал торговец из Дамаска, но был остановлен предостерегающим жестом. В доме Гиллеля словом «ребби» следовало пользоваться весьма осмотрительно.

– Мое имя – Бенгамалиель, – пояснил учитель. – и я не раввин. Это звание в нашем доме считается очень высоким…

Еврей из Дамаска развел руками в знак понимания и согласился, обратившись к учителю с обычным приветствием – «адон» или «мой господин, сын Гамалиеля». Он только что выслушал рассказ о первом Гиллеле.

– В синагогах Дамаска, – заметил торговец, – слова Гиллеля к язычнику передаются несколько иначе. Он сказал язычнику: «Не вреди другим, и не навредят тебе». В этом весь Закон, а остальное – комментарий.

– Разумеется, – согласился учитель. – Да, именно, именно так и было сказано. И это бесспорная истина.

– А другое?

– Тоже верно.

– Но как два высказывания о Законе могут быть правильными? – стал горячиться торговец. – Если первое – весь Закон, то как другое может считаться тем же? Если они одно и то же?

Он подождал. Мальчик Давид сел, вслед за ним уселся и путешественник.

– «Не вреди другим», – задумчиво произнес учитель. – Здесь мы имеем негатив. «Возлюби ближнего своего» – позитив. А в целом они связаны.

Торговец чуть покачал головой. Учитель продолжал:

– Не сразу доходит, но поразмышляйте об этом. Мое намерение заключалось в том, чтобы обсудить с детьми реакцию на действия Гиллеля. О да! Тут же посыпались громы и молнии на его несчастную голову, из Иерусалима к нему понаехали ученые фарисеи и халдеи. Они спросили у Гиллеля: «Ты отрицаешь, что Всемогущий в Торе?» На что тот ответил: «Всемогущий везде». Этого ученым было недостаточно, и они решили узнать, может быть, он отрицает, что Тору вдохновил сам Всемогущий? «На свете нет великой книги, которую не вдохновил бы Всемогущий», – ответил ребби. Он не старался выглядеть умным, умным не был никогда, разве что мудрейшим человеком на свете, но не умным. Для этого ему не хватало дара. Тогда халдеи задали вопрос: «Ты отрицаешь, что Тора вышла из-под руки Моисея, да помнится имя его во веки веков?» – «Разве может еврей отрицать такое?» – сказал ребби. А когда его спросили: «Ты признаешь, что Тора священная книга?», он это признал. Тогда ему выдвинули обвинение: «Но ты заявляешь, что это комментарий. Что может быть более святым, чем Закон?» – «Многие вещи, – ответил он. – Всемогущий более свят. И мои дети тоже. Потому что, если я сожгу Закон в пламени, Всемогущий простит меня, но, если я подвергну пламени детей, он никогда меня не простит. И еще хочу сказать вам, любовь священнее Закона…»

Тут учитель сделал паузу, налил себе воды и выпил.

– Халдеи возмутились, – продолжил учитель. – Они закричали: «Что ты сделал с Богом?» – «Разве Бог настолько слаб, чтобы я с ним мог сделать то или иное?» – возразил ребби.

– Зено! – проворчал торговец из Дамаска. – Разве я приехал в дом Гиллеля, чтобы слушать проповеди Зено?

– Ох, нет, нет, – мягко возразил учитель. – Мы не стоики, и ребби никогда не был стоиком. Ведь стоики заявляют, что человек может жить только в образе героя, самостоятельно строя свою судьбу, свое бессмысленное существование, признавая это и не боясь ничего. Достойный человек, проповедовал Зено, это мудрый человек, и он любит своего ближнего. Там, где стоики заявляли: «Бога нет, а есть холодное разумное объяснение природы и бытия», Зено утверждал, что «Всемогущий сам творец природы и бытия». Греки хотели бы видеть в Боге разум. Но без любви разум лишен чувства. Когда фарисеи спросили, как ребби определяет Бога, тот не ушел в философские дебри, как это делает почтенный Фило Александрийский, входящий в транс от непознаваемости Бога. Это все игры умных людей. Ребби не был умным, и он ответил, что природа Бога в любви, а бытие Бога в сострадании.

Он снова выпил воды и затем предложил путешественнику из Дамаска:

– Побудьте с нами немного. Нам многое еще нужно обсудить. Столько пробелов в ваших знаниях, что потребуются часы, чтобы их заполнить. В школе мы обсуждаем многие вещи, но все равно узнаем слишком мало…

Рассуждая так, он направлялся к купцу, его голос звучал все тише. Теперь уже Беренис его совсем не слышала. Тем временем класс распался на мелкие группы мужчин и мальчиков. То тут, то там вспыхивали жаркие дискуссии. Потом группки стали собираться вокруг Гиллеля Бенгамалиеля. По каким-то причинам все происходящее напомнило Беренис то, что она читала о Платоне. Ей показалось, что школа Сократа в Афинах, скорее всего, мало отличалась от виденного ею сейчас. Все стали подниматься с земли, она тоже, отряхнув пыль с платья. Женщина с двумя детьми, темноглазая и миловидная, прошла мимо, кивнув и слегка улыбнувшись. Никто не спрашивал, кто она или почему здесь. В целом складывалось впечатление, что здесь то место, где каждому и всем рады и куда приходят все кому не лень.

В данный момент дворовые рабы или слуги (Беренис трудно было определить их положение – настолько свободно они себя вели и так естественно разговаривали друг с другом) выносили столы – вернее, столешницы из сбитых досок, положенные на козлы, – и простые скамейки в тень огромного дуба, готовя место для полуденной трапезы. За четырьмя тут же сооруженными столами было достаточно места, чтобы усадить полсотни человек. Одни мальчики остались на лужайке, другие, воспользовавшись свободой, с гиканьем бросились бегом со двора, третьи пошли к столам со свертками с едой. Никто никем не командовал, не давал распоряжений, но все шло как-то естественно ловко и организованно. Поток людей вливался в дворовые ворота: рабочие с полей, загорелые на солнце и блестящие от пота; пастухи; женщины, которых Беренис видела стирающими белье в ручье, а сейчас несущие огромные корзины с бельем на головах; служанки с ведрами свежей воды. Как ни странно, среди входивших оказались два высоких, сильных и грязных бандита, которых Беренис уже видела утром этого дня в банде зелотов. Бандиты вели себя спокойно, без чванства, но и без тени смущения, вошли как к себе домой и заняли места за столом.

Цепочка рабов понесла нескончаемый поток съестного из кухни: тарелки с огурцами и луком-пореем, огромные миски с фруктами, подносы с копченой рыбой, финики, инжир и виноград, оливы и репчатый лук, а также лепешки теплого, ароматного, круглого, как блины, хлеба, ну и, конечно, вино и воду.

Наблюдая за тем, как накрывали столы, Беренис призналась себе, что даже царь, ее брат, не сможет устроить такой стол просто так каждый день. Что же тогда, подумалось Беренис, это за дом Гиллеля, свивший себе гнездо в плодородной долине, расположенной в нескольких километрах от Тиберия?

Как бы в ответ на вопросы Беренис появился человек, которого она сразу узнала. Это был Симеон. Он стоял в дверях дома по ту сторону двора и наблюдал за людьми, собравшимися под деревом. Слева от него стояла женщина средних лет. Ее волосы были уложены в высокую прическу, отчего она казалась выше, чем была на самом деле. Справа – пожилой худой мужчина с бородой, отмеченной седыми прядями, одетый в синюю полотняную рубашку до колен, подпоясанную на вавилонский манер. Симеон беседовал с ним по пути от дома к дереву. Только подойдя к поляне, уже в тени, Симеон увидел ее. Он что-то шепнул своим спутникам, оставил их и направился, обогнув столы, за которыми люди уже приступили к еде, прямо к Беренис. Удивление на его лице сменилось выражением совершенно неподдельной радости. Он не взял ее за руку и даже не протянул свою, а стоял перед ней робко, совсем не как доктор у постели пациента. Отличие Симеона из дома Гиллеля от Симеона-врача было связано не с ситуацией, а с присущими ему чертами, манерой, самим бытием. Он смотрел на нее такими глазами, какими мужчина смотрит на женщину, на ее запыленные ноги, дорожное платье, платок, повязанный на голове, чтобы скрыть потоки рыжих волос.

– Давно ты здесь, моя госпожа? – задал он вопрос.

– Может, час.

– Прости меня за то, что оказался плохим хозяином и не встретил тебя.

– Я провела этот час с пользой для себя. Мне удалось послушать, о чем говорят в вашей школе.

– Так сложилось, что для моего брата Гиллеля нет на свете ничего привлекательнее звука своего собственного голоса. Проходи, пожалуйста.

Он провел ее к той стороне двора, где стояла старая скамья, затем позвал раба и распорядился принести таз с водой. Симеон встал на колено перед Беренис и расстегнул ее сандалии.

– Тебе надо быть там? – спросила Беренис, кивнув в сторону столов.

– Там? Ты имеешь в виду полдник? Нет. Нет, я согласен с моим благословенным учителем Гиппократом в том, что три четверти физических недугов, терзающих человечество, проистекают от переедания, а не от недоедания. Пусть едят, хватит на всех. Когда дом Гиллеля обедает, мир останавливается.

Рабы вернулись с водой, Симеон налил ее в таз и начал мыть Беренис ноги.

Ей мыли ноги не раз, но никто не делал этого так, как он: легко и естественно. Везде, где его руки касались ее тела, по коже пробегал озноб. Ей хотелось зажмуриться и сказать: «Продолжай, мой дальше и дальше, смой все, что болит, раздражает и мучит. Очисти меня». Однако это были мысли, вызванные странностью ситуации. А ощущение от того, о чем она не знала раньше, могло ее беспокоить больше, чем от того, что уже было знакомо. Омывая ноги Беренис, Симеон узнал ее сразу…

– А это, – добавил он, – довольно странно. Ты ведь совсем на себя не похожа.

– Потому что не видно моих волос.

– Нет. Мне кажется, ты рассердишься, если я скажу. – Симеону пришлось повысить голос, иначе его не было бы слышно в гуле голосов, доносившихся от столов.

– Ничто не сможет рассердить меня здесь.

– Хорошо, что так, – кивнул Симеон.

– Я не поняла.

– В тебе здесь нет ни ненависти, ни злобы. Ты всегда была зла на что-то. Какое озлобление! Не будь это богохульством – думать о Всемогущем как о женщине, я бы сказал, что мне вспомнились рассказы из Торы – то место, когда Бог разозлился на Моисея. – Тут он добавил, улыбнувшись: – То был самый натуральный гнев, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Мне непонятно, насмехаешься ты надо мной, хвалишь или бранишь?

– Не браню. – Он вытер ее ноги холщовым платком. – Насмехаться и хвалить – да, это можно, когда имеешь дело с царицей…

– И все-таки ты не удивился, увидев меня здесь? – спросила Беренис.

– Удивился? Нет! Возможно, в глубине своего «я» мы пришли к убеждению, что весь мир придет в дом Гиллеля. Рано или поздно будет именно так. В таком убеждении есть свои основания. Сюда приходили цари, прокураторы, проконсулы, тетрархи, алабархи, царевичи, жрецы, и только небеса знают, кто еще. И многие разочаровывались. Все, о чем они так много слышали, оказалось простой галилейской фермой, сельским поместьем, и далеко не самым крупным в Галилее. Ты тоже разочарована, царица Беренис? Нет, мне не хотелось называть тебя так.

– Мне многое здесь непонятно. А ты можешь называть меня Беренис? Я буду звать тебя Симеон, и будем друзьями. У меня никогда не было друзей. Хочешь быть моим другом, Симеон?

– Если пожелаешь. А что тебе здесь непонятно, Беренис?

– Просто… – Сандалии она уже надела. Чистым ногам было прохладно и уютно. Она намочила полотняный платок, вытерла лицо и руки. – Все это. Что это? Кто вы? Секта, партия? На вдохе вы связываете себя с фарисеями, на выдохе – опровергаете их. У вас нет оружия, отсутствует злоба, здесь не видно солдат, и тем не менее к вашему столу пришли двое зелотов как к себе домой. Утром на дороге я видела их. Они со своими сподвижниками кляли судьбу за то, что упустили арабский караван, который бы иначе они разграбили, а людей поубивали…

– Зелоты тоже сюда приходят, – согласился Симеон. – Почему нет? У них нет своего дома, у многих нет земли, крыши над головой, а здесь они могут на часок обрести покой и насытиться. Разве кому-то от этого плохо?

