Тит Флавий Сабин Веспасиан, командующий, Беренис, царице Калки:

«Приветствую тебя! Писать мне нелегко, тем более давать указания, так как прекрасно могу представить твою боль и страдания, вызванные событиями в Иерусалиме, хотя и не уверен, что ты обладаешь достаточной информацией о происходящем. Я также догадываюсь, с каким презрением ты станешь читать мои слова с восхищением и уверениями в преданности тебе, прекрасно помня, насколько отвратительным было мое поведение в Тиберии. Итак, уверяю тебя, что мое обращение вызвано лишь сильной и неизбежной обязанностью сделать это. Ты все поймешь, если наберешься терпения прочитать до конца мое послание.

Поверь мне, события в Иерусалиме меня никак не радуют. Долг и обязанности не всегда бывают приятными. Я мог бы покорить Иерусалим два года назад, когда впервые пришел в Иудею со своей армией. Я не хвастаю, а только констатирую мрачный факт войны. На мой взгляд, жизни моих солдат всегда стоят на первом месте, и когда я увидел, что евреи убивают друг друга, то принял трудное, если и не хладнокровное решение (пойми меня правильно: я говорю о решении, а не о себе. Я считаю себя отнюдь не хладнокровным человеком. Не хочу согласиться с тем, что все мужчины любят тебя, Беренис. Тот факт, что люблю я, может быть, по-мальчишески, но искренне, говорит о моем характере) – не атаковать Иерусалим, а окружить и ждать, пока евреи побьют друг друга или ослабеют настолько, что не смогут оказать существенного сопротивления моим легионерам.

Я не испытываю ненависти к евреям. Я говорил это, повторяю и буду повторять снова и снова столько раз, сколько потребуют обстоятельства. Строго говоря, я всегда испытывал благоговение перед вашим Храмом Яхве, перед вашим древним Богом, который не существует и не определяется в какой-либо конкретной форме. Мои греческие друзья говорят, что еврейская концепция Бога наиболее величественна из всех, предложенных человечеством, и у меня нет ни повода, ни желания возражать им. А если это так, можно ли избежать ощущения, что эти страшные, почти неописуемые события, имеющие место в Иерусалиме все последние два года, являются в известной мере карой Яхве? Ты можешь себе представить гражданскую войну в осажденном городе? Два года этой ужасной войны? Сначала между зелотами и жителями Верхнего города, которые хотели договориться с Римом. Но в конце концов зелоты ворвались в Верхний город и приговорили к смерти всех мужчин, женщин и детей из семей, выступающих за мир. Затем раскол произошел в стане зелотов: фанатики требовали смерти для всякого еврея, заподозренного в согласии на мир с Римом. Они открыли ворота и впустили в город двенадцать сотен сикариев из района Мертвого моря. Пять недель длилась война сикариев и непримиримых зелотов против зелотов умеренных. Затем сикарии открыли ворота и впустили армию идумейских бедуинов, так называемых евреев Ирода. Идумейцы воевали против обеих группировок зелотов, которые в конце концов объединились и разгромили их. Такое происходило из месяца в месяц. Шла не передаваемая словами резня внутри огромного, разделенного стенами города. У меня не было ни одной ночи, чтобы я лег в постель и не слышал вопли ужаса и боли, раздававшиеся из Иерусалима. Разве удивительно, что даже мы начали верить, что ваш Бог хочет этого?

Я планировал подождать еще год: к тому времени город превратился бы в могилу, в склеп для тех, кто сам на себя навлек ужас бойни. Однако указание из Рима изменило мои планы. Мой отец поставил на карту свою репутацию императора, пообещав в кратчайшие сроки завершить военную кампанию в Иудее, и приказал мне без промедления овладеть Иерусалимом.

Нет нужды говорить тебе, что здесь секретов никто не держит. Не успел я принять решение начать подготовку к штурму, как мне пришло послание от Симеона Баргиоры. Того самого, что возглавляет самую крупную группировку в Иерусалиме, объединившую крайних зелотов и сикариев и насчитывающую около двадцати тысяч человек. Об этом Баргиоре мало что известно. Одни говорят, что он выходец из сикариев, другие это отрицают, хотя все согласны с тем, что он, этот крупный, сильный мужчина с жестоким и тяжелым характером, находится на грани умопомешательства. Много сказано о жестокости римлян, но должен сказать тебе, что три дня подряд этот Баргиора вешал на стене по сотне приверженцев мира.

В своем послании Баргиора утверждал, что у него в тюрьме в Иерусалиме на цепи прикован некто Симеон Бенгамалиель, которого он назвал твоим повенчанным мужем, а также внуком ребби Гиллеля, так высоко почитаемого евреями всего мира. Мне известно, что имя Гиллель распространено довольно широко, но Баргиора особо подчеркивает, что он является внуком человека, которого евреи называют Хазакен и о котором в ваших кругах говорят, что он «святой», а также «благословленный Всемогущим».

Мне известно о твоей нелюбви к Иосифу Бенматтафею Хакогену, отвергшему свою приверженность партии войны, когда мы его захватили. Он стал своего рода отвратительным израелитским символом, хотя не мое дело – судить его или морализаторствовать по его поводу. Моя задача – довести войну до успешного завершения и вернуть легионы в Италию. Иосиф оказался неоценимым в качестве переводчика, историка, знатока еврейских обычаев и особенностей их повседневного общения. Он также проявил себя прекрасным специалистом-биографом, поскольку он знает (а может быть, только прикидывается, что знает) всех родовитых или влиятельных людей во всех еврейских городах. Я спросил его о Симеоне Бенгамалиеле, и тот согласился, что, по всей вероятности, этот человек может быть внуком Гиллеля Добронравного, но явно колебался по поводу утверждения Баргиоры, что Симеон твой муж. Думая о тебе, моя дорогая госпожа, я стараюсь быть объективным, чтобы хоть как-то помочь тебе. Я обнаружил, что, когда Иосиф темнит, никто не может с ним сравниться в этом деле. Когда ему нужно быть неискренним, он делает это с настоящим мастерством. Поэтому мне так и не удалось добиться каких-либо гарантий, что этот Симеон Бенгамалиель не твой муж, равно как Иосиф не привел никаких аргументов в пользу того, что он повенчан с тобой.

В любом случае Баргиора предупредил меня, что, если я предприму действия по штурму северной стены города, он прикажет казнить Бенгамалиеля. Тут он прямо упоминает о том, что кровь любимого тобой человека ляжет на мои руки. Я со всей серьезностью отношусь к этой угрозе. Сам же Баргиора требует, чтобы ты прибыла в город. При этом он гарантирует твою безопасность и обещает лично разрешить встречу с Симеоном Бенгамалиелем. Мне неизвестны доподлинно его намерения, однако я подозреваю, что он хочет произвести обмен заключенными или что-то в этом роде. Если это так и если тебе будет угодно, я приложу все силы для освобождения Бенгамалиеля, будь он твой муж или нет. Я делаю это ради тебя, ради моей любви, неразделенной, но достаточно сильной, чтобы ее переносить.

Итак, посылаю тебе это письмо. В Тиберии я оставил две быстрые колесницы с моими лучшими лошадьми и кучерами. Если ты решишь отправиться в Иерусалим и принять предложение Баргиора, они в твоем распоряжении. Я не предприму никаких действий против Иерусалима, пока не узнаю о твоих планах».

От Тиберия до Иерусалима по дороге на Самарию восемьдесят пять миль, если мерить шагами. Истинное растояние по времени оказалось намного протяженнее. В южном направлении дорога была достаточно ровной и гладкой вплоть до Ситополя, разбитой между Ситополем и Колодцем Якова, чуть лучше до Бетеля и поддерживаемой римлянами в исправном состоянии от Бетеля до Иерусалима. Спуски сменялись подъемами, изменялась ширина колеи. Колеса римских колесниц могли выдержать любую дорогу, но само путешествие с помощью этих средств передвижения представляло собой непереносимую муку. Римские колесницы широки и просторны, но не снабжены пружинами и сиденьями. Пассажир мог только стоять или сидеть, согнувшись, на полу, где для удобства лежало несколько подушек. Но и в том и в другом случае тряска оставалась неизменной.