– Плохо? Не понимаю тебя. Твой брат проповедует любовь и сострадание…

– Как и все мы.

– …и хулит Тору…

– Нет. – Симеон улыбнулся. – Мы чтим Тору, но людей чтим больше. Что здесь еще необычного?

– А все это. – Она повела рукой в сторону столов, внезапно ощутив голод при запахе горячего хлеба. – Что это значит?

– Люди проголодались и теперь насыщаются. Так заведено в доме Гиллеля, – пояснил Симеон. – Когда такое станет невозможным, дом Гиллеля погибнет.

– Но это? Ох, я слышала о эссенах и их монастырях в пустыне у Мертвого моря. Но они-то святые, а их общий стол – алтарь Бога. Они не имеют жен и едят только корки хлеба с водой…

– И живут в бедности и отбросах, возвеличивают эти отбросы и молятся бедности. Они ненавидят женщин и боятся их. Их святость можно измерить силой вони, которая от них исходит, а набожность – криками, раздающимися из их мрачных и отвратительных гнезд. Чем больше они страдают, тем сильнее этим гордятся. Попади к ним мудрый человек или просто грамотный – инженер, архитектор или врач, – они будут шарахаться от него как от чумы. Они боятся знаний и превозносят невежество. Чем сильнее они порют друг друга плетьми, тем больше, по их мнению, прославляют Всемогущего. Они надолго покидают монастыри, чтобы вернуться исхудавшими и голодными, и на все это спрашивают одобрения Бога. И тебе нравится такая жизнь?

– Они же фанатики, – сказала Беренис, – зато святые.

– Ха! Беренис, ты повторяешь чужие слова. Ну и святые!

– А как вы почитаете Всемогущего? – поинтересовалась Беренис.

– Как подобает людям, мне думается. В доме Гиллеля нет места ненависти. В Торе сказано, что Всемогущий создал человека по своему подобию. Поэтому для нас тело человека свято – это самое совершенное и лучшее творение Бога. Не накормить человека – грех. Ненависть к еврею или язычнику – грех. Таких вещей мы стараемся не допускать. В равной степени мы не хотим носить оружие. Если будет нужно, то умрем, но не поднимем руку на человека. Мы считаем, что любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине – священна и совершенна сама по себе. И работаем над тем, чтобы понять смысл любви и страсти, стремимся познать оба чувства. Мы – евреи, но ни один язычник никогда не был отвергнут домом Гиллеля, а их приходило много. Но хватит нравоучений и проповедей. Пойдем со мной, Беренис, я познакомлю тебя с моими отцом и матерью, а также другими членами семьи.

Речь Симеона и ее страстность поразили Беренис, поэтому она не произнесла ни слова, когда он взял ее за руку и повел к столам. Само собой разумеется, ей некогда было и подумать, о чем говорить с семьей Гиллелей. Весь мир для нее предстал в новом свете, а сам дом Гиллеля виделся то сумасшедшим домом, то мечтой человечества. Но все-таки скорее сумасшедшим домом, поскольку Беренис никогда не относилась к тем, кто не может отличить реальность от мечты. А если это так, люди, его населяющие, подобрались здесь один к одному. Тот же врач был сумасшедшим с самого начала, когда срывал шторы и жалюзи в ее апартаментах и провозглашал свои немыслимые теории по поводу медицины и здоровья. Тогда он говорил о ней, а теперь ей. Но от этой перемены его слова все равно оставались бессмысленными для простого мира богатства, притворства и амбиций, в котором она жила всю свою жизнь.

– И воры сюда приходят, – в конце смогла произнести она.

– Воры, убийцы, грешники и даже святые, а также черти тоже. А это, Беренис, мои родственники: мой отец Гамалиель, сын Гиллеля из Вавилона, основавшего наш дом.

Отец поклонился Беренис. Он оказался старше, чем она ожидала, глядя на него издалека. Обходительный, мягкий, мигающие голубые глаза прятались за лохматыми белыми бровями. Старик наблюдал за ней и сейчас поступил в отношении ее очень мудро. Он отломил кусочек хлеба, обмакнул его в соль и предложил ей.

– Возьми хлеб и окажи мне честь, дитя мое, – произнес старик. Она взяла хлеб. – Ешь, пожалуйста. Я всегда надеялся, что мой сын приведет к нашему столу женщину, но чтобы такую красивую…

Беренис принялась за еду.

– Это – моя мать Сара.

Симеон с удовольствием наблюдал, как сильные белые зубы Беренис жадно пережевывают посоленный хлеб.

– Добро пожаловать и мир тебе. А в красоту я вглядываюсь глубже, чем мой муж.

– И вам мир, – ответила Беренис. – Если Бог и одарил меня красотой, она не принесла мне счастья. Мне понравился ваш хлеб. Благословен будь дом, где хлеб земли имеет свой вкус.

Старик засмеялся от удовольствия, а Симеон представил Беренис своего брата:

– Он преподает разум и хаос и способен убедить тебя, что два этих понятия равноценны. Возможно, это так и есть.

– Мы преподаем, изучаем и практикуем медицину, – пожал плечами старик.

– Я видел тебя, – кивнул Гиллель-младший. – Как ты входила в ворота. Я сразу заметил, что ты поразительная женщина…

– Спасибо.

Симеон представил свою невестку:

– Дебора.

– Из дома Шаба. Мы живем через реку на земле Гада. Я замужем уже девять лет, но до сих пор чувствую себя чужой для здешних мест.

– Какая глупость, – заявил Гиллель.

– Быть может, ты снимешь платок? – спросила Сара. – Или ты считаешь нужным держать голову покрытой?

– Голову? – переспросила Беренис, на мгновение смешавшись.

– У тебя красивые глаза, – отметила Дебора. Члены этой семьи в своих наблюдениях были простыми и прямыми, как дети. – Они напомнили мне бесстыдную Беренис, царицу, избави ее Бог от своего гнева.

Тут она осознала, что сказала что-то не то, и поняла, с кем имеет дело. Беренис даже не успела развязать платок, чтобы все увидели ее прекрасные волосы.

– Я съела ваш хлеб, – хриплым шепотом произнесла Беренис, поперхнулась и попыталась подняться. Слезы хлынули по ее щекам. Сара обняла ее. Беренис никак не ожидала такой силы в руках этой пожилой женщины.

– Отпустите меня, – еле выдавила из себя Беренис.

– Нет, нет, – запротестовала Сара с горечью в голосе. – Скорее я сама уйду, чтобы никогда не видеть этот прекрасный дом снова. Нет, потому что, если ты покинешь нас, обиженная нашей жестокостью и глупостью, это будет значить, что дом Гиллеля никому не нужен и скоро погибнет. Пусть он тогда обратится в прах.

После этих слов Беренис уже не сопротивлялась. Гамалиель, сын Гиллеля, обратился к ней:

– Окажи нам честь и позавтракай с нами. Перед тобой на столе вкусная еда и хорошее вино.

Симеон все это время молчал и только наблюдал за Беренис, прищурив глаза. Она чувствовала на себе этот взгляд сквозь пелену окутавшей ее, как маленькую девочку, жалости к самой себе.

Гамалиель-отец рассказывал Беренис о своей жизни, о Симеоне, его последнем ребенке. Здесь же за столом сидели дочери, внуки и правнуки, с которыми Беренис никак не удавалось разобраться. Большинство представителей младшего поколения Гиллеля помалкивали, глазея на Беренис. Ведь перед ними предстала не просто странная зеленоглазая женщина с локонами рыжих волос, а сама царица Калки. Для этих детей с их детским представлением о географии земли, которые никогда не видели царицы, Беренис ассоциировалась с царицей цариц, владычицей всех евреев и, возможно, царицей всех язычников тоже. Но в то же время имя Беренис ассоциировалось с ее недоброй репутацией и пугало их. Отец связал их дома браком, но связующая нить оставалась очень тонкой.

– К слову сказать, – сказал Гамалиель, – я знал твоего прадеда Ирода Великого. Он приходил сюда, как ты знаешь, повидать моего отца – Гиллеля. Они встретились, и мой отец приветствовал его. «Итак, святой встречает дьявола?» – спросил Ирод. Он был совсем не глуп, отнюдь нет, дитя мое. Это был крупный, красивый человек с огромным обаянием. А мой отец ответил ему: «Если примерить то дьявольское, что есть у вас, на мою святость, а мою репутацию на то, что я есть на самом деле как человек, окажется, хотелось бы сказать, что субъективные оценки обоих нас чрезвычайно искажены». Ирод разразился раскатистым смехом. Он был умным человеком, да сохранит Всемогущий его многострадальную душу в добре и неге. А мой отец был мудрым и завещал нам отличать, где ум и где мудрость. Таким образом, Ирод Великий разделил с нами хлеб и отведал нашей соли здесь, под этим терпентиновым деревом. За одним столом с твоим кровным предком сидел и я – ваш покорный слуга. Тогда я впервые понял, какое проклятие для человека быть царем…

– Как все это случилось? – спросила Беренис. – Почему мне об этом ничего не известно? Я живу в нескольких милях отсюда, но все, что слышала о доме Гиллеля, не представляло ничего более, чем насмешки и выдумки.

– Потому что твой отец нас опасался, и его отец тоже. Здесь было что-то, чего они опасались. А позже, уже во времена твоего отца, Беренис, он увидел, что не царский дом Ирода, не царский дом Маттафея, не римляне решают судьбу Израиля или судьбу еврейства во всем мире, а также, дай Бог, вероятно, и судьбу самого этого мира. Нет, судьбу решают не они. – Старик помолчал и кивнул на зелотов, мирно трапезничающих на другом конце стола. – Судьбу их или нас. У Израиля своя судьба. Либо дом Шаммаи, – он понизил голос, – опирающийся на меч и копье и чьим проповедником стал Зелот, либо дом Гиллеля, уповающий на любовь и чей проповедник – врач. Где бы ни находились сегодня евреи, везде, где стоят синагоги, от реки Ганг до берегов Корнволла, для них Израиль поделен между двумя домами, отличными во всем: Шаммаи и Гиллеля.

Беренис не могла согласиться с ним и стала возражать. Несмотря на всю силу красноречия старика, его слова не произвели на нее должного впечатления. Она была не чужда политике. С младенческих лет Беренис впитывала азы власти, и по мере ее роста в их доме главной темой были именно религия и политика, а разговоры о погоде, одежде и еде всегда оставались в стороне. Дом Ирода жил и дышал проблемами городов и народов, мощью армии и амбициями царевичей. Она знала, что такое власть. Или, по меньшей мере, думала, что знала. Для Беренис власть – это деньги и ресурсы, золото и железо, медь и зерно, торговля и суда, военные корабли и обнесенные стенами города, налоги и подати, церковные десятины. Все, что составляет кровь и плоть власти, а не то, о чем разглагольствует старый еврей-философ, сидя под дубом и проповедуя нечто абстрактное: любовь и страсть.

Симеон внимательно следил за Беренис. «Сравнивает меня с другими женщинами, – думала она с беспокойством. – Почему он молчит?»

Гамалиель-отец кивал. Как ни странно, он понимал ее.

– Десять лет назад, – отвечал он, – ты была еще маленькой девочкой, и во всех этих горах обитало так мало зелотов, что в одной синагоге им было бы просторно. Сегодня их тысячи, а завтра?

– Они всего лишь бандиты, фанатики, несущественный фактор. Отряд наших конных стражников одним махом выметет их из Галилеи, – заверила Беренис.

Один из зелотов отложил хлеб в сторону и взглянул на нее. Услышал ли он ее слова? Нет. Он сидел слишком далеко.

– Я бы не торопился с выводами, – задумчиво произнес брат Симеона.

– Мы должны вызывать у тебя беспокойство, – заявил старик. – Должны, дитя мое. И я не шучу. Все-таки я – еврей и разговариваю с последним представителем рода хасмонцев. Разве я могу не чтить тебя?

Беренис без слов покачала головой. До сих пор она еще не встречалась с такими людьми. Как только в ней вызревали ярость или вызов, они уводили ветер из ее парусов и оставляли для нее только любопытное свечение своего чувства.

– А что такое еврей? – продолжал старик. – Мы в доме Гиллеля отвечаем на этот вопрос так: единственное различие между евреем и язычником заключается в осведомленности. Таково значение нашего соглашения, которое мы заключили с Богом, и более половины столетия преподаем это вероучение в своем доме под дубом. И отсюда наше учение прокладывает себе пути по всему миру. По нашим подсчетам, со дня смерти нашего любимого отца, мир праху его, около миллиона гоев стали евреями. Понимаешь, что это означает? Ты видела: царь Полемон прошел обряд обрезания, а теперь представь полмиллиона таких операций. Такова вера и притягательная сила того, что мы заронили в души людей, такова сила сострадания. Есть ли у нас противоречия с Иродом? С Римом? С Египтом? Думаю, нет. Сегодня в мире Всемогущего существуют только две значительные силы – Рим и иудаизм. Если идеи дома Гиллеля восторжествуют, иудаизм победит. Но те… – Опять он взглянул на зелотов. – Да, наши двери открыты перед членами дома Шаммаи. Мы никого не отвергаем, но для зелотов мы – проклятие. Они не осмеливаются поднять против нас руки только потому, что люди нас слишком любят. Зелоты по-прежнему проповедуют свои идеи. «Смерть всем римлянам!» – кричат они. Еврей не может есть за одним столом с язычником, разговаривать, торговать, делить крышу над головой с ним. Нам следует отгородиться стеной от всего остального мира, отвергнуть всех, кто к нам пришел посмотреть то, что у нас есть хорошего. Далеко на юге дом Шаммаи захватил монастыри и выгнал из них женщин. Ими овладело фанатическое безумие, которое они называют Законом, они спрятались в нищете своих нор и щелей. А здесь, на севере, они живут ради войны и мечтают о войне. И с каждым днем их становится все больше. Их число растет, потому что они заронили в молодых людях мечту о власти и славе, а также возвращении прошлого величия, что на самом деле принесло только горечь…

Неожиданно старик прервал свою речь:

– Разговорился я не в меру, – сказал он. – Такова уж болезнь стариков…

День прошел как сон. Нереальный, он тянулся целую вечность. Беренис утомилась, и Дебора отвела ее в дом. Комнаты там были большие, но без излишеств, с побеленными стенами. Их охлаждали вентиляционные отверстия под потолком, через которые поступал прохладный воздух. Вентиляция дома представляла собой чудо инженерной изобретательности. В комнатах стояла простая мебель, незатейливая и подобранная со вкусом. Беренис легла в постель и только закрыла глаза, как сразу уснула. Ей казалось, что она попала в чрево матери. Потом ее качали в колыбели. Было ощущение полной безопасности, как будто она овца, а ее пастух – сам Бог. Ей снился дом Гиллеля, где ее ждали. Во сне ей сказал кто-то: «Приди, царица евреев». Голоса вознеслись в мощном призыве «Аллилуйя», и она увидела себя идущей впереди массы людей.

Ее разбудил ясный чистый высокий голос мальчика, звенящий, как стеклянный колокольчик:

– Слушай, о Израиль! Господь наш Бог! Господь един!

Это был призыв к молитве перед заходом солнца. Протирая глаза, она подошла к окну погружающейся в сумерки комнаты и выглянула во двор. Мальчику было лет тринадцать. Он стоял в тени двухколесной повозки, сложив ладони рупором, и пел снова своим высоким чистым голосом:

– Слушай, о Израиль! Господь наш Бог…

Приходилось ли ей слышать что-нибудь более красивое? Беренис не знала ответа. Взгляд ее скользнул на темно-синее небо над Галилеей, солнце уже скрывалось за холмами. Двор наполнялся людьми: мужчинами, пришедшими с поля и вышедшими из дома и школы, путешественниками с дороги, которые преодолели большой путь, чтобы принять участие в вечерней молитве в доме Гиллеля. Сначала народу было мало. Но потом становилось все больше и больше. Двор заполнялся толпой. Беренис спустилась из своей комнаты и вошла на кухню. Там жарили барана. Гас ли когда-нибудь огонь на этой кухне?

Отец Симеона прошел через двор, уже полный народу. Люди расступались перед ним, и он важно шествовал мимо них, одетый с головы до ног в величественные одежды для молитвы. Старик остановился на платформе из камня рядом с двухколесной повозкой и продекламировал сотый псалом:

– Господь добр. Доброта его бесконечна. Его правда переживет века.

Так началась служба.

Симеон сопровождал Беренис на пути в Тиберий. Золотая луна поднялась над холмами, и в ее свете они шли не спеша и первое время молча.

В голове Беренис крутились самые разные мысли, и ей казалось, что Симеон тоже что-то усиленно обдумывает. Когда она в конце концов заговорила, в ее голосе звучали насмешливые нотки.

– Поскольку я тоже кое-что понимаю в людях, – начала она, – весь мир представляет собой то, что он есть на самом деле: распоротое брюхо забитой свиньи.

– Можно и так на него посмотреть, – согласился Симеон.

– А можно посмотреть иначе? То, что у нас осталось за спиной, – сады Эдема?

– Нет, только ферма.

– Дом Гиллеля не знает ненависти, зависти, страстей?

– Это так. Нет того, с чем все эти вещи связываются в сознании людей. Мы только стараемся, чтобы никто и никем не восхищался.

– Тогда подробнее расскажи, где и как возник этот дом? Мне рассказывали историю об оборванном мальчике из Вавилона. Но теперь о бедности позабыто, разве не так?

– Мы не считаем бедность благом. – Симеон пожал плечами. – Так считают в секте Шаммаи, но для нас голод и деградация – проклятие.

– А ваше благополучие – собственность, скот, еда – откуда они у вас? – настойчиво интересовалась Беренис.

– Беренис, – отвечал Симеон, – мы не представляем угрозы для вас или вашего дома. Еду нам дают люди, как дали землю и дом, чтобы могла существовать школа и было место для Гиллеля. Мой дед никогда не просил, но и не отказывался, когда давали. Почему вы сомневаетесь в нас и ненавидите?

– За что мне вас ненавидеть? – Она пожала плечами.

Симеон ничего не ответил, и они продолжили свой путь в тишине. Но душа Беренис продолжала терзаться и болеть. Наконец она не выдержала:

– Из-за вас я себя чувствую варваром. Варваром! А весь этот медовый поток ханжеских разглагольствований о любви! Ох, и надоели вы с ними!

Симеон не отреагировал. Она ускорила шаг. Несколько позже он поинтересовался:

– Почему?

– Что – почему?

– Почему мы тебе надоели со своими разговорами?

– Потому что это ложь.

– Согласно нашему учению, в любой лжи содержится доля правды…

– Меня очень мало заботит, чему вы учите, а обсуждать это нет желания вовсе.

И опять они шли, храня молчание. Но теперь она чувствовала, как его рука касается ее. Ощущение от соприкосновения рук было таким необычным, что она напряглась, как дикий зверь, учуявший опасность. Потом он взял все-таки ее за руку. Беренис не пыталась высвободиться, но ее рука была безжизненной. Напряженность и скованность не проходила. При этом она не находила причины нахлынувшего на нее страха.

Стражники у городских ворот сбились в группу в тени, их басовитые голоса перемешивались с визгливым смехом девиц. В Тиберии обращали мало внимания на дисциплину и должный порядок в войске. Ведь им не угрожал никакой противник, а с севера и с юга на границах стояли римские легионы. Беренис опять покрыла голову, так что никто не узнавал ее. Они дошли до дворца, и, когда Симеону вроде бы пора было прощаться, Беренис на мгновение прильнула к нему и пригласила взглянуть на озеро с дворцовой пристани.

– Такой ночью, как сегодня, озеро кажется прекраснейшим творением в мире.

Симеон ответил просто:

– Такой ночью, как сегодня, ты мне кажешься прекраснейшим творением в мире.

Беренис не прореагировала, только рассеянно подивилась, почему она не обратила внимания на его высказывания в таком роде. Как только они вышли на каменный причал, Беренис стала рассказывать о своем детстве и детстве брата Агриппы, о том, как они не уходили с берегов озера.

– Древняя легенда гласит, что под Гешуром – это старое-старое название озера и земель к востоку от него – существует целый город, в котором живут люди, и мы боялись, что однажды они схватят нас и увлекут с собой в пучину…

На озере ловили рыбу рыбаки с факелами, свет от которых отражался на поверхности воды. Слабо доносились отзвуки голосов.

– …Но ведь ты не слушаешь меня.

– Я наблюдал за рыбаками, Беренис.

Он взял ее за плечи, повернул к себе и приподнял ее лицо за подбородок. Она подумала, как это хорошо, когда с тобой мужчина высокого роста, и больше ничего не почувствовала. Симеон пристально смотрел на нее. Беренис тоже взглянула ему в глаза, однако, когда он попытался привлечь ее к себе и поцеловать, она напряглась и отпрянула. Симеон лишь сильнее притянул ее к себе. Беренис безуспешно сопротивлялась. В конце концов она со всей силы ударила его по лицу.

– Да что с тобой, чего ты так боишься? – мягко спросил Симеон, отпуская ее от себя.

Беренис осела на прохладные камни причала. Симеон опустился на колено перед ней, но она не обращала на него внимания, закрыв лицо руками.

– Ты всегда так боишься? – повторил он.

Беренис кивнула. Все в ней протестовало, она хотела одного, чтобы он убирался прочь. Но не проронила ни звука.

– Да, да, разумеется, боишься.

– Уйди, – прошептала она с мольбой в голосе. – Уйди и оставь меня в покое.

– А потом, Беренис? Что потом? Вся жизнь будет пустой, как сухая тыква?

– Она и так пуста.

– Совсем не обязательно. Открой лицо, Беренис.

Ее руки опустились. Он наклонился к ней, поднял на ноги, распрямился и встал рядом с ней.

– Разве я желаю тебе вреда?

– Ты женат, – взмолилась Беренис, чувствуя, как ослабевает ее внутреннее сопротивление, как паника охватывает сердце, которое уже стучит пугающими волнами.

– У меня нет жены, – возразил Симеон. – Когда-то я был женат, Беренис. Моя жена умерла. Хоть я врач, но не сумел спасти ее. И остался без жены. Мне двадцать восемь лет, уже четыре года, как я вдовец. После смерти жены не поцеловал ни одной женщины и ни одну не любил. Но тебя, Беренис, люблю. Люблю всем сердцем, закрываю глаза и вижу тебя так же ясно, как наяву.

– Ты глупец, глупец, – рыдала Беренис. – Ты же знаешь, кто я? Проклятие Израиля, потаскуха рода Ирода…

– Мне кажется, я знаю тебя лучше, чем ты сама.

– Я не достойна ни одного мужчины…

– Позволь мне решать, – мягко проговорил Симеон, обнимая Беренис.

Она попыталась сопротивляться, но через мгновение сама прижала свое лицо к грубому полотну его рубахи, упиваясь его мужским духом, его мощной твердой грудью, его могучей силой. Волны страха отступали. За Симеоном, его сокрушительной силой она чувствовала себя как за каменной стеной. Медленно, с опаской она подняла на него глаза. Он начал ее целовать. Страх еще шевелился в ее душе, но Беренис уже могла его сдерживать, управлять им, наслаждаясь новым, жгучим, чудесным явлением в ее жизни – ее целовал мужчина. Впервые.

Вибий Марк, проконсул Сирии, прибыл из Дамаска. Он привез с собой Ачона Бараврима – сухого, с поджатыми губами еврея, занимавшего монопольное положение в торговле зерном по всей Сирии и обладавшего значительным влиянием. По предварительной договоренности в Тиберии находился новый прокуратор Иудеи Вендий Куман. Все вместе они посетили царя Агриппу.

В Тиберии всегда наступали напряженные времена, когда тот или иной римский правитель прибывал сюда с визитом. И не только потому, что Тиберий, построенный евреями на пустом месте, был более еврейским городом, чем Иерусалим, а потому, что улицы давали приют десяткам, если не сотням зелотов – озлобленных, хорошо вооруженных последователей дома Шаммаи. Римские стражники, которые сопровождали правителей, всегда перемещались по городу настороженно и группами от трех-четырех до десяти человек, но никогда поодиночке. Сегодня они были еще настороженнее, чем обычно. Видели – никто из прохожих на улице им даже не улыбается.