Беренис переносила пытку дороги стойко и мужественно. Во второй колеснице Габо кляла свою судьбу и ругала на арамейском языке кучера-итальянца. Когда они останавливались на отдых или еду, она умоляла Беренис отказаться от поездки в Иерусалим. Совсем уже старая Габо превращалась в ворчливую бабку. Беренис даже в мыслях не могла представить рядом с собой молодую и пустоголовую служанку, иначе она оставила бы Габо дома. Однако в данной ситуации нытье и причитания Габо помогали ей жить. Беренис привыкла к такому поведению служанки, оно позволяло ей проявлять раздражение и возмущение, тем самым отвлекая ее мысли от того, что ждало в Иерусалиме.

Беренис постоянно думала о Симеоне. И не только сейчас, но и весь этот год. День и ночь, ночь и день она жила теми немногими письмами, которые он присылал ей. Такое положение не могло продолжаться вечно. И теперь все, что у нее оставалось, – это последнее письмо, последнее живое слово, последний слух. Далее – ничего. Что с Симеоном? Ответа на этот вопрос она не находила. Иерусалим стал огромной молчаливой тюрьмой. Однако не существовало такой тюрьмы, из которой нельзя было бы бежать. Люди бежали из Иерусалима, и все беглецы оказывались, как правило, в Тиберии. С каждым месяцем этой неописуемой братоубийственной войны в Иерусалиме население Тиберия возрастало. В течение года оно удвоилось, и тысячи беженцев стояли в очереди за краюхой хлеба от Беренис. Когда Беренис расспрашивала спасшихся мужчин, женщин и детей, отсиживавшихся месяцами в каморках, цистернах, пустотах в развалинах, те ничего не могли ответить. «Как там Симеон Бенгамалиель?» Что они могли рассказать? В Иерусалиме они прятались. В одну из ночей умудрились перебросить веревку через стену. Кое-кому удавалось подкупить сикариев, которые выпускали беглецов через потайные двери. И так бывало, что одних выпускали, а других убивали, чтобы завладеть золотом, серебром или несколькими спрятанными шекелями, предназначавшимися для того, чтобы купить свободу.

В конце концов, римляне осадили город и полностью перекрыли выходы из него. С тех пор в Тиберий больше не прибывали беженцы из Иерусалима. Ужас, которым стал Иерусалим, обратился против него самого. Грозная тишина окружила этот кричащий, скрученный болью город.

С тех пор о Симеоне не было никаких вестей. Елизар Бенанания погиб, в этом у нее не оставалось сомнений. Баргиора приказал перекинуть его тело через стену с приколотой листовкой: «Так будет со всеми жрецами!» Другие известия также свидетельствовали, что для Иерусалима наступили времена смертей. Дом Хакедрона сгорел дотла. Финиса Хакогена, известного как Баас Хакоген, зарезали сикарии. Его кузен Калеб Бархореб, последний из древнейшей в Израиле династии, обезглавлен по приказу Баргиоры. Его голова была выставлена напоказ на одной из пик на стене. Из семидесяти членов Великого синедриона называли имена сорока убитых, но среди них не было Симеона. Позднее она узнала о единственном акте милосердия со стороны Симеона Баргиоры. Он разрешил двумстам сорока двум детям, ставшим сиротами после убийства родителей, выйти из Иерусалима. Вскоре все они оказались в Тиберии, где Беренис и ее брат предоставили им дворец, еду и людей, которые стали заботиться о детях. Предположив, что Баргиора способен на сочувствие (случай с детьми дал ей для этого повод, хотя многие говорили, что он выпустил их только ради того, чтобы сэкономить еду и не брать на себя лишнюю кровь), она написала ему письмо с просьбой сообщить несколько слов о судьбе ее мужа. Однако дошло ли ее письмо до Баргиоры, ей так и не суждено было узнать. Римляне к тому времени уже блокировали все дороги, ведущие к Иерусалиму, а вскоре началась его осада.

Затем последовали месяцы молчания. Воспоминания Беренис о Симеоне становились все более туманными. И тут в Тиберий приехал командующий римскими войсками Тит. Она помнила его по их первой встрече: невысокий (очень немногие итальянцы отличались высоким ростом), но хорошо сложенный, как греческий атлет, с коротким прямым носом, глубоко посаженными карими глазами, широким чувственным ртом, черными вьющимися коротко остриженными волосами. Теперь ему было двадцать восемь лет. Он не отличался заносчивостью. Две вертикальные линии между его тяжелыми темными бровями легли печатью терпеливого отчаяния, как будто ему на роду было написано всю жизнь чего-то безнадежно ждать. Тит стоял и пристально смотрел на нее не отрывая глаз, пока она не смутилась и, повернувшись на каблуках, не вышла из комнаты.

Позднее брат Агриппа укорял ее:

– Он же влюблен в тебя. Безнадежно, по-идиотски влюблен. Мне это не нравится. Такое положение вещей доставляет много неудобств.

– Глупости, – безразлично возразила Беренис. – Сколько ему лет? Двадцать восемь – двадцать девять?

А я уже разменяла четвертый десяток и гожусь ему в матери.

– Ну, это трудно представить. Ты была бы должна его родить в очень юном возрасте. Тем не менее ты еще красивая женщина. Сомневаюсь, что ему известен твой возраст.

– Так скажи ему. У меня нет намерений крутить любовь с каким-то римлянином. Можешь ему сообщить, что я замужем и мой муж в Иерусалиме.

– Что? Нет, сестра, ничего подобного я ему говорить не собираюсь. Хотя бы потому, что крайне мало вероятно, даже невозможно, что Симеону удалось выжить. Я любил его, почитал, уважал, даже учился у него и уж никак не могу желать его смерти. Но в его партии все руководители погибли. Нет, Симеон тоже погиб, помоги ему Бог и да упокоится он с миром. Ты могла бы, по крайней мере, проявить свое обаяние по отношению к Титу?

– Нет, – ответила Беренис. – Не могла. К тому же я занята, дня не хватает переделать все, что от меня требуется. Спроси своего римлянина, не хочет ли он накормить и дать кров бездомным евреям, которые появились здесь благодаря его усилиям?

– Дело в том, Беренис, что он один из немногих, кто не поддержал политику Рима во всем этом деле. Он не приказывал жечь дома и убивать людей. Он оказался очень странным римлянином…

«Очень странным, – думала про себя Беренис, скорчившись в трясущейся колеснице и прикрывая лицо, чтобы не дышать пылью, поднимавшейся облаком из-под копыт лошадей. – Странные римляне, странные евреи в странном и бессмысленном мире. А жив ли Симеон? Не слишком ли смело надеяться на это? Или эта надежда так же бесплодна, как и все остальное в этом мире? В то же время, зачем Баргиоре говорить, что он жив, если его убили? Какой смысл в глупых, бессмысленных измышлениях?» Вновь и вновь она убеждала себя: «Он жив. Он должен быть жив».

Миновав Галилею, они выехали на равнины Самарии. С первого взгляда на богатые и зеленые сельские угодья Беренис показалось невероятным, что три года назад по этим местам прокатилась война. Никаких ее следов почти не было заметно. Травы покачивались под легкими дуновениями ветра, крестьяне работали в поле, а караваны ишаков и верблюдов тащили свои грузы мимо мирных полей. Кое-где виднелись руины поместий, спаленных дотла, хозяева которых, по всей вероятности, были убиты, и некому стало заниматься их восстановлением. Только в одном месте целый город под названием Табали представлял собой бесформенные груды камней и пыли, уже покрывающихся зеленью. Но в целом Южная Галилея и Северая Самария представляли собой процветающий и плодородный край. Укоренившаяся в древности ненависть и вражда между евреями и самаритянами была сметена страшной чисткой, пронесшейся над их землей. В памяти Беренис всплыла картина того, как десять тысяч самаритян, перевязав старые раны и объявив себя евреями, отправились на помощь Иерусалиму. То был глупый и незрелый, но все же благородный поступок. Плохо вооруженных, непривычных к войне самаритян римляне просто порубили на куски, а бродячие банды сикариев довершили содеянное.