Вендий Куман – новый прокуратор, – обрюзгший, самодовольный и глупый человек с огромным брюхом и рябым лицом, имел твердое убеждение (порожденное личным невежеством и верой в антисемитские наговоры своего времени), что евреи никому не поклоняются и отвергнуты всеми богами. В считанные месяцы он стал самым ненавистным прокуратором за всю историю римской оккупации. Сам факт, что он прибыл в Тиберий для встречи с Вибием Марком и Ачоном, никак не повлиял на отношение к нему в народе. Всех зерновых монополистов, в известной мере за то, что они устанавливали цены на урожай, но в большей степени за союз с римлянами, люди боялись и ненавидели. Все, что завоевывал Рим, отправлялось в жадную, ненасытную и без предела увеличивающуюся корзину этих людей, так как хлеб был кровью империи.

Встреча состоялась в тронном зале Агриппы. На нее, кроме двух римлян и зерноторговца, были приглашены Бендавид и Бенсимон, а также Анат Берадин – торговец шерстью, близкий к царю Агриппе. Сам Агриппа не жалел усилий, чтобы как можно щедрее принять гостей: самая отборная еда, самые спелые фрукты, лучшие вина, лед и сладости, разнообразные деликатесные закуски со всего мира, вплоть до Китая. Встреча проходила гладко, но ему не удалось уберечь свою сестру от участия в ней, так как в конце концов римляне потребовали пригласить ее. Агриппа вынужден был послать за Беренис.

Беренис тщательно подобрала свой наряд: зеленое шелковое платье подчеркивало ее невероятной красоты глаза, а огненно-рыжие волосы окаймляла сетка из жемчуга с мелкими зернами жадеита. Заплетенные в косы волосы были уложены в пучок у основания шеи. Она вошла в тронную залу с таким достоинством и уверенностью, что поразила даже римлян. Не дожидаясь, пока они обретут дар речи, она обратилась в Вибию Марку:

– На прошлой неделе я отправила письмо вашему императору, да узнает он многие добрые дни, и сообщила ему о вашей честности. И еще я заверила его, что каждое свое действие предпринимаю в соответствии с его светлым образом…

Эту ложь Вибий Марк воспринял как должное. Никто и никогда не осмеливался заподозрить Беренис во лжи, а если кто-то и был уверен в ее нечестности, дважды задумывался, прежде чем бросить ей вызов. Марк заметил изменения, произошедшие с ней, но не посмел поинтересоваться их истоками. Какие сплетни до него дошли? Что она побывала в доме Гиллеля? Или что у нее возникла связь с одним из отпрысков этого дома? Вибий Марк прожил много лет в еврейских землях, но до сих пор не разобрался в запутанной схеме классовой структуры и аристократии евреев. Ген Хакоген, дом Давида, родословная линия Маттафея Хакогена, дом Маттафея, родословная линия Хасмония, Ген Халеви, дом Ирода, родословная линия Элища, Ген Хагершон – можно и дальше продолжать в том же духе, но нужно родиться евреем, чтобы распутать или разобраться в хитросплетении их отношений. И все же оставалось неясным, может ли возникнуть союз между домами Ирода и Гиллеля. Вместе с тем следует признать, что этот Агриппа был полной противоположностью основателю дома Ирода.

– Дорогая, – начал Агриппа, довольный Беренис, ее мягкой манерой вести беседу, с которой она устанавливала доброжелательный тон общения, – это – Ачон Бараврим, да восторжествует мир между нашими домами, из Дамаска. Там он держит монополию на зерно.

Беренис кивнула Вендию Куману и улыбнулась Анату Берадину. Собранный, сухой Ачон знал, что Беренис пренебрегает им, но это его не трогало. Разбогатевший на поставках зерна, по происхождению самаританин-израелит, он был внуком раба. И поэтому привык к пренебрежительному к себе отношению, был готов к нему со стороны царских особ и аристократов, готов получить и получал признание со стороны коронованных правителей городов и государств и вполне удовлетворен своим положением выходца из самых низов общества.

– Для нашего города ваш приезд – большая честь, – приветствовала Беренис участников встречи.

– А для нас честь любоваться твоей красотой, – ответил Вендий Куман.

Он пытался продемонстрировать свой аристократизм. Римляне остро чувствовали, что им не хватает хороших манер, и в последнее время стали все чаще прибегать к фразеологии политеса, что совсем не шло им. Их поведение становилось фальшивым. Вибий Марк нахмурился, давая понять, что не испытывает пылкой любви к своему соотечественнику и не собирается унижаться и пародировать восточное словоблудие. Он прямо обратился к Беренис:

– Царица Беренис, сразу перейдем к делу. Нет нужды предварять серьезный разговор ненужным политесом. Все мы опытные люди, и не мне вам толковать о связи между римской властью и хлебом.

– Мне нравится ваш ясный и разумный подход к вещам, – согласилась с ним Беренис, улыбаясь. – Однако мне не верится, что собрание на таком высоком уровне с участием таких влиятельных людей было созвано только по той причине, что я решила дать хлеб голодающим Тиберия.

– Всей Галилеи – это будет ближе к истине, – поправил поставщик зерна.

– Всем, кто голоден. – Беренис пожала плечами. – Я не интересуюсь, есть ли у него дом, где он, откуда пришел, где родился и когда. Если ему нужен хлеб, я готова дать его. И кому до этого дело, могу я спросить? Хлеб покупаю я. И плачу за него свои деньги.

– Хлебом всегда занимался Рим, – резонно заметил Марк.

– А в Риме вы позволяете людям умирать от голода? Или голодным вы все-таки даете хлеб?

– Так принято в Риме.

– Так принято и среди евреев, – парировала Беренис с улыбкой.

– Сестра, – вступил в разговор Агриппа, – я в этом разговоре нейтральная сторона, так сказать. Мне не приходило в голову ставить под вопрос твое решение о раздаче хлеба голодным. Не выражал согласия, но и не противился. Не так давно ты была больна, теперь здорова, и этого для меня достаточно. Если хочешь раздать хлеб…

– Кто может себе позволить раздавать хлеб! – воскликнул поставщик зерна.

– Человечишка, – зловеще произнесла Беренис, – не перебивай моего брата, когда он говорит. Мой брат царь, а ты здесь только потому, что он тебя терпит, как и любого другого самаритянина. Так что поостерегись.

Тот ощетинился и зашипел, но Агриппа успокоил его.

– Моя сестра может себе позволить, – сказал он. – Она очень богатая женщина. Возможно, самая богатая в Израиле. Так что не сомневайся в том, что она может себе позволить.

– Это развращает народ! – заметил Бараврим.

– Голод развращает куда больше, поверь мне, – возразила Беренис.

– Но мы отошли от главного вопроса, – возвысил голос Вибий Марк. – А он состоит в том, что хлеб, который ты покупаешь, царица Беренис, принадлежит Риму.

– Риму что, не хватает хлеба?

– Его хватает и здесь, и там. Как я понял, ты обратилась к Баравриму с просьбой продать хлеб, но он отказался. Ведь в этом случае сократятся запасы, предназначаемые для Рима…

– Он лжет, – равнодушно возразила Беренис. – Лжет, эта ничтожная грязная свинья, и знаете ли вы, что он…

– Я не собираюсь терпеть это! – взвился Бараврим. – Не собираюсь терпеть оскорбления от этой иезавель![3]Я не…

– …был готов продать мне зерно, которое я просила, в два раза дороже, чем за него платят парфяне…

Бараврим сразу замолк, в зале наступила тишина. Беренис слышала только хриплое дыхание мужчин. Потом раздался голос Марка, прозвучавший довольно бесцеремонно:

– Это правда, Бараврим?

– Ложь, ложь, ложь, – зарыдал маленький человек.

– Я дознаюсь, не сомневайся.

– Несколько бушелей в месяц…

– Около двадцати тысяч бушелей в месяц, – поправила Беренис.

Агриппа сделал знак страже, потом показал на поставщика зерна.

– Уведите его, – приказал он, извинившись перед Вибием Марком.

– Не хочу ничего слышать, – заявил римлянин. – Вы знали об этом деле так же мало, как и я.

Беренис с интересом наблюдала за ними. В конце концов Марк произнес:

– Хорошо, делай так, как тебе нравится.

– Вы мне продадите зерно в Дамаске?

– Продадим, – вздохнул Марк.

Теперь Беренис жила в искаженном мире, бессмысленном и недружественном. Под Тиберием была возведена каменная мельница для перемалывания зерна в муку, в районе хлебопеков города печи не остывали ни на час. Где был один угольщик, их стало три, а где работал один хлебопек – полдюжины. Благосостояние города выросло, голодные были накормлены, и, хотя Беренис никогда не пропагандировала свою деятельность, известие о ее роли в этих благах разнеслось повсеместно. В Галилее позабыли о голоде, так как Беренис накормила всех страждущих. Даже в Самарии, где случился неурожай, узнали о благотворительности царицы, и худые, полуголодные самаритяне рискнули двинуться по дорогам Галилеи, пренебрегая ненавистью зелотов, чтобы получить свою долю хлеба, испеченного в Тиберии. То, что люди отличаются короткой памятью и непостоянством настроений, неожиданностью для Беренис не стало. Еще вчера она была потаскухой всех времен, проклятием из проклятий, позорной сукой дома Ирода. С наполненными хорошо пропеченным хлебом ртами люди забыли о линии Ирода в ее родословной, теперь она стала Беренис Хасмониянка, добрая царица милосердия.

За воротами Тиберия римляне распяли поставщика зерна Ачона Бараврима. Когда состоялся суд, Агриппа, как царь Галилеи и Калки, был вынужден занять кресло главного судьи. Однако Вибий Марк сразу дал понять, каким должен быть вердикт. В целом свете у Рима имелся только один противник. Только одна нация обладала достаточным высокомерием, чтобы бросить ему вызов, была достаточно искусна, чтобы воевать с ним, достаточно ловка, чтобы разгромить любую римскую армию. Это была Партия с ее тысячами непревзойденных конных воинов. Сидя в суде, Агриппа вспоминал, как они с Беренис шептались о возможном объединении Партии и Израиля, чтобы стереть с родной земли власть Рима раз и навсегда. Тогда они еще были совсем детьми и на свой детский манер произнесли вслух то, о чем их отец только мечтал про себя. Сегодня Агриппа послал Бараврима на смерть. И, видя тщедушное тело этого человека висящим на кресте, Беренис вдруг почувствовала приступ тошноты, осознав суть спектакля, участницей которого стала она сама. И не разделяла ни в малейшей степени радости населения Тиберия, которое собралось у креста, чтобы плюнуть на поставщика зерна как символ всего ненавистного и пугающего. А когда народ приветствовал ее входящей в ворота, она испытала лишь чувство стыда или скорее смятения.

Беренис давала людям хлеб, потому что почувствовала, впервые в своей жизни, непреодолимое понуждение к благодеянию. Это чувство переполняло ее существо, требовало выхода наружу, и она была вынуждена с кем-то разделить его, дать ему выход. И не потому, что ей хотелось прослыть доброй царицей милосердия. Нет. Она просто получала огромное удовлетворение от того, что делала. Ее благотворительный жест не был значительным и не потребовал больших усилий – она только отдала распоряжение смолоть зерно и испечь хлеб.

К тому же она убила человека, не прямо, но сознательно. И своей осознанностью творимого она поставила себя судьей над ним. И пусть он был всего лишь ненавистным поставщиком зерна, спала она уже не так спокойно, как раньше. Лежа без сна во мраке ночи, Беренис обращалась к Всемогущему за прощением. Впервые в своей жизни она молила о чем-то.