Беренис было ясно, что это процветание и нетронутость войной стали возможны во многом благодаря той роли, которую сыграл Иосиф Бенмат-тафей. В своей жизни она не встречала никого, кто поразил бы ее так, как этот Иосиф. В свои тридцать три года его жизнь и деятельность превратились в такую паутину уловок, притворства, планов, замыслов, предательств и измен, что сам человек каким-то образом затерялся в постоянно наращиваемых им самим мифах. Стоя одной ногой в лагере войны, а другой в лагере мира, он уговорил руководителей военными действиями дать ему под командование силы евреев в Галилее, куда первым делом двинулись римские легионы. Иосиф-командующий отступал, обманывал, бегал, уклонялся от боев, отказывался от побед, где появлялась такая возможность, и признавал поражение, когда в этом не было необходимости. В конце концов он заключил самоубийственное соглашение с сорока непримиримыми зелотами накануне окончательного поражения. Каким-то образом эти зелоты выполнили условия соглашения, а Иосиф выжил, чтобы возродиться, но уже в роли особого и привилегированного военнопленного римлян, специалиста по всем еврейским делам и личного помощника и советника римского командования.

Он достаточно умен, признавала для себя Беренис, ловок и находчив. Но до какой степени? Что у него на уме? Имелись ли какие-нибудь цели в его бесконечных маневрах? Почему он высказал Титу сомнения в том, что она замужем за Симеоном? Неужели он уже занес этот факт в историю, которую намеревался писать?

Эти и другие размышления занимали Беренис всю тряскую и пыльную дорогу до границы с Иудеей. Они остановились на ночь у колодца Якова в поместье Якова Баромара Хакогена, самаритянина, который занимался выращиванием оливковых деревьев, выходца из жрецов, связанного с хасмонианской линией кровью и памятью, друга Агриппы, всегда готового услужить царскому дому. Это был маленький, беспокойный человек, родившийся не в свое время и терзавшийся беспокойством каждый раз, когда его жена или кто-то из семерых детей на время покидал дом. Пять раз за последние семь лет сикарии нападали на его дом. Каждый раз он откупался от них, и каждый раз сикарии умышленно воздерживались от того, чтобы спалить его поместье, на том единственном основании, что глупо резать гусыню, несущую золотые яйца.

– По меньшей мере, – говорил он, – это будет означать конец сикариям, так как мы подходим к тому моменту, за которым в Палестине уже не останется закона, кроме закона сикариев. Я был бы процветающим человеком к сегодняшнему дню, но за все эти годы они выпили всю мою кровь. Ну что ж, я-то могу и потерпеть. Они возьмут у меня золото и масло, но я выживу. Однако у крестьян они забирают последний кусок мяса, последний мешок ячменя, после чего крестьянин погибает.

– Есть вероятность, что мы встретимся с сикариями к югу отсюда? – спросила его Беренис.

– В любом случае на ваших колесницах вы скроетесь от них. Римляне изгнали их с большей части территории. И все же на твоем месте я не поехал бы на юг, если бы мог от этого воздержаться, царица Беренис. Тебе предстоит увидеть ужасное.

– Я должна ехать, – отвечала она.

Еще до рассвета они были в пути. Римляне-кучера ворчали на Беренис за то, что она их подгоняет. В тот день предстоял долгий путь до Иерусалима, и Беренис хотелось по возможности прибыть в город до заката солнца. К югу от того места, где они провели ночь, дорога была в отличном состоянии на протяжении более десяти миль, и они покрыли их до подъема солнца. Но движение замедлилось, и к полудню они сделали остановку, чтобы дать лошадям передохнуть. Когда они возобновили путь, ландшафт переменился. Перед ними лежал пастбищный район, но Беренис не видела ни пастухов, ни овец, ни коз. Земля стояла голая, заброшенная, оставленная, все деревья срублены – и оливковые, и фруктовые. Дома, которые они проезжали, стояли в руинах частично или полностью. Будь то лачуга пастуха или богатое сельское поместье – все опалено огнем, разрушено и брошено. Только в одном месте у дороги по-прежнему возвышалась каменная башня крепости. В ней расположился римский гарнизон. Здесь их остановили и допросили. Старший центурион гарнизона назначил десять всадников сопровождать Беренис. С римскими всадниками впереди и сзади они миновали безлюдные улицы Бетеля, покинутого города, над которым висел смрад от огня и гниения.

От Бетеля до Иерусалима лежала обезлюдевшая земля, только римские конные патрули оживляли картину. Поля стояли непаханые, дома в руинах и пепле, все деревья вырублены. Беренис заметила стремительно движущиеся тени, которые приняла за собак.

– Шакалы, – поправил ее кучер. – Я их видел в прошлом году, госпожа. Теперь их стало больше.

Когда показались высокие каменные дома города, Беренис поняла, почему на расстоянии двадцати миль от Иерусалима вырублены все деревья. В семистах метрах от городской стены римляне построили свою. Внешняя стена Иерусалима составляла где-то три с половиной мили, а та, которой римляне огородили ее, тянулась на все шесть по камням, рвам и палисадникам. Оливковые деревья, которым требуется тысяча лет, чтобы достичь своей зрелости, теперь были расколоты и подпирали склоны рвов. Ужасное, устрашающее, захватывающее дух зрелище! Подавляющая масштабами своего замысла, стена тянулась по горам, уходила далеко в долину и была предназначена на погибель города. Более сорока ворот охраняла стража. Ни собака, ни даже мышь не могли покинуть Иерусалим. «Или войти в него, если этого не захотят римляне», – подумала Беренис, выезжая на колеснице на дорогу вдоль стены. Солнце уже село за холмы, и все ушло в тень: римляне, с интересом разглядывающие высокую рыжую женщину в первой колеснице и маленькую темную в следующей за первой. Над темными улицами господствовал свет: золото, белизна и синева Храма сверкали в лучах заходящего солнца.

Тит зашел в шатер, который был специально подготовлен для Беренис, – просторную палатку, размером с его собственную, разделенную драпировкой на четыре комнаты. Он приказал собрать для Беренис всю возможную мебель, какие-то диваны, кровати, стулья, стол и два прекрасно отделанных египетских шкафа, содержащие разнообразные украшения и одежду. В шатре не было вещей, изготовленных евреями, что, как отметила для себя Беренис, как нельзя лучше характеризовало этого очень странного римлянина. Должно быть, за мебелью ему пришлось посылать людей в Египет и Кесарию. К ней были приставлены слуги, готовые обеспечить ей все удобства: приготовить ванну, принести розовую воду, чтобы освежиться, поставить на стол фрукты, вино и сыр – простую еду, которую, как он разузнал, она предпочитала. Как поняла Беренис, Тит знал почти все о ее привычках. Он относился к тем немногим римским легатам, которые, вступив на новую и незнакомую территорию, проявляли свою любознательность, основательность и искусность.

Теперь он пришел к ней один, пешком и прождал целых три часа, прежде чем решил, что наступил момент показаться перед своей гостьей. Она лежала на диване, отдыхала после ванной в свежем платье и со стаканом вина в руке. Есть ей не хотелось. Беренис предложила Титу войти. Он отодвинул драпировку и остановился, глядя на нее в свете коптящих ламп, которые использовали римляне.

– Ты выглядишь отдохнувшей, моя госпожа, – произнес он.

– В какой-то степени да.

– Всем ли ты довольна? Хочу сказать, что попытался предугадать твои желания. Разумеется, в той степени, в которой такой мужчина, как я, может понять и предугадать желания женщины. Такой, как ты.

– Всем.

– Что ж, я рад. Во всяком случае, этому. Я выгляжу глупо? Я имею в виду, тем, что стою тут и бормочу невесть что…

Она улыбнулась, думая про себя, каким милым и совершенно непохожим на других римлян оказался этот молодой человек, первый сын императора Рима, призванный в будущем стать самим императором, если военной судьбе будет угодно пощадить его, а сейчас обращающийся с ней так мягко, как будто не был обличен ни командной должностью, ни властью. Она все еще чувствовала усталость и, когда осознала, что впервые за все время улыбнулась ему, подивилась сама на себя. Все ее существо жило ожиданием скорой встречи с Симеоном, хотя этого могло бы и не случиться. Если Симеон мертв, она никогда не увидит его.

– Нет, я понимаю тебя. Ты очень добр и предусмотрителен, – возразила Беренис. – Если я кажусь немногословной, то только потому, что нервничаю и напряжена. Как мне кажется, даже не очень здорова от страха и ожидания.

– Могу тебя понять, – кивнул он.

– Ты? А тебе известно, что этот человек – мой муж, если он еще жив. Что бы там Иосиф ни говорил.

– Я нисколько в этом не сомневался.

– Почему?

– Ты нравишься мне, и это ни от кого не секрет. Поэтому и интересовался. Было бы глупо полагаться только на Иосифа. Не так ли?

– Мне нечего сказать об Иосифе Бенматтафее, – ответила Беренис. – Он мне не интересен.

– Мне кажется, он влюблен в тебя, – произнес Тит, бросая в воду камень и наблюдая за расходящимися кругами.

– Тит Флавий, – решительно начала Беренис, – все дело в том, что никто в меня не влюблен, а в этот жестокий и кошмарный момент такие слова скорее не похвала, а порицание. Я немолодая женщина, независимо от того, что тебе хотелось бы думать. Мне сорок два года. И это очень много.

– Да простят меня боги, если я как-то обидел тебя!

– Не говори так, пожалуйста. Я еврейка, а ты римлянин, и оба мы под стенами Иерусалима. Кто бы там ни был, что бы там ни делалось, они там – евреи.

– Даже если человек, о котором говорит Баргиора, твой муж?

– Да.

– Я так думаю, что никакие аргументы не заставят тебя отказаться от посещения Иерусалима?

– Ты можешь заставить меня, – устало произнесла Беренис. – Я всего лишь одинокая женщина, и ты знаешь, что можешь не пустить меня.

– Я говорю об аргументах.

– Если ты мне позволишь, Тит Флавий, мне хотелось бы отправиться в Иерусалим прямо завтра с восходом солнца.

– Я не буду препятствовать.

– Благодарю тебя, – ответила Беренис. – Ты добрый человек, думаю, даже очень добрый, что сбивает меня с толку и беспокоит. Время от времени мне кажется, что я тоже добрый человек, и меня это смущает. Как мне видится, окончательное суждение о нас будет принадлежать не нам самим, а таким людям, как Иосиф Бенматтафей. В моей жизни был единственный человек, которого я любила и которому доверяла, и я благодарна тебе от всего сердца за то, что ты разрешаешь мне пойти к нему.

– А ты будешь благодарна мне за то, что я позволю тебе умереть вместе с ним?

– Если такому суждено случиться…

– Я так много слышал о тебе, – задумчиво произнес Тит, – и всегда как о сложной и трудной в общении женщине. Почему же для меня ты откровенна и проста?

Беренис покачала головой. Тит удалился. Она вздохнула с облегчением, поскольку не могла больше сдерживать слез и ей не хотелось плакать перед ним. Поплакав, Беренис уснула на диване. Вошла Габо, накрыла ее, сняла сандалии и подоткнула одеяло, чтобы ночная прохлада не беспокоила госпожу. Все свои действия служанка сопровождала ворчанием и жалобами. Беренис не могла до конца разобраться, как к ней относится теперь Габо, которая была матерью семерых детей. Едва переносит, терпит или, возможно, любит.

За час до рассвета зазвучали трубы, забили барабаны, послышался ритмичный топот кожаных башмаков легионеров, строящихся в шеренги, манипулы, центурии, когорты и легионы. Громкие приказания младшего командного состава, перекличка римских имен, резкая, уверенная поступь центурионов, и наконец раздались шаги центуриона у входа в палатку.

– Царица Беренис?

Уже несколько часов она бодрствовала, ждала, но отнюдь не собиралась на похороны. Как всегда, она тщательно продумала свою одежду. Сейчас на ней была голубая рубашка и темно-голубое платье. Все еще огненно пламенеющие волосы поддерживала золотая лента с изображением иудейского льва. Что бы ее ни ожидало впереди, все должны видеть ее в царских одеждах и с символом августейшего дома, на которые она имела больше прав, чем кто-либо другой. Какой бы ни была ее судьба, она не собирается скрывать свое происхождение или отказываться от него.

У центуриона, юноши лет двадцати с небольшим, перехватило дух, когда она вышла из палатки. Как и все остальные в лагере, он знал, что его командующий влюблен в пожилую еврейскую царицу. Увидев ее в утреннем полумраке, он понял причину увлечения Тита.

– Мне приказано проводить тебя, царица Беренис. Ты меня понимаешь? Я плохо владею арамейским.

– Я говорю по-латыни, – ответила Беренис.

– Да, я понимаю. Если мне позволительно так сказать.

– Как твое имя, молодой человек?

– Германик Брак.

– Тогда пойдем, Германик Брак.

– Не желаешь ли подкрепиться?

– Мне ничего не надо, Германик Брак. Тебе приказали проводить меня, вот и проводи, пожалуйста.

Внутренний голос подсказывал юноше быть вежливым. Незначительное заигрывание, с которым он обращался бы с римской матроной (а царица все-таки была для него матроной) и бросал бы на нее взгляды, натолкнулось здесь на стену, которую Беренис возвела между ними. Она была неприступной.

Хотя, быть может, страстно желающему ее благосклонности следовало бы вернуться на много лет назад, чтобы преодолеть эту неприступность. Однако сейчас, когда они шагали вдоль стены, возведенной римлянами, Беренис думала о временах, когда она бывала в Иерусалиме. Много лет назад они привезли сюда гроб с телом отца. В следующий раз она увидела Иерусалим, когда, минуя город проездом с севера, они шли с Симеоном по пути на медные рудники в пустыне. Потом уже жила в Иерусалиме с Симеоном как его соратница, ставшая настолько близкой, что они угадывали мысли друг друга. Казалось, так будет всегда. Но теперь от Симеона остался только расплывчатый образ, а человеческая память и любовь воспринимались как обман и мираж.

Эти и другие воспоминания шли ей на ум, а в это время за ними следили римские солдаты, храня молчание, так как получили предупреждение, что любой жест или обидное, ругательное или насмешливое слово в адрес этой женщины могут означать для них смерть. Первый луч солнца коснулся башен города, высоких шпилей Храма, и Беренис, оглядываясь на чужую для этой местности ленту римской стены, вспомнила, как с Симеоном встречала восход солнца там, на вершине, где находится алтарь Яхве. Что-то ей еще припомнилось, и Беренис неожиданно спросила:

– Центурион, Гесс Флор здесь, с армией?

– Нет, он мертв.

– Как же он умер?

– Не помню всех подробностей, – отвечал легионер. – Мне кажется, от несварения желудка. Он был низкого роста и очень толстый. Считался обжорой…

Как отвратительно падшее могущество, подумала Беренис, как мало благородства и величия в нем! Она всегда считала, что мужчина с мечом должен быть в известной мере импотентом, так как орудие смерти в руке заменяло у него орудие жизни, висящее вяло и бессмысленно. Что ж, то было чисто женское мнение, а многим женщинам не дано понять, что значит с важным видом раздувать перья перед другими. И все эти мужчины с мечами похвалялись перед ней, как будто само присутствие этой удивительной женщины вызывало у них потоки восхищения, в которых они купались. Даже молодой мужчина в сияющих доспехах и белых ботинках, сопровождавший ее, даже он недвусмысленно высказывал свое восхищение.