Почти все ее встречи с Симеоном происходили в доме Шломо в Тиберии. Со своей стороны ей хотелось бы пригласить его во дворец, провести, не скрывая, по коридорам, пусть бы все посмотрели на него. Однако Симеон был не тем человеком, которым следовало хвалиться на людях. Он приходил и уходил скрытно. Его профессия требовала, чтобы он время от времени отлучался. И Симеон пропадал на день, неделю или месяц, затем во дворец приходил посыльный из дома Шломо и сообщал, что Беренис ждут. Глава дома Шломо, старый Гидеон Бенгармиш, всякий раз оказывал ей должное почтение. Этот старик, как и распятый поставщик зерна, был израелитом из простого рода. Он не имел высокого положения, не мог похвастать древностью фамилии и, несмотря на богатство и влияние, низко кланялся Беренис, когда она входила в его дом, обращаясь к ней как к царице Беренис Бесагриппе. Он отдавал должное ее родословной самым подобающим из подобающих образом и произносил: «Мир вам и вашему дому и вашим предкам: да пребудут они в мире рядом с Всемогущим». Он обладал манерами, более изысканными, чем многие царевичи, даже несмотря на то, что, по всей видимости, происходил из самаритян, а двери его дома были не только постоянно открыты, но и постоянно пропускали гостей.

В просторной, открытой столовой и внутреннем дворике дома Шломо, простиравшемся до самого озера и заканчивающемся широкими гранитными ступенями, можно было встретить самых интересных и самых влиятельных людей Ближнего Востока. То мог быть верховный жрец Иерусалима, путешествующий через Галилею; проконсул Сирии; алабарх Антиока; раввин Барлазен или раввин Иш Кемель, сморщенный индийский философ Будикка, прибывший с берегов Ганга провести свои последние годы в Кесарии в ожидании мудрого царя на белом коне, который поведует ему тайну вечности; Мика Бенюша, проповедующий Евангелие раввина Джошуа, распятого под Иерусалимом полтора десятка лет назад; греческий учитель-философ; архитектор или инженер; провидец из Вавилона; морской капитан из Финикии, развлекающий присутствующих рассказами о чудесах Африки или Британских островов, или любой из сотен евреев, занимающихся торговлей по всему известному миру и имеющих своих представителей и бухгалтерские книги в таких отдаленных местах, как Ирландия и Китай. И конечно же среди гостей встречались многочисленные граждане Галилеи, в том числе, например, Симеон из дома Гиллеля, Агриппа из дома Ирода или его сестра Беренис.

Все чаще там можно было встретить Симеона и Беренис вдвоем, и никто уже не сомневался в сложившихся между ними отношениях. Даже брат Беренис, молодой царь Агриппа, смирился с тем, что его любимая и прекрасная сестра наконец-то отдала свое сердце мужчине.

Что касается самой Беренис, в этих отношениях была вся ее жизнь. Ей уже исполнилось двадцать три, довольно поздний возраст для женщины, чтобы впервые ощутить вкус любви. А для тех времен – очень поздний. Она не просто полюбила, она вся отдалась любви, жила ради нее. Она выпустила на волю чувственные бури, бушевавшие в ней снова и снова, как будто она разряд молнии, вырвавшийся из грозовых туч. Она не спала и рыдала ночи напролет, чего не было заметно благодаря ее превосходному физическому здоровью, и светилась красотой, от которой захватывало дух. Те, кто видел ее впервые, просто впадали в транс, забыв о приличии. Но она всего этого не замечала. Она создала для себя новый мир, центром которого стал Симеон Бенгамалиель. Она слушала все, что он говорил, заставляла себя все это понимать и принимать, жестко контролировала себя, сковала стальными обручами свою вспыльчивую натуру, неукротимый характер, даже более того: она старалась побороть свой ужас перед мужчинами и самим сексом.

И она победила в этой борьбе. Все произошло, когда они были на прогулке с Симеоном в лодке на озере. Он греб на небольшом ялике, а она лежала на подушках, положенных на дно лодки, и поглаживала ногтями пальцев рук его ступни и пальцы ног. Затем он опустил весла и лег рядом с ней. Его темные глаза были так близко, что она видела в них свое собственное отражение. И тогда он занялся с ней любовью. Ее обуял страх, зеленые глаза покрыла пелена ужаса, она лежала под ним застывшая, ничего не понимающая и не реагирующая, но все же держащая себя в руках. Его голос успокаивал ее, постепенно она почувствовала, как понемногу оттаивает под лучами какого-то темного солнца, пока все в ней не воспламенилось. Она зажглась и, извиваясь, выкрикнула всю свою боль, муку и неистовую радость. Затем она растворилась в долгом, нежном и бесконечном выходе из экстаза. Такого с ней раньше не только не происходило, даже в самых диких мечтах она не могла себе представить, что подобное может испытать. Животные, люди наподобие Габо, ее рабыни, потаскухи и наложницы при дворе – да, но не Беренис…

Опустилась ночь, она скинула одежду и через борт лодки соскользнула в воду. Симеон не умел плавать, что удивило ее, и Беренис пообещала научить его, но он покачал головой, уставившись с беспокойством и восхищением на эту длинноногую смуглую женщину, чья бронзовая кожа светилась радостью и свободой рожденного в воде существа…

– Помоги мне залезть в лодку! – крикнула она. Ей не было стыдно. Она извивалась на дне лодки голая, а он удивленно наблюдал за ней. – Ты все еще любишь меня, Симеон? – спросила она. – Не царицу, а такую, как я сейчас – распутницу? Тебе стыдно, да?

Он кивнул.

– Ты как большой глупый дрессированный медведь. Смейся, смейся надо мной. О! Ты настоящий еврей!

– Ты самая красивая женщина на земле, – ответил он наконец. – Такой нельзя быть, мне кажется, в тебе есть что-то дьявольское, но я готов вырвать свое сердце из груди ради тебя.

– Что ты говоришь! – прокричала она, смеясь над ним. – Как и вся твоя семья, ты, может быть, очень мудрый, но совсем не умный. И мне не нужно твое сердце, если оно не в твоей груди.

– А если оно останется на своем месте?

– Тогда я хочу, чтобы оно было моим. Навсегда.

О таком развитии событий нельзя было и думать. Оно было чересчур редким, чересчур захватывающим, чересчур невообразимым, чтобы воплотиться в жизнь. Поэтому от Фригии до Александрии, во всей той части мира, которая была территорией еврейских земель, во всех еврейских городах, еврейских анклавах, среди язычников, которые подмечали каждое движение, сделанное евреями, на всем этом обширном пространстве люди пристально наблюдали за романом Симеона с Беренис Бесагриппой и живо обсуждали все его хитросплетения. «Дьяволица, вавилонская потаскуха» обольстила отпрыска дома святых. А поскольку дом Гиллеля вызывал восторг отнюдь не большинства представителей еврейской аристократии, то им предоставлялась хотя и неожиданная, но радостно встреченная возможность подорвать идейные основы этого дома. В синагогах Галилеи, где доминировал дом Шаммаи, проповедники-зелоты в полной мере использовали обсуждение союза так называемой добродетели с дьяволом.

– Остерегайтесь! – вопили они.

Однако хлеб, который Беренис раздавала страждущим, был настоящим, и его вкус во рту был сильнее всех этих воплей.

Агриппа позвал сестру к себе и поблагодарил за инициативу с раздачей хлеба. Потом он спросил:

– Как долго ты собираешься продолжать это?

– Всегда.

– Прекрати! – Агриппа улыбнулся. – Всегда не существует, ты это знаешь так же хорошо, как и я.

– Я люблю его, брат. Он – единственный человек, которого я когда-либо любила. Да, есть еще ты, но ты мой брат, что бы о нас ни говорили. Он мужчина и мой любовник.

– Он же из рода Гиллеля – врач без шекеля за своим именем.

Беседа в таком тоне была в тягость Беренис. Она терпела ее, потому что ее брат был царем. Но ее ум мог противостоять и более сильным мужчинам, чем Агриппа. Она только напомнила, что ему-то следовало бы уже получше узнать ее, чтобы продолжать высказывать подобные обвинения.

– И все равно он нищий, – настаивал Агриппа, чувствуя, что это его главный аргумент.

А поскольку дом Ирода еще не производил ни одного отпрыска, равнодушного к деньгам, было мало вероятно, что Беренис станет из него первой.

– У меня достаточно денег для нас обоих, – пожала плечами Беренис.

– И ты собираешься за него замуж?

– Если он меня возьмет, – ответила Беренис.

Вслед за братом и Симеон, к величайшему ее расстройству, выдвинул те же аргументы, подчеркнув, что не в силах осознать ее богатства. В это время она гостила в доме Шломо (семь недель отделяло их от того памятного случая в лодке). Тогда Симеон сообщил Беренис, что собирается уехать.

– Куда? – поинтересовалась она.

– В Езион Гебер.

– Зачем?

– Я должен, – просто ответил он. – Там чума, все врачи, которые уехали туда, умерли.

– А если и ты умрешь?

Он пожал плечами:

– Это моя жизнь. Я ее выбрал.

– А моя жизнь? Что моя жизнь, Симеон Бенгамалиель? Я выбирала ее? Или Всемогущий приказал мне: сука, спустись на землю, и с собой принеси на нее проклятие?

– Нет, не говори так, – взмолился он.

– Почему? Потому что это богохульство?

– Против самой себя, моя любимая.

– Как ты смеешь так меня называть теперь! – воскликнула она. – «Любимая»! – Ее глаза пылали яростью и презрением. – По какому праву?

– Я тебя люблю. Разве это уже ничего не значит? – потребовал он ответа.

– Любишь? Такая любовь ничего не стоит!

– Что же тогда? – В его голосе прозвучало нетерпение. – Что ты можешь требовать от меня? Я нищий. Все, что у меня есть, – это одежда на плечах и инструменты хирурга в мешке. Даже дом Гиллеля нам не принадлежит по твоим понятиям. Мы не владеем им, а только пользуемся, если так Богу угодно. И кто ты по сравнению со мной? У тебя дворец в Калки, дворец в Тиберии, огромный дворец в Кесарии, я даже слышал, что дворец хасмонийцев в Иерусалиме тоже принадлежит тебе, оставленный твоей бабкой. У тебя есть вилла здесь, на озере, куда не ступала твоя нога, вилла на водах в Мероне, вилла на море в Тире, а также вилла в Риме, как мне известно. Говорят, что половина собственности в Калки принадлежит тебе: железоделательные мастерские, более тысячи рабов, конный завод под Меггидо, двенадцать плантаций оливковых деревьев и около тысячи двухсот талантов золота и серебра для удовлетворения твоих капризов…

– Кто ты такой? – злобно вопрошала она. – Конторщик? Мне говорили, что ты врач. Однако я нахожу, что у тебя больше способностей в подсчете денег и ведении бухгалтерских книг, чем у когорты египетских писарей.

Она выпалила все это и увидела, как его лицо наливается краской. Он молча покачал головой, и ей стало его жалко.

– Ты богаче самого Клавдия Германика, императора Рима, поэтому издеваешься и насмехаешься надо мной…

– Тогда что это, врач? – выкрикнула она ему в лицо. – Или ты так же плохо разбираешься в женщинах, как я в мужчинах?

В конце концов он обнял ее, именно тогда, когда она уже думала, что зашла слишком далеко и навсегда потеряла его. Пережив все случившееся, она сказала сама себе: «Мне не жить без него, но и ему без меня умереть не дам. Будем жить и умрем вместе».

Много лет спустя Беренис придется вспомнить этот крик души.

Царь Агриппа в своем дворце в Тиберии созвал необычное совещание. По той причине, что сам Гамалиель Бен, пожилой человек, отец, сын святого Гиллеля и нынешний патриарх дома, тем самым в глазах сотен тысяч евреев патриарх всего еврейства земли, и этот самый Гамалиель прибыл в дом Агриппы, в дом Ирода, для обсуждения союза Симеона и Беренис. Царь и патриарх заседали вместе с Гидеоном Бенгармишем, Анатом Берадином, Иосифом Бендавидом и Оманом Бенсимоном. Все присутствующие, кроме самого Агриппы, были людьми преклонного возраста с большим жизненным опытом, богатой событиями памятью, поэтому ими владело странное ощущение, что в конечном счете соединяются судьбы святого и дьявола, дома Ирода и Гиллеля, которые уже соединились с домами Давида и Маттавея. Таким образом, участникам этого союза достанется не только кровь царей и мудрецов, но и осознание принадлежности к Хакогену по прямой родословной, как старцы подсчитали, идущей от пророка Моисея, любимого Всемогущим, и его брата Аарона. Складывался странный прецедент, одновременно и пугающий, и успокаивающий, так как шаг, предложенный любовниками, представлялся почти мистическим своей значимостью и одновременно зловещим по своим политическим последствиям. Вызовет ли это непримиримые противоречия между евреями Иудеи на юге и евреями Галилеи на севере? Проклянут ли евреи юга, почитающие дом Гиллеля, Агриппу за то, что он благословил этот брак? Проклянут ли зелоты, опасающиеся и ненавидящие дом Гиллеля, Агриппу за продажу их права первородства? А как прореагирует Рим?