Она увидела Иосифа Бенматтафея. Высокого, пышущего здоровьем, тщательно причесанного, с короткой вьющейся бородкой, одетого в длинный голубой плащ, шитый золотом и украшенный шестиконечной звездой. Присутствие этого холеного, элегантного мужчины, на целую голову возвышавшегося над окружавшими его легионерами, заставило Беренис задуматься, и внезапно все происходящее утратило для нее смысл и значение: и пребывание здесь, и глупая надежда увидеть Симеона живым.

Иосиф пожелал ей доброго утра, пристально вглядываясь в ее лицо, и, пренебрегая ожидаемыми возражениями, сказал ей:

– Не смею надоедать тебе своими советами в данный момент, царица Беренис. Знаю, какие испытания ожидают тебя. Я пришел, чтобы просто пожелать тебе добра.

Он говорил по-арамейски, и она поняла, что он ждет от нее ответа тоже на арамейском, если ей захочется ответить ему резкостью. В таком случае римские солдаты ничего не поймут, и он сохранит свое лицо. Но она ничего не ответила и прошла мимо, изумляясь хитрости человеческого ума. Впервые в жизни этот мужчина показал ей, как можно одновременно быть своим в двух разных, противостоящих друг другу лагерях. Хотя в этом он совсем не отличался от большинства людей. А можно ли то же самое сказать о Симеоне? Но Симеон столкнулся с неразберихой запутанных событий, он разрывал свое сердце с каждым предпринятым шагом, а поскольку был сострадательным человеком, то все его действия не могли быть предательством в том или ином смысле. Для Симеона жизнь стала непереносимой. Каждый раз его выбор оказывался неправильным, на его широкие плечи лег нелепый груз придуманных людьми понятий, таких, как мужество, честь, верность, преданность. Только на деле они оказались полной своей противоположностью. Мужество проявлялось совсем не в мужском поведении, верность по отноршению ко всем была невозможной и смешной…

– Здесь, царица Беренис.

Они остановились перед воротами. Караул легионеров открыл их для Беренис и центуриона. Офицер указал на проход между двумя стенами и находящиеся перед ними Дамасские ворота, которые построил ее прадед и за укрепление которых, пусть в известной степени, отец заплатил жизнью. На стене виднелось несколько человек. И больше никого не было видно на нейтральной полосе между двумя фортификациями. Все пространство между стенами покрыла глубокая тень.

– Я вынужден оставить тебя здесь. Дальше твой путь пройдет в одиночестве, – сообщил центурион, повторив слова приказа и удивляясь, почему, если командующий влюблен в эту женщину, его нет здесь. – Таким было их условие. Ты выйдешь из ворот без сопровождения и пересечешь все пространство в одиночестве. Мне очень жаль. Хотя в полосе между стенами тебе нечего бояться…

– Не беспокойся обо мне, центурион.

– Что там на стороне евреев, я не знаю. Мне приказали не спрашивать, почему ты…

– Тогда и не спрашивай, центурион. А теперь я благодарю тебя за помощь и вежливое обращение.

С этими словами Беренис шагнула в сторону ворот возвышавшегося над ней города.

Она не оглядывалась и смотрела только вперед. А этот отрезок пути между двумя стенами оказался совсем неподходящим для прогулки. Он стал местом слишком многих сражений. Здесь бились идумены, здесь же сикарии вырезали группу мужчин и женщин, попытавшихся покинуть город. Зелоты сошлись в рукопашной с четырьмя когортами легионеров, когда римляне впервые придвинулись к городу. Здесь же, как ни странно, и римляне предпримут свой решительный штурм города, толкая перед собой свои громоздкие осадные машины. Этот путь смердил смертью. На этом участке дороги не было пыли, так как ее поверхность спеклась от крови, превратившись в черную корку, которую яростно клевали стервятники, привлеченные трупным запахом. Для стервятников здесь хватало поживы в виде разлагающихся трупов по обочинам дороги, где повсюду валялись скелеты лошадей, ишаков, верблюдов, шакалов и людей. Одни из них были оклеваны и обглоданы начисто, на других висели останки смердящей плоти.

Беренис потребовалось собрать все свои силы, чтобы сдержать тошноту, не согнуться пополам от спазм в животе, не закрыть рот и нос платком и не броситься бегом назад, под защиту римской стены. Она чувствовала, что за ней следят десятки глаз, и уговаривала себя: «Мне не страшно, они не увидят, как меня тошнит от всего этого. Это игра мужчин. Это их развлечение, которое они называют войной. И я не заплачу над тем, что сотворили мужчины».

Все больше и больше людей появлялось на стенах, пока не выстроилась плотная шеренга солдат, насколько хватало глаз в обоих направлениях. Дамасские ворота отворились метра на два, наружу вышел мужчина. Это был крупный, широкоплечий человек с мертвенно-бледным костистым лицом и пунцовым шрамом на щеке. На нем были доспехи: бронзовая кираса, поручи, наголенники и римский шлем с плюмажем. При нем – меч и кинжал. Щит он не носил. По манере поведения, свирепой позе, неподвижному, как камень, выражению лица Беренис догадалась, что это и есть Симеон Баргиора, нынешний вершитель судеб города, человек войны. До нее о его существовании никто не знал, у него не было ни семьи, ни молодости, ни прошлого, у него не было и будущего, которое он сам уничтожил. Баргиора стал порождением войны. Одни говорили, что он был сикарием, другие утверждали, что зелотом, а третьи считали его идуменским бедуином. Хотя происхождение этого человека ничего не меняло. Ему он был обязан смерти, и, даже когда стоял спокойно, казалось, что весь находится в стремительном движении, прыжке. А двигала им ненависть.

Его как бы окружала аура ненависти, кажущаяся почти праведной в его вызове всему и вся.

Баргиора стоял перед воротами, дожидаясь Беренис. Когда она приблизилась, он кивнул, при этом плюмаж на шлеме качнулся.

– Ты царица Калки? – обратился он к Беренис.

– Да.

– Это правда, что ты жена или была женой Симеона Бенгамалиеля, бывшего Владыки?

– Я его жена, – ответила Беренис. – Он жив?

– Жив, и я отведу тебя к нему. Меня зовут Симеон Баргиора. Я главный в этом городе.

– Я знаю, кто ты есть, – сказала Беренис.

– Ты знаешь только то, что слышала обо мне. Но разговоры мало чего стоят, а мельница слухов никогда не перестанет молоть.

Голос Симеона показался Беренис резким, скрипучим и злым. Рассмотрев его поближе, она заметила, как дергается его щека, как раз над ужасным шрамом. Без шрама он был бы красивым мужчиной, несмотря на высокие скулы и мертвенную бледность лица.

– Я пришла повидаться с мужем, – произнесла Беренис.

– Я знаю, госпожа. Ты пришла и уйдешь. Мы останемся здесь. Приговорены, но останемся здесь.

– Я знаю.

– Знаешь? Неужели? – Он подошел ближе, пощупал шелк ее платья, вдохнул аромат духов. – Где ты принимала ванну сегодня утром, царица Беренис? От тебя пахнет как от цветов Эдема. Прости меня, мы сидим в кольце этих стен не один месяц. Мы умираем от голода и жажды.

– Ты обещал отвести меня к мужу.

– Ах! Конечно, отведу, – сказал Баргиора и резко добавил: – Пошли!

Без дальнейших разговоров он вошел в ворота. Она последовала за ним. Солнце взошло, посылая с высоты щедрое утреннее тепло, все еще сдерживаемое холодным ночным воздухом, создавая волшебную смесь тепла и прохлады, чем отличается благоприятный климат Иерусалима от остальной Палестины.

За воротами стояло кольцо солдат, хорошо вооруженных, в добротных доспехах римского происхождения. За ними растекалась молчаливая толпа людей, еще живых, но уже мертвых. Это было первое впечатление Беренис: живые мертвецы, люди настолько худые и истощенные, что утратили всякое сходство с обычными мужчинами, женщинами и детьми; люди, глядящие на нее провалившимися глазами и молящие ее без слов. Толпа молча расступалась, подальше от солдат, которые построились в две колонны по обе стороны от Баргиоры и Беренис и двинулись одновременно с ними. Оставшиеся солдаты заперли за ними ворота. В это время со стен по веревкам и лестницам стали спускаться солдаты, чтобы взглянуть с близкого расстояния на эту женщину-легенду, обмениваясь впечатлениями по поводу ее волос и внешнего вида. «Ей сто лет, она же дьявол!» – «Я же говорю, что она ведьма». – «Ведьмяра, сучара – одно и то же». Они были сытыми, эти солдаты, не толстые, но и не худые, стройные и плотные, но никак не истощенные.

Баргиора вел Беренис к Рыбным воротам, и, когда люди поняли, что через мгновение она исчезнет, один из них закричал, напоминая ей, что она когда-то накормила голодных:

– Мы умираем от голода, Беренис!

Ему ответил один из солдат:

– Так подыхай, и чем скорее, тем лучше.

– Они не сражаются, поэтому не едят, – коротко объяснил Баргиора.

– Ты хочешь, чтобы и женщины сражались?

– Если мужчина воюет, тогда женщина ест. Нет больше Синедриона, чтобы заседать и делить несколько корзин с испорченным хлебом. Хлеба на всех не хватает. Те, кто воюет, должны жить.

– Зачем? – спокойно поинтересовалась Беренис.

– Чтобы оборонять город.

– А потом?

– Мы живем сейчас, а не потом, – отрезал он. – Если твое сердце обливается кровью, почему бы ему не покровоточить и за тех солдат, которые гибнут за своего Бога, за свой город и за свой Святой Храм?

– Мое сердце обливается кровью, – прошептала она. – Кровоточит обильно, Баргиора, и не указывай мне за кого.

– Люди любят тебя… – начал он было, с презрением глядя на нее, но потом тряхнул головой и проглотил слова. – Пошли!

Они продолжили свой путь. Женщина сидит прямо на улице, рядом лежит ее муж. Его голова у нее на бедре, как на подушке. Но он мертв. Она плачет. Только слезы отличают ее от мужа, так как она такая же желтая и истощенная, как и его труп. Три голых ребенка с ввалившимися животами и торчащими костями. За ними ползет на четвереньках полуобнаженная женщина, ее плоские груди свисают перед ней, тянутся по земле, когда она пытается передвинуть свои кости, которые когда-то были ее телом. Мужчина и женщина слепо бредут, поддерживая друг друга.

– Боже небесный! – воскликнула Беренис. – Дай им жить! Выпусти их из города, и я накормлю их. Клянусь!

– Есть вещи, которые важнее, чем жизнь.

– Какие?

– Прибежище Бога. – Он указал на Храм.

– Это прибежище пусто, – прошептала Беренис.

Баргиора с неожиданной злостью прикрикнул:

– Ты богохульствуешь? Именем Яхве, я тебя…

– Что ты сделаешь, Баргиора? – спросила она резко. – Скажи мне, что ты можешь сделать? Я пришла сюда по твоему приглашению. Я вижу, что ты убийца, а теперь убедилась, что к тому же еще и лгун!

– Тебе не удастся вывести меня из себя. Нет. Ты такая же еврейка, как и Тит.

– Да? А ты сам еврей, Баргиора?

Он тряхнул головой и крепко сжал губы. Продолжение разговора было прервано появлением беспородной собаки, которая вышла из-за раскрытой двери. В зубах этой желтой дворняги торчала полуобглоданная человеческая рука. Увидев группу приближающихся к нему людей, пес остановился и начал беспокойно озираться, куда бы убежать. Путь назад уже был отрезан, так как дверь, из которой он появился, по приказу Баргиоры закрыл один из солдат.

– Взять его! – крикнул Баргиора. – И убить!

Двое солдат метнули свои дротики, но желтый пес умел выживать в этом жестоком мире, иначе не пережил бы два года осады. Он проследил за полетом дротиков и легко увернулся от обоих. Солдаты начали преследование, пес изворачивался, уклонялся и вилял, бросил руку и со всех ног бросился наутек. Когда уже казалось, что собаке удалось спастись, один из солдат подобрал булыжник, бросил его и попал желтому псу прямо в висок, расколов череп. Через мгновение солдаты набросились на него, распотрошили, поддели тело на дротик и продолжили путь.

– Вечером у нас будет мясо, – сказал один из солдат.

Когда Беренис с ужасом уставилась на Баргиору, тот пожал плечами и произнес:

– В нашей борьбе во имя Всевышнего разрешено все, что поддерживает жизнь.

– Даже то существо, что питается человечиной?

– Побудь с нами некоторое время, госпожа. Поверь мне, станешь менее разборчивой.

Они прошли в Акру, поднимаясь все выше и выше, потом вошли в Верхний город через древние ворота Ефраима. Сами ворота были новыми, сколоченными на обгоревших остатках старых. По обеим их сторонам стена была разобрана и построена вновь. При входе в старый город Сиона у Беренис появилось ощущение, что это место уже покорено завоевателями, так как повсюду царило опустошение. В Нижнем городе еще жили люди. Больные, голодающие и обессиленные, но все-таки люди – мужчины, женщины, дети. Здесь же не было видно ни женщин, ни детей. Все мужчины носили кое-какое оружие. Большинство из них сосредоточилось рядом с воротами и в храмовой зоне. Беренис и ее сопровождающие проследовали в центр старого города, где никто не попался им по пути, только по сторонам улицы тянулись разрушенные дома, поверженные стены, проемы с выгоревшими дворами и обугленными крышами. Дворцы и виллы стояли разграбленные, порушенные, выпотрошенные, как будто римляне уже побывали здесь и ушли. Только Храм оставался нетронутым, сияя в утренних лучах солнца.

– Где же люди? – спросила Беренис Баргиору, уже заранее зная, каким будет ответ.

– Люди? Какие люди?

– Сто пятьдесят тысяч жителей было в Верхнем городе, – напомнила Беренис.

– Да? Может быть. Могу заверить, достаточно много их продолжает жить здесь. Они попрятались в своих норах, так же как и полмиллиона в Нижнем городе, предпочитая тьму запертых схоронов дневному свету. Идет война, и люди гибнут.

– Скольких ты убил?

– Черт тебя побери, Беренис. Не говори обо мне в своей заносчивой аристократической манере. Мы доказали здесь, что аристократа так же легко убить, как и обычного израелита.

– Но аристократы выбрались из города, разве не так? А вы несете смерть простым людям. Скольких же, Баргиора? И сколько еще осталось?

– Осталось больше, чем я могу сосчитать, я уже говорил. Я был очень терпеливым и терпимым…

– Нет, – возразила Беренис, – ты не знаешь, что такое терпение и терпимость. Я нужна тебе, Баргиора, очень нужна, разве не так?

Тюрьма находилась во дворце Ирода, в огромном, мрачном нагромождении строений, безвкусном, с длинными верандами на квадратных колоннах, представлявших собой пародию на греческий стиль. Половина здания была уничтожена в ходе боев в городе, но его крепостная часть, сложенная из мощных блоков красного камня, осталась нетронутой. Как много воспоминаний нахлынуло на Беренис! Во времена царствования отца он держал свой двор в этих зданиях, построенных дедом. Со ступеней дворца Гесс Флор руководил расправой над детьми на площади. В этом здании не было ничего доброго или красивого, оно отвечало природе города. Города без парков и зеленых зон, города камней, где тысячу лет одна крепость надстраивалась над другой, как будто он был заранее обречен погибнуть так, как погибал сейчас, и был заранее предупрежден о своей судьбе.

– Здесь, – сказал Баргиора, показывая рукой, – римляне устроили свою резиденцию. Но мы выдворили их вон, так же как и слезливых потомков твоего великого прадеда, который все это отстроил…

– Не ты их выдворил, – возразила Беренис. – Когда я покидала Иерусалим, никто еще не знал имени Баргиоры. А если тебе хочется что-то узнать о моем муже, то он не аристократ и ему никогда не было нужды похваляться своим высоким происхождением, так как в нем течет кровь Гиллеля Добронравного. Но тебе этого понять не дано.