– Все это очень сложно, – вздохнул Агриппа, на что Берадин заметил:

– Ты скоро обнаружишь, мой мальчик, что все, связанное с еврейской политикой или философией, всегда сложно. Нет ничего простого, и только мудрец в силах во всем этом разобраться.

И что бы они ни обсуждали, в чем бы ни сомневались, сколько бы ни ломали голову над проблемами, им приходилось учитывать волю двух сильных людей. Все, что им оставалось, это на время держать факт будущего брака в тайне, которую все равно многие будут знать, но распространяться об этом не станут.

Таким образом, бракосочетание состоялось в очень спокойной обстановке в доме Гиллеля. Присутствовало не более полусотни человек, включая рабов дома. Стоя рядом с братом, Беренис волей-неволей отметила, насколько странным было все происходящее по сравнению с мрачным достоинством домашних порядков алабарха Александрии, где смерть опередила ее, или дикой роскошью празднования в Калки, когда Ирод Калки брал ее в жены. Но те события для нее не имели никакого значения, настолько смутно запечатлелись они в ее памяти, будто их никогда и не было. Теперь она слушала своего свекра, раввина и патриарха, который произносил:

– Так пожелал Всемогущий, чтобы две плоти стали одной, два сознания стали одним, две крови одной, поскольку кровь – это жизнь, а жизнь – это Яхве – Господь Бог гостий.

Древняя церемония шла в песнопениях на арамейском языке.

– Где контракт? – спросил старик.

Контракт принесли. Беренис стояла спиной к спине Симеона. Его твердые ягодицы прижимались к ее телу, и ее начала охватывать дрожь желания этого мужчины. Три чадры покрывали ее лицо, было душно и тяжело дышать.

– О, дай приданое, – продекламировал Агриппа, чувствуя себя очень глупо оттого, что вынужден повторять слова старика. – Дай утешение в мои последние годы. Дай мне хлеб в голодные дни. Дай укрытие от солнца. Дай мне кров.

– Дай мне приданое! – воскликнул Коген, жрец, который стоял рядом на предназначенном для него месте.

– Возьми, что лучшее его, овцу из его отары, непорочную овцу, закрытый вход, сладость чрева, прими мою мужественность, прими заветные места.

Отрывок звучал на иврите, Беренис овладело беспокойство от возбуждения и нетерпения. К чему вся эта глупость о непорочности? Они же не в пустыне, не было здесь и старого седого грязного шейха, торгующего женами и приданым.

– Мое приданое мало, – сказал Симеон.

– Моего в достатке, – добавил Агриппа.

Затем Агриппа припал на колено и поставил свое имя на контракте, развернутом на полу и представлявшем собой длинный свиток пергамента, исписанного на античном иврите. После него на колени стал патриарх и поставил свое имя. Свиток свернули. Беренис проводили в ванную, где ей предстояло снова пройти омовение, а Симеон подставил огромный серебряный кубок, чтобы его наполнили вином. Кубок пошел по кругу, чтобы каждый присутствующий мужчина приложился к нему, в то время как женщины вышли с Беренис в ванную. Старый патриарх заплакал от радости и подошел к Агриппе, чтобы поцеловать его в губы.

– Благослови тебя Бог в правлении твоем, сын мой, – пожелал старик. – Царь у Израиля добрый и мягкий, а мой дом благословен такой царицей, какой мы не знали со дней Эстер.

Затем на столах под терпентиновым деревом запалили лампы и празднование началось. Беренис смотрела в окно в комнате невесты. Здесь она дожидалась Симеона Бенгамалиеля, своего мужа.

После смерти отца Беренис в Иерусалиме не была ни разу. Прошло уже семь лет. Для посещения этого города время неподходящее. Нечего привлекать к себе внимание и давать пищу сплетням, которыми обрастало ее замужество. Однако Иерусалим лежал на пути из Тиберия в Езион Гебер. Беренис бывала в Иерусалиме ребенком, Симеон приезжал сюда много раз и понимал, почему его жена так мало любит этот город. Иерусалим город холодный. В отличие от Тиберия или Кесарии, в нем не было парков, не было деревьев, и вообще ни одного места, где бы путешественник мог посидеть в тени растений. Ни фонтанов, ни садов с кустарниками и скульптурами. Иерусалим – город из кирпича и камня, плит и булыжных тротуаров. Величественные здания города прятались за глухими стенами, скрывая свое тепло за невыразительными лицами. То были оборонительные сооружения, защищающие от ненависти и кровопролития, так как сам город представлял собой набор фортификаций – возможно, самую мощную комбинацию естественных и рукотворных фортификаций за всю античную историю человечества. Ярус за ярусом, стены и крепости поднимались до самого верха, где стоял Храм – высокое, прочное здание, чьи голые вытянутые стены вызывали скорее трепет, чем восхищение.

Приближаясь к городу с запада, чтобы объехать его и выйти к южным пригородам и цели своего путешествия – дому Хакедрона, Беренис и Симеону пришлось миновать долину Хинном. В других городах во время своего правления отец Беренис, царь Агриппа I, приказал создать разнообразные службы сбора и уничтожения мусора. Однако Иерусалим был настолько велик, настолько быстро рос и расширялся, что никакие меры по упорядочению переработки отходов здесь так и не прижились, к этим обстоятельствам добавлялась чрезвычайная обособленность проживавших там группировок, племен, классов и религиозных сект. Весь мусор, все отходы, помои и нечистоты сваливались в долине Хинном. Ежедневно тысячи голов животных и птиц доставлялись в Храм правоверными евреями священникам для принесения в жертву. Животных забивали и потрошили, а в долину шел нескончаемый поток корзин с отходами. Мясо священники продавали (и съедали сами немалую его часть). Но когда срабатывало одно из двадцати одного древних тотемных табу, проявлявшихся во внутренностях, мясо выбрасывали, в том числе ляжки некоторых видов скота, головы и ноги птиц, ноги парнокопытных. Шкуры всех животных шли на продажу. Все это сваливалось в Хинноме. Трупы дохлых и нечистых животных, умерших за ночь несчастных людей из беднейших слоев, жертв насилия или болезней, забытых или нищих, за чьи похороны некому было платить.

Через эту долину можно было намного сократить путь до южного пригорода, поэтому Беренис и Симеон решили выбрать этот путь, чтобы до заката солнца успеть добраться до ночлега. Их не пугал даже ужас, ожидавший путников в тех местах, которые часто называли в народе «порождением гиен». Беренис, Симеон, огромный Адам Бенур, сопровождавший их в качестве оруженосца и слуги, а также Габо закрыли носы салфетками, смоченными духами, хотя смрад был только одним из характерных признаков долины. К нему следовало добавить собак и шакалов, сотни черных стервятников, а также грабителей и убийц, отвергнутых городом, которые ползали по останкам плоти и отбросов. Обычно благодаря господствующим ветрам ужасающая вонь не ощущалась в Иерусалиме, но бывали времена, когда направление ветра менялось и город накрывала жаркая волна смрада. Вот уже полчаса Беренис и ее спутники ехали по смрадной долине. Единственную фразу за весь этот путь произнес Симеон:

– И все равно это место выше нас. Оно священно.

Они мчались во весь опор и вскоре вышли на южную окраину города, где воздух уже был чист, а Иерусалим висел в золотых лучах заходящего солнца, словно мечта или сон из какого-то другого мира. В доме Хакедрона, где им предстояло провести ночь, ворота были открыты в ожидании высоких гостей. Уставшие, но уже приходящие в себя от дорожных мук, они свернули во двор. Заранее предупрежденные рабы сразу же подхватили их лошадей под уздцы, помогли спешиться и предложили кубки с пенным холодным как лед вином и воду. За спинами рабов в дверях дома ожидали хозяева.

Глава дома, странный старик Баас Хакоген, был несказанно богат и влиятелен. Ему даже пришлось отстроить свою огромную резиденцию за пределами Иерусалима и незащищенной его стенами местности, изобилующей бандитами и ворами всех мастей. Среди них водились иебуситы – разложившиеся остатки древних завоевателей города; зелоты – жертвы гонений со стороны римлян и египтян, страшные и ужасные сикарии – сектанты-убийцы из среды зелотов, которых даже сами они боялись и считали бесчувственными профессиональными убийцами, которые решали все проблемы мечами, пряча их под грязными жилетами. Встречались и эдомиты, полуарабы-полуевреи, жалкие и неприкаянные, которые периодически совершали набеги на южные пустынные земли. Нет, жизнь к югу от Иерусалима была не для ординарных людей, однако Баас Хакоген и был далеко не ординарным человеком.

Следует добавить, что о старике Хакогене говорили, что ему более ста лет. И Беренис поверила этому, увидев впечатляющую сеточку морщин, покрывающих его лицо, его кожу, напоминающую высохший древний пергамент. Четыре поколения потомков ожидали с ним своей очереди приветствовать гостей. Об этом человеке ходили многочисленные легенды. Якобы Баас Хакоген когда-то был верховным жрецом Храма, что он занимал пост командующего над всеми военными при Ироде Великом, что после смерти его тело принесли к Гиллелю Добронравному, который якобы заключил договор с пророком Илией о том, что во искупление каждого своего греха Баас Хакоген должен прожить дополнительно еще по году. Все это, разумеется, было глупостью, сказками, пустыми разговорами. На самом деле Баас Хакоген был заметным религиозным деятелем, обладателем сокровищ: золота, серебра и бриллиантов. Рассказывали, что он когда-то похитил сокровища Храма, причем вынес их под прикрытием и с протекции самого Ирода Великого или, возможно, отца Ирода Антипатера, чего должно было хватить Баасу на сто лет жизни. Однако на деле правда заключалась в том, что ему когда-то посчастливилось взять в аренду медные рудники под Элатом и получить монополию на торговлю оловом с Тиром, куда оно поступало из Корнвалля, что в далекой Британии. Умело управляя своим имуществом и ведя активную торговлю, он добился больших результатов. Когда еще был жив мудрец Гиллель, Баас Адон взялся поддерживать его дом и всегда без колебаний продолжал помогать уже потомкам Гиллеля. Он принимал внука своего чтимого учителя и ребби в качестве гостя своего дома впервые и не жалел усилий, чтобы это событие запомнилось надолго.

Прием поверг в трепет даже Беренис. Здесь были певцы с Крита, танцоры с реки Ганг и ловкие жонглеры из Александрии. За стол село более восьмидесяти человек. Как и в доме Гиллеля, различия по половому признаку не делалось, и так же, как там, никто не объелся и не перепил. Старик, сидевший рядом с Беренис, вытер салфеткой глаза, пытаясь удержать эмоции, и поделился с ней, что значит для его старого сердца видеть наконец объединенными дома Ирода и Гиллеля.

– Ты слышала, я был верховным жрецом, дитя мое. Так оно и было, так и было. Очень, очень давно, почти в начале времен, когда Ирод, твой прадед, был царем всего Израиля, – злой был человек! – и добрый, святой Гиллель являл собой царя сердец благонравных людей. Я знал обоих, мир праху их, воплощение зла с добром. Но кто, кроме Всемогущего, может знать меру добродетели? Сегодня, когда для меня не так уж далеки вечные сумерки, мне кажется, что я уловил ход деяний Всемогущего, смысл его намерений, да простит он меня и будет ко мне великодушным, поскольку Бог скрывает от нас свои замыслы. Я вижу сияние утренней зари, которой, как и Моисей, не должен был видеть, сияние прекрасного и славного будущего Израиля, о котором узнает весь мир. Это сияние откроется и для тебя, царицы Эстер, родившейся вновь. Вам с мужем еще предстоит сидеть на троне, который будет покрепче многих, да, многих. Я говорил о тронах, разве не так? Так вот, трон Ирода был четыре кубита в высоту с херувимами вместо подлокотников… – Старик замолчал. Несмотря на жару, он был укутан в мантию, но его постоянно знобило.