– Я понимаю Гиллеля только как воплощение трусости и предательства. И поверь мне, Беренис, когда мы изгоним римлян, то отправимся в Галилею и изведем этих Гиллелей, как домашних крыс. А теперь захлопни свой рот и пойдем со мной. Твой муж здесь.

Он мобилизовал всю волю, чтобы скрыть свое бешенство, когда повел Беренис в дом, окруженный солдатами. Путь им освещали факелами. Никаких усилий, чтобы поддерживать дом в порядке, не прилагалось. Из месяца в месяц из него даже не выносили мусор. Грязь и отбросы встречались повсюду, стекла в окнах разбиты, украшения сорваны. Кто это сделал: евреи или римляне, она не знала. Они спустились на два пролета в полуподвал, где находились темницы, затем пошли по коридору, наполненному тяжелыми и тошнотворными испарениями человеческих испражнений. По сторонам тянулись двери тюремных камер, из-за каждой доносились стоны и мольбы потерянных душ. С каждым шагом Беренис становилось все труднее держать себя в руках, и, когда они наконец остановились напротив одной из камер, солдат вставил ключ в замок и отпер дверь, она оцепенела, не в силах пошевелиться. Тело не повиновалось ей. Внутри камера была черна, пока свет от факела не проник в нее. В отблесках пламени она увидела мужчину, сидящего на деревянной скамье и прикрывающего глаза от света. Он был совершенно голый, за исключением грязной тряпки на бедрах. Все его тело покрывали царапины и сочащиеся гноем порезы. На голове длинные седые спутанные волосы с кишащими вшами, грязью и экскрементами. Такую же картину представляла его борода. Мужчина неразборчиво мычал, защищая глаза от света и роняя с губ слюну:

– Меня слепит, уберите это. Или это восход солнца? Что-то новое, если здесь восходит солнце…

Это все, что Беренис смогла разобрать.

Беренис представилось, что человек умирает не один раз, и смерть не так отвратительна, как сам процесс умирания. Мужчиной на скамье был Симеон. Она это поняла сразу, и что-то внутри нее умерло. А раз так, то она не могла ни кричать, ни рыдать, ни плакать, ни умолять о милосердии, она просто подошла к Симеону, загородив его лицо от факела, и подняла его, прошептав:

– Симеон, моя любовь, сердце мое, Симеон, я с тобой.

Он открыл лицо. Все оно было в шрамах от побоев и в сочащихся ранах. Симеон смотрел на нее ничего не видящими глазами.

– Симеон?

– Я хочу есть, – откликнулся он.

Из-за ее спины послышался хриплый голос Баргиоры:

– Дайте ему поесть. Принесите хлеб, вино и изюм. Лучшее из того, что осталось!

Беренис откинула волосы Симеона назад, наклонилась и поцеловала:

– Все будет хорошо, мой любимый.

– Как меня зовут? – задал он вопрос. – Каким именем ты меня назвала?

– Ты Симеон, Владыка всего Израиля, Владыка над всеми евреями в мире, где бы они ни находились. И это им известно. Они знают…

Симеон глупо захихикал, уставился на свои руки, сжал пальцы.

– Хватит! – приказал Баргиора, двое солдат оттащили Беренис к двери. Как только она перестала его загораживать от света факела, голый мужчина на скамье тут же прикрыл лицо руками. Затем милосердная темнота поглотила его.

Снаружи, когда на них пролилось тепло солнечного света горы Сион, как назывался Верхний город, и прохладный ветер подул с моря, Баргиора обратился к Беренис:

– Ты удостоверилась, что это Симеон, который Владыка?

– Он мой муж, – откликнулась Беренис.

– Позволь сказать тебе, что ты странная женщина, царица Калки. Камни и то скорее заплачут, чем ты.

– Мне хотелось бы поговорить, зачем ты привел меня сюда, Симеон Баргиора. Больше меня ничто не волнует. Моя жизнь – это то, во что я верю. В доме Гиллеля не существует мести. Воздаяние за содеянное – дело Всемогущего, и помоги тебе Бог, когда Он предъявит счет!

– Мне не в чем виниться ни перед тобой, ни перед Богом.

– Что тебе надо от меня?

– Нет. Вопрос в другом, что ты хочешь от меня, – ответил Баргиора. – Ты хочешь мужа, не так ли? Он жив. Месяц хорошего питания, отдыха и солнца – и время, проведенное в Иерусалиме, выветрится из его памяти. Богатым живется легко, а говорят, ты самая богатая женщина в мире. В тюрьме – не дома, но отмой его…

– Стыда у тебя нет, – прошептала Беренис.

– Мы не собираемся обсуждать стыд, гордость или преданность. Хотя у меня есть свои соображения на этот счет. Нам следовало бы поговорить о жизни твоего мужа. Ты хочешь, чтобы он жил?

– Да.

– Любой ценой?

– Любой, которую ты назначишь, – согласилась Беренис. – Но что золото для тебя? Все сокровища Храма в твоем распоряжении – ни у кого на земле нет столько золота. Чем мне платить тебе?

– Не золотом. А жизнью. Моих людей и меня самого, потому что я возглавляю их.

– Разве я могу даровать тебе жизнь? – Слова Беренис звучали глухо.

– Я думаю, да, госпожа. Ни для кого не секрет, что Тит влюблен в тебя. Мне кажется, что он влюблен, как и все римляне, в дом Гиллеля, который призывает отказаться от мечей и копий, которые беспокоят Рим. Разве он пожелает смерти внуку Гиллеля? Разве ему нужна твоя ненависть? А Иерусалим ему хочется взять таким, какой он есть сейчас, или в виде груды камней и погребального костра? Ведь если он попытается взять этот город, мы будем драться за каждую улицу, за каждую стену, ему придется заплатить цену, какая ему и не снилась. Если ему вообще удастся взять город. И он это знает.

– Что ты хочешь?

– Я хочу от него священного обета. Он должен дать мне свободу действий за пределами города. Мне и десяти тысячам моих людей. В обмен я открою для него ворота в город.

– Десять тысяч, – удивилась Беренис. – Что такое десять тысяч? На стенах города их должно быть тридцать или сорок тысяч человек. Ты говоришь о десяти тысячах сикариев?

– Сикарии! Сикарии! Ненавижу это слово! Это ваше слово, отвратительное, лживое, римское! Кто такие сикарии? Люди, до остатка преданные своему Богу! Люди, верящие в святость Храма! Люди, молящиеся утром, в полдень и вечером, превращая Закон в повязку на глазах! Люди, готовые умереть, но не позволить опоганить чистую и святую еврейскую кровь паршивой кровью язычников! Вот кого вы зовете сикариями!

– И если Тит позволит вам покинуть город, ты отпустишь моего мужа?

– Пусть Тит даст слово, и я выпущу Владыку.

– Ты поверишь его слову?

– Я поверю твоему слову. И буду ждать один день, не больше. У нас кончается продовольствие. Один день.

Беренис сидела в кресле в высоком просторном шатре, который был резиденцией Тита Флавия. С римской основательностью легионеры уложили отесанные камни и известковые плиты, вымостив большую площадь посередине огромного лагеря, а в центре ее стоял шатер командующего, расшитый золотыми и белыми полосами. С одной стороны от него, в черном шатре, располагался алтарь для отправления молитв, с другой – в красном шатре, суд справедливости. Комната в шатре Тита, в которой находилась Беренис, была размером тридцать на двенадцать футов. Ее обстановка состояла из стола, трех кресел, дивана, штандартов, оружия. Сам Тит расхаживал туда-сюда и говорил спокойным голосом, но с энергией на грани отчаяния:

– Что ты просишь у меня? Не думай, будто я не мечтал о том дне, когда ты придешь и попросишь помочь тебе. Сделать для тебя все, что угодно, говоря конкретно. Так оно и было. Я не отношу себя к пустоголовым эмоциональным итальянцам, безумно влюбляющимся в стареющих женщин, как это сейчас модно в аристократических кругах. Мальчик тянется к взрослой женщине. Ради Бога, я не мальчик! Мне тридцать лет, и я видел все, что положено видеть мужчине в тридцать лет, и сохранил здравомыслие. Потом три года у стен этого проклятого города. За три года здесь не было ночи, чтобы я не мечтал о свидании с тобой и не просыпался весь в поту и ознобе. Ты считаешь, что я не человек? Вы меряете всех нас по таким мерзавцам, как Гесс Флор. Мне хотелось, чтобы ты пришла и потребовала: «Тит, сделай это для меня!» Но вот ты пришла и просишь невозможного.