Той ночью Беренис прижималась к Симеону и жаловалась шепотом:

– Мне так страшно, Симеон. Ангел Смерти залетел в этот дом. Я боюсь заснуть.

Он успокоил ее, и в конце концов она уснула.

От Иерусалима они отправились на юг. Их путь лежал через Вифлеем в Хеврон и далее в Биршебу. Но за Хевроном они проезжали Бетаб – беньяминскую деревушку, где родилась Габо. Служанка ехала с закрытым лицом – воздух был сух и горяч, как огонь.

– Ты здесь родилась, – напомнила ей Беренис.

– Будь оно проклято, это место. Никогда не хотела бы видеть его снова, – ответила Габо.

Левее от них лежала страшная дикая Иудея с застывшими обрывистыми скалами, распяленными цвета охры оврагами, напоминавшими вход в чрево ада и тянущимися к Мертвому соленому морю. Жгучий воздух, наполненный тонкой пудрой пыли, оседал в каждой морщинке, каждой складке кожи и глаз. Путешественникам приходилось большую часть пути закрывать лица платками, а подчас зажмуривать глаза, доверяясь маленьким, проворным ливанским пони, которые везли их из Галилеи и самостоятельно находили дорогу. Для Беренис каждый шаг на этом пути превращался в издевательство над собственным телом. Ее донимала жара. Местность вокруг представляла разительное отличие от зеленой прохлады родных просторов. Пыль, огромные голые пространства каменистой пустыни, скалистые обрывы, грязь, нищета редких мелких селений, через которые они проезжали, тощие козы, ищущие корм там, где от голода сдохла бы и ящерица, постоянное ожидание опасности – все это выводило Беренис из себя. И все же это было то, чего она хотела, к чему стремилась. Она не жаловалась, так как обещала, что последует за Симеоном куда угодно, даже в ад. Именно туда она и попала.

Ниже Хеврона, в землях Идумеи, по пути им попался караван, подвергшийся нападению разбойников. Верблюдов увели. Семь погонщиков и один верблюд лежали мертвыми у дороги, восьмой стонал в муках, истекая кровью. Симеон спешился и оказал посильную помощь несчастному, перевязал раны, остановил кровь, дал попить. Они оставались с ним около часа, пока погонщик не умер. Почва пустыни была такая каменистая, что копать могилу было бы бесполезно. Симеон объяснил Беренис, что скоро – в ближайшие день-два – местные жители найдут тела и закопают. Беренис не верилось, что в этой пустыне может кто-то жить. Ее предки по линии Ирода были идуменцами. От мысли, что ее корни лежат в этой каменистой почве, из которой не торчит и травинки, Беренис передернуло.

Путешествие продолжилось. В Биршебе местный постоялый двор оказался настоящим гадючником, до небес провонявшим мочой, человеческими испражнениями и навозом, поэтому они предпочли миновать поселок и установить палатку в чистом поле. Беренис лежала в объятиях своего мужа на полосатом бедуинском одеяле, а над ними как опрокинутый котел тускнело небо с яркими, какие могут быть только в пустыне, звездами. Она увидела черточки от падающих метеоритов и сказала Симеону, что каждая из них отмечает пришествие на землю Ангела Смерти Малака Гамашхита, который постоянно краем глаза следит за Иерусалимом. Этот ангел несет смерть и язычникам, но старается, чтобы евреи не забывали о нем ни на минуту.

– Что еще раз подтверждает, – продолжала Беренис, – отношение к нам как к проклятой нации. Если все остальные стремятся иметь кусок побольше от того, что хорошо, то мы не можем успокоиться, пока не получим львиную долю того, что плохо.

– Ты говоришь слишком заумно, моя дорогая, – заметил Симеон, – но я видел столько смертей от обычных земных недугов, чтобы придавать большое значение твоему Малаку Гамашхиту. Он нисколько не отличается от всех других царей того света – египетского, сирийского, греческого и так далее. А что касается черточек на небе, греки учат, что они – частицы, остающиеся от горящего железа, падающего с неба. Когда я учился в Греции, мне показывали один такой кусочек…

– Ты слишком рациональный для меня, – сказала Беренис. Он обнял ее крепче, а она продолжала: – И зачем ты затащил меня сюда? В этом-то какое рациональное начало?

На следующий день они свернули с главной дороги и двинулись по колее на юго-восток в сторону Езион Гебер. Они начали свой путь с рассветом, однако к полудню стало так жарко, что пришлось остановиться в тени каменного выступа, свисающего над землей. Ближе к вечеру путешествие продолжилось. Они миновали развалины огромного древнего города. Беренис предположила, что это может быть легендарный Содом, но Симеон поправил ее, указав, что те старинные города, о которых говорится в Торе, находятся значительно севернее. Скорее всего, это забытый город Амелекит или Эдомит.

На следующий день их остановила и окружила банда всадников, сикариев и идуменов, насчитывающая два десятка хорошо вооруженных людей. Симеон предупредил Адама, чтобы он не предпринимал никаких враждебных действий. Да и ни он сам, ни Адам просто не смогли бы добраться до оружия. На Беренис сразу накатила волна ужаса, когда ватага бандитов с большой дороги бросилась к ним из засады с криками и гиканьем. Она почувствовала гордость за Симеона. Ее муж спокойно сидел в седле, не проявляя никаких признаков тревоги. Габо начала было кричать и молить о пощаде, но резкий удар по лицу, который нанесла ей Беренис, прекратил ее стенания. Беренис чувствовала, что ситуацию нельзя выпускать из-под контроля, иначе всем им грозит смерть. Поэтому она оставалась безмолвной и неподвижной, когда бандиты приблизились к ним и начали ощупывать лошадей, одежду и сбрую.

– Кто вы, откуда и куда направляетесь? – спросил Симеона главарь.

– Врач, из Галилеи. Это – моя жена, а те двое – наши рабы.

Волосы Беренис были не видны под платком, лицо покрыто пылью. Ее невозможно было узнать. Как женщина она не представляла для них интереса: слишком крупная, с осунувшимся лицом. Их допросили, затем главарь пожаловался Симеону на боль в животе. Есть ли у него с собой слабительное?

Они спешились, грабители тоже. Адам открыл мешок с лекарствами. Симеон осмотрел больного и прописал смесь сухой конопли, которую следовало поджечь, а дым вдыхать, как ладан. Как позже он объяснил Беренис, у главаря была опухоль величиной с дыню. Жить ему осталось недолго. У другого бандита Симеон обнаружил гноящуюся рану в бедре и вычистил ее. Он резал фурункулы, чистил язвы и срывал вросшие ногти. Преодолевая брезгливость – бандиты никогда не мылись, и вонь от них стояла непереносимая, – Беренис умудрилась помогать мужу и работать вместе с ним.

Он закончил лечить бандитов, и те дали ему три золотые монеты, которые Симеон с благодарностью принял. Грабители проводили их до заброшенного каменного дома – все, что осталось от древней крепости, – и на следующий день Беренис увидела вдали горные хребты Езион Гебер.

Много лет спустя Тит, новый император Рима, спросит Беренис, что подвигнуло Симеона отправиться в Езион Гебер. Она ответит ему: там не нашлось врача, который был необходим.

– Почему? – будет настаивать Тит.

– Потому что умирали люди.

– Но люди умирают повсюду.

Титу было трудно это понять. Человек только что женился и потащил с собой жену в такое гиблое место! А Беренис вспоминала это путешествие как самое странное, но счастливое в жизни. «Мы провели медовый месяц в аду, – скажет она своему брату. – Я вышла замуж за чудного человека, но это нисколько не изменяет того факта, что он оказался единственным мужчиной, который дал мне счастье».

Солдатами в Езион Гебер командовал Смах Барачад – еврей с суровым лицом. Первоначально в его распоряжении было сто двенадцать солдат. Теперь половина из них уже умерла. Надсмотрщиками служили арабы-египтяне с Синайского полуострова. Опустившиеся и неграмотные садисты, они бахвалились на своем корявом арамейском диалекте своим происхождением из племени кен, откуда вышел мифический предок Джетро, тесть Моисея. Но на самом деле они были негодяями без имени и родины, жестокими и похотливыми, как животные, не знающими сочувствия. Таких было почти три тысячи, но и их косила болезнь, так же как женщин из публичных домов, работников и их отпрысков. Но самый богатый урожай смерть собрала среди рабов, которых было около шести тысяч. Оставалось только две тысячи.

Беренис раньше никогда не видела шахт. Она знала трудящихся на полях и в домах рабов, но никогда не встречала таких слепых, покалеченных, донельзя худых существ – результат дикого издевательства над людьми, ежедневно вползающими, словно животные, в свои темные тоннели, чтобы потом выползти с корзинами медной руды и потом уползти опять. В тоннелях они умирали. На поверхности им оставалось корчиться в муках и молить Бога о смерти. Рабы были совершенно голыми, их тела покрывала короста из грязи, собственных высохших фекалий, колени и локти почернели от вечных кровоточащих мозолей. Бородатые и волосатые, лишенные языка, они могли только мычать или стонать…

– Собаки, – ворчал Смах Барачад. – Ленивые, грязные собаки. Скоро все они передохнут.

Он смирился с обстановкой и был недоволен присутствием Симеона. Завладев собственностью умиравших солдат и надсмотрщиков, Смах лелеял твердую уверенность в том, что переживет здесь всех. Но в конечном итоге Симеон с Адамом Бенуром похоронили и его. Все деньги перешли к простому молодому солдату с крепким желудком и сильным телом.

После первой ночи, проведенной в зоне эпидемии, Симеон обратился к Беренис:

– Тебе лучше уехать на север вместе с Габо и Адамом.

– Почему? – поинтересовалась Беренис.

– Это место не для тебя.

– А для тебя?

Симеон пожал плечами:

– Я обязан…

– Ну что ж… Но по-моему, не твое это дело, – оборвала его Беренис. – Тебе не излечить всех. Больные все равно умрут. Но пока ты здесь, я останусь с тобой. Хотя бы постараюсь узнать тебя. Пока я еще тебя не знаю.

– Тебе станет противно…

– Я многое могу стерпеть.

– Я стану тебе противным.

– Нет, и не потому, что ты благородный человек, – улыбнулась Беренис, – а потому, что глупый. С глупостью мне смириться труднее.

Ее беспокоило другое, и все же она не считала себя несчастной. Когда Смах Барачад попытался ухаживать за ней, она спокойно ответила, что уже не один мужчина распрощался с жизнью за подобные действия. «Предупрежден – значит, вооружен», – доходчиво вразумила она его. Барачад не догадывался, кто перед ним, однако что-то в выражении ее странных зеленых глаз убедило его, что сказанное ею правда. Беренис продолжала жить в Езион Гебер и видела не только много страшного, но и много хорошего. С надсмотрщиками она обращалась с надменным презрением и равнодушием, с солдатами-евреями без показной сердечности или кокетства, а с рабами со сдержанной жалостью и нежностью, что служило причиной постоянного восхищения и удивления Симеона. Но больше всего удивлялась на себя сама Беренис, поскольку занималась невероятным для себя делом. Ей не приходилось заставлять себя. Она не испытывала ни ужаса, прижимая к своей груди завшивленную голову умирающего раба, ни отвращения от вони, способной кого угодно довести до обморока, ни от вида отвратительных останков человеческих тел. Симеон старался держать ее подальше от всех этих людей, но она возражала ему:

– Если я не нужна тебе здесь как работник, значит, не нужна и как жена.

– Ты ведь царица.

– О! Жалкий глупец! Разве ты привез меня сюда как царицу? – удивилась Беренис.

Тогда он начал учить ее своему ремеслу: как перевязывать раны, как чистить открытые язвы, как ставить на место сломанные кости, как облегчить умирающим уход из жизни. В условиях сухого климата ее тело теряло много влаги, но Беренис по-прежнему хорошо выглядела и сохранила свою жизненную силу. По правде говоря, она вызывала у всех удивление, даже сам Симеон никогда не подозревал, что женщина может обладать таким сочетанием крепости духа и красоты тела.

Свалилась Габо, пораженная этой чертовой болезнью, бушевавшей на шахтах. Кожа ее покраснела, открылись язвы по всему телу, повысилась температура. Все говорило о скорой смерти, но Беренис так ухаживала за ней, заботясь, как о собственном ребенке, что вырвала Габо из костлявых объятий.

Ночью в сильных руках Симеона она испытала больше счастья, чем за всю свою жизнь. Они оставались в Езион Гебер сорок один день, пока чума не исчерпала себя сама. Смах Барачад, еврей-торговец с непроницаемым лицом и черствой душой, был не единственной жертвой эпидемии. Габо поправилась, но там, в пустыне, они похоронили огромного галилеянина Адама Бенура. Беренис плакала как ребенок. В Езион Гебер она прошла школу печали и научилась плакать так, как плачет весь мир.

Умирая, Адам Бенур назвал ее имя и полный титул. Но ничего не изменилось на лицах стоявших вокруг людей, так как многие уже догадывались, кто она на самом деле. Она не могла работать здесь и постоянно прятать роскошную корону рыжих волос, а со своими волосами и светло-зелеными глазами Беренис была поистине символом своей земли. Известия летят на крыльях, крылья есть и у слов. Она уже стала Беренис, которая дала страждущим хлеб в Тиберии. Даже рабы, приученные умирать молча, унижались перед ней, моля о жизни и свободе. Она плакала и спрашивала у Симеона:

– Что мне делать?

– Тебе решать, моя любимая.

– В Израиле полмиллиона рабов. Я их сделала такими? Я поработила их? И где в Торе сказано, что это не правильно?

Симеон покачал головой.

– Разве в доме Гиллеля нет рабов? – воскликнула она.

– Есть, помоги мне Боже, они есть. Так устроен мир, Беренис. Мы меняем мир понемногу, но медленно, очень медленно.

– Тогда что мне делать? Скажи, Симеон.

Она ухаживала за рабом, который просил ее дать ему свободу. Когда она молча покачала головой, раб вынул спрятанный на груди острый осколок камня и вонзил его себе в сердце. Это был мальчик лет четырнадцати – пятнадцати, еврей, насколько могла судить Беренис по его наготе. От него остались только кожа да кости, он мечтал о жизни и свободе, а вместо них принял смерть.

Хозяин рудников Салам Бариюсуф, очень богатый идуменянин, посетил их с редким для него визитом. Он прибыл с тремя десятками солдат, разгневанный слухами, что чужаки на его рудниках сеют ростки недовольства среди рабов и надсмотрщиков. Однако его гнев быстро прошел, когда он понял, что перед ним два самых известных в Израиле человека, которые уже несколько недель спасают жизни рабов, солдат и надсмотрщиков. По отношению к Беренис он сразу стал подобострастным. Унижаясь и оправдываясь за ужасные условия жизни на шахтах, Салам пытался объяснить, что рудники, богатые во времена царя Соломона, теперь почти совсем выработались. Фактически, доложил Бариюсуф, рудник служил только для поддержания жизни его рабов.

– Я куплю у тебя рудник, – неожиданно решила Беренис. – И шахты, и рабов. Назови цену.

Симеон был поражен таким решением не меньше, чем Бариюсуф. Идуменянин трясущейся рукой гладил бороду, делая в уме какие-то подсчеты. Шахты и на самом деле были выработаны. Они едва приносили прибыль, но знает ли об этом еврейская женщина? Вот врач, выходец из дома Гиллеля, имеет, конечно, понятие обо всех этих вещах. Он запросил миллион шекелей. Беренис даже не улыбнулась.

– Ты не учитываешь мои возможности, – спокойно сказала она. – Похоже, забыл, кто я. Ты слышал о силе моего гнева?

Идуменянин нервно осмотрелся по сторонам. Ему было известно, что они пришли сюда с единственным слугой-мужчиной, которого уже похоронили. В его распоряжении были солдаты и надсмотрщики. Чего ему опасаться? Но ему было страшно, и он стал просить Беренис высказать свои предложения.

– Я заплачу тебе десять тысяч шекелей, – ответила она.

Бариюсуф стенал, умолял, протестовал, заламывал руки, и в конечном итоге торг завершился на сумме в четырнадцать тысяч. Беренис выписала поручение на имя Якобара Хакогена, который был ее банкиром в Иерусалиме. Солдат отправили с Бариюсуфом, надсмотрщиков уволили, а рабов отпустили на свободу. Что им было делать на свободе, сломленным физически и раздавленным морально? Рабы побрели на север. Ветер нес песок, и входы в штольни уже начали осыпаться. У Беренис не было ни малейшего желания возрождать прииск. Через год песком покроются все шахты…

Она, Габо и Симеон поскакали прочь от этого места. Симеон говорил мало. Насколько жена узнала его, настолько и он изучил свою жену.

Молва летела впереди них, и когда они достигли Хеврона, толпа горожан сразу же окружила Беренис, умоляя позволить прикоснуться к ней, поцеловать ткань ее одежды, облегчить постигшие их беды. Больные потянулись к ним, и Симеон делал все, что только мог. Одного ребенка, задыхавшегося от приступа астмы, Беренис взяла на руки и сделала ему искусственное дыхание рот в рот, как учил ее Симеон. Тут же разнеслась весть, что она оживила умершего.

Симеон сказал жене:

– Скоро ты увидишь, любимая, что быть святой труднее, чем дьяволом.

Беренис была не настроена к такому разговору.

– Мой отец уже убедился в этом, став святым, мир праху его, – произнесла она. – Но он был святым, который слишком сильно ненавидел. У тебя есть чувство ненависти, Симеон?

Он подумал, прежде чем покачать головой.

– То же и со мной, – кивнула Беренис. – Что со мной произошло, Симеон? Когда я бранила идуменянина, у меня не было ненависти к нему.

В Вифлееме они остановились у Менела Гамозера, последователя дома Гиллеля, который упросил Симеона произнести проповедь в синагоге. Симеон крайне не любил проповеди, тем не менее согласился, хотя жизнь распорядилась по-другому. Тут по Вифлеему разнеслась молва, что в город прибыла Беренис. Вокруг дома Гамозера собралась такая плотная толпа, что пробраться через нее в синагогу не представлялось возможным. Люди просили Беренис выйти к ним, и, когда она поднялась на крышу дома, все впали в безмолвие, хотя некоторые до этого рыдали.

В доме имелась ванна, и Беренис получила возможность полежать в теплой воде до тех пор, пока глубоко въевшаяся грязь не сошла полностью. После всех приключений ее тело стало худым, как у мальчика, груди уменьшились в размере, а длинные ноги стали еще более стройными, словно у девочки-подростка. Она сама не могла определить свой возраст. Сколько ей? Двадцать три или двадцать четыре?

За вечерней трапезой Гамозер обратился к ней:

– Ты не можешь отрицать тот факт, царица Беренис, что горячо любима народом. Не имеет значения людское непостоянство. Народ в своей любви к тебе искренен до конца.

– Я говорил ей об этом, – кивнул Симеон.

Беренис пожала плечами и заметила, что для нее это мало что значит. Ее равнодушие не было позой. Она делала то, что считала нужным. И она еще не осознала того, что любима многими и многими.

– Для Израиля, – продолжил Гамозер, – это совершенно новое явление. Строго говоря, когда я обращаю мысленный взор в глубь истории, единственной героической и независимой женщиной мне видится Дебора. Но она жила слишком давно, когда наши предки еще почитали мать.

– А Эстер? – удивился Симеон. – Хотя мало доказательств того…

– Не о чем говорить, – кивнул Гамозер. Погруженный в науку человек, он упивался своей ученостью. – Эстер – бесспорно апокрифический, хотя и красивый вымысел, вызванный к жизни, когда Израилю потребовалась такая героиня. Но в данном случае с царицей Беренис…

– Как можете вы говорить обо мне так, когда я сижу здесь перед вами?! – воскликнула Беренис. – Все это глупости. О чем вы говорите!

В гневе она покинула комнату.

Рабы, освобожденные в Езион Гебер, каким-то образом добрались до Иерусалима, а с ними пришли и вести о случившемся на руднике. Симеон и Беренис решили не заезжать в Иерусалим и отказаться от первоначального плана провести день-два на вилле Беренис, пока стояла чудесная погода и с гор дул свежий ветер. Теперь, по настоянию Беренис, они решили, не заходя в Иерусалим, двинуться прямо в Галилею. Однако молва вновь обогнала их, и дорога оказалась запруженной многотысячной толпой. Любопытство привело Вендия Кумана, нового прокуратора, на дорогу, где он встретил Симеона и Беренис и пригласил их стать его гостями в городском дворце. С ним был легион римлян, которые пытались сдерживать толпу и ругали горожан на латинском языке. Беренис поблагодарила проконсула и объяснила ему, что они решили вернуться в Галилею.

– Разумеется, – заметил прокуратор, поведя рукой в сторону толпы, – ведь они не ждут от тебя дармового хлеба. – И он добавил с издевкой: – Ты же не собираешься накормить весь Иерусалим, не так ли?

– Вряд ли, – равнодушно отозвалась Беренис.

Тут прокуратор поинтересовался, из-за каких еще благодеяний ее так сильно полюбила толпа, а Беренис произнесла старую поговорку о том, что короткие объяснения удовлетворяют только дураков.

– Но мне кажется, ты не глупый человек, прокуратор, – закончила разговор Беренис.

Позднее Симеон предупредил Беренис, что она рисковала оскорбить прокуратора.

– Думаю, он и не догадался, – возразила Беренис. – Ведь он дурак и жалкий человечишка. И я не собираюсь подбирать слова в беседе с такими людьми.

– Да, – согласился Симеон, – я в этом и не сомневаюсь. Что до меня, то я женился на самой необыкновенной женщине на свете. Тебе так не кажется?

– Не такая уж я необыкновенная по сравнению с моим мужем, – отпарировала Беренис.

– Мне кажется, – говорила Беренис Симеону, когда они вернулись в Тиберий и наконец-то улеглись в постель в ее апартаментах, в ту самую постель, к которой еще пациенткой она вызвала своего будущего мужа, – что я сумею привыкнуть к такому порядку вещей. Это, видимо, присуще нашей семье, если учесть, что и мой отец стал святым среди себе подобных. Он умер не по своей воле и очень быстро. Как ты думаешь, быть может, и мне уготована такая же судьба?

– Надеюсь, что нет. – Симеон улыбнулся.

– Почему у толпы такая короткая память? Ты считаешь, все уже забыли, как меня ненавидели?

– Разве тебя ненавидели? – удивился Симеон. – Или создали для себя некоего демона из собственных измышлений? Именно так надо к этому относиться. Ты ни на кого не похожа, Беренис, моя любимая, и я не верю, что когда-то существовал некто, похожий на тебя. Ты сделала замечательное дело. Накормила людей. Только это одно решило их проблемы. Они были голодны, и ты накормила их.

– Но не ради собственного удовольствия или самолюбования, – равнодушно заметила она.

Она наблюдала за тем, как муж внимательно изучал ее. И Беренис подумала, что раньше не встречала таких мудрых людей.

– Возможно, – согласился он. – А может быть, и нет.

– И да и нет, – повторила она, – как говорят раввины.

– Кстати, я заметил, что Габо беременна, – перевел Симеон разговор на другую тему. – Она замужем? Я как-то не удосужился тебя спросить.

– Она не замужем, так же как и во время своих предыдущих беременностей.

– Так она беременна не первый раз?

– В четвертый, – ответила Беренис.

– Правда? Что же случилось с ее детьми?

– Ну что с ними может быть? – резко ответила Беренис. – Не смотри на меня так. Не съела же я их. Растут себе как дикие зверьки в коридорах этого дворца, очень просторного, кстати.

Симеон глубоко вздохнул и сказал:

– И ты их кормила. Потом уехала со мной на юг. Они болели, ты лечила их…

– Мне этот разговор кажется утомительным.

– Конечно, – продолжал Симеон, – такая позиция с твоей стороны – обман. Тебе вовсе не противна эта тема. Я думаю, эта роль тебе нравится. И в добрый путь. Ты станешь святой и забудешь, что когда-то была почти дьяволом.

– А ты будешь меня любить тогда? – задала вопрос Беренис.

– Не знаю, – ответил он.