– А ты не чувствуешь за собой никакой вины? – спросила Беренис. – Никакой ответственности? Отвлечемся от бросания подношений к моим ногам. Мне не нужны подношения. Я прошу обычной справедливости. Ты можешь подсмеиваться над Гессом Флором, хотя он был вашей марионеткой. Почему вы прислали его сюда? А до него были Фад, Тиберий Юлий, Куман, Феликс, Фест, Альбин. Все они ваши прокураторы, и все вырывали наши сердца и выкручивали души…

Тит остановился, повернулся к Беренис и протянул к ней руки:

– А что вы ожидали? Все эти прокураторы – люди, оставившие свои дома, страну, язык, город. И все ради денег! Только ради них. Самый короткий путь к богатству. Да, большинство из них подонки. Признаю это. Но не я несу за них ответственность. И не мой отец. Мы не назначали этих людей. Послушай! Ты знаешь, что собой представляет Рим? Я имею в виду порядок как противоположность анархии. Как закон в противоположность алчности и фанатизму. – Он повернулся в сторону Иерусалима. – Подумай, что происходит в этом городе! Подумай, что там делается последние три года! Ради чего? Свободы? Какой такой свободы, чтобы за нее еврей резал еврея в кровавом неописуемом братоубийстве? Только в этом городе евреев было убито самими евреями больше, чем отнято душ любым из наших гнилых и алчных до золота прокураторов, что мы присылали сюда за все сто лет. И это только в Иерусалиме. Или весь мир решил довести себя до гибели? Наши методы несовершенны. Нам приходится править всем миром, а мы не знаем как. Признаю и это. Но мы установили систему закона и порядка и продолжаем двигаться к совершенству. Мы не можем остановиться, но не можем и пустить дело на самотек. Мы держим тигра за хвост, но у нас же есть и сила усмирить этого тигра. Правильно или неправильно, не мне решать. Мне здесь досталось то, в чем ни одни из нас не виноват…

– Мой муж – внук Гиллеля. Он к тому же избранный Владыка Израиля. На свободе, вызволенный из тюрьмы тех сошедших с ума в Иерусалиме, он сможет поднять Израиль к новому будущему. Мы не угрожаем Риму. Наше царство – царство Гиллеля…

Тит покачал головой:

– Я знаю, чему учит Гиллель. И знаю, к чему призывает Шаммаи. Однако в конце концов Шаммаи всегда побеждает. Разве не так? У Шаммаи в руке меч, и при всех существующих богах меч – самое убедительное доказательство. Я слышал о секте, проповедующей что-то подобное вашим гиллелитам. У них есть пророк по имени Джошуа, они тоже отвергают меч. Но я не вижу у них никакой позитивной предрасположенности, кроме смерти, потому что меч определяет истину.

– Нет! – воскликнула Беренис.

– Моя дорогая, – обратился к ней Тит, подходя ближе, – попроси что-нибудь, что я могу выполнить. В этом городе половина принадлежала сторонникам Гиллеля и половина сторонникам Шаммаи. Где сегодня люди Гиллеля? Погибли или сидят там, где твой муж. И вот ты просишь меня позволить Баргиоре и десятку тысяч сикариев выйти из ворот на свободу. Как мне это сделать и не обмануть моего отца, Рим, солдат моей армии? Сколько еще зелотов остается в городе? Сдадутся ли они, если сикарии уйдут? Я думаю, нет. И мне все равно придется брать город штурмом. Пока я буду этим заниматься, Баргиора со своей армией пойдет в Галилею. Уверяю тебя, если он когда-нибудь ворвется в Тиберий, они перебьют всех мужчин, женщин и детей города. Они воюют не с Римом, Беренис. Именно поэтому просят свободного выхода из города. Они воюют с Гиллелем. Открой глаза и ответь, прав ли я?

Беренис посмотрела на него и подумала, как хорошо быть римлянином и знать такие простые и убедительные ответы на вопросы о том, что хорошо и что плохо. Для себя же она поняла, что потерпела неудачу: вся ее жизнь не сложилась и вера рухнула. Она любила мужчину, но и здесь потерпела поражение.

На следующий день люди Баргиоры дождались, пока солнце встанет над Иудейскими холмами, и только тогда перебросили труп Симеона через городскую стену. Тит выслал сотню легионеров, чтобы они принесли тело несчастного Беренис, однако под градом стрел и камней им так и не удалось этого сделать. Никто из римлян не пострадал, так как они прикрылись своими тяжелыми деревянными щитами, да и особого героизма для выполнения задания проявлять отнюдь не стремились и сразу же откатились назад. Глядя на них, Беренис достаточно трезво оценила их действия: «Зачем им погибать ради тела какого-то еврея?»

Она стояла в воротах римской стены, наблюдая за происходящим. Рядом с ней был Тит. Беренис предупредила его:

– Я иду за своим мужем.

– Нет. Я запрещаю тебе… – начал Тит.

Беренис холодно взглянула на него, и Тит замолчал. Она прошла мимо тяжело дышащих легионеров, проделавших бегом путь до иерусалимской стены и обратно. Римляне отводили от нее глаза, чтобы не встретиться взглядами. Но Беренис было все равно, стесняются они своего малодушия или нет. В данный момент они для нее были людьми из другого мира, эти маленькие темные люди с крепким запахом пропотевшей кожи экипировки и местным итальянским говором. Единственной реальностью для нее стало изувеченное тело у подножия стены города, куда она сейчас и направлялась, не удостоивая даже взглядом людей, толпившихся наверху. Крики и свист, вызванные неудачной попыткой римлян, стихли, над нейтральной полосой между двумя стенами повисло почти физически ощутимое безмолвие.

Беренис была опустошена, пустота охватила все ее существо, сжала сердце. Это чувство было сильнее всех других, сильнее свалившегося на нее горя. Она встала на колени над Симеоном, который лежал ничком, и перевернула его тело. После голодного заключения оно казалось невесомым, но смерть добавила ему свой страшный вес. Состояние трупа было ужасным: повсюду порезы, синяки, конечности переломаны, череп разбит. И все же Беренис увидела в мертвом муже признаки того, что любила. И сразу же воспоминания нахлынули на нее. Ее первая встреча с ним, когда он срывал жалюзи в ее комнате, их странная взаимная вежливость, его путешествие к больным, его доброта по отношению к ним. Как он однажды сказал Беренис: «Больной – как ребенок, такой же беспомощный, беззащитный. С больными я чувствую себя отцом, кем был предназначен быть в этой жизни. Поэтому, как мне кажется, мне удается как-то мириться с тем, что у меня нет своих детей».

Воспоминания охватывали ее, грозя взорвать, разметать на клочки, ввергнуть сознание в хаос и темноту. Но она сказала себе холодно и рассудительно: «Нет, Беренис, ты слишком снисходительна к себе, эти воспоминания – непозволительная роскошь. Слишком много предстоит сделать, прежде всего доставить Симеона домой. Изводить себя рыданиями и воплями буду потом».

Домой – означало в Галилею. Она так решила. Она попыталась поднять тело, но не смогла. Беренис выпрямилась, взглянула вверх на гребень стены и крикнула:

– Эй, там, на стене! Есть среди вас евреи? Здесь тело вашего Владыки. Я собираюсь отвезти его домой, в Галилею, даже если мне придется тащить его на собственном горбу. Есть среди вас храбрые евреи, готовые помочь мне?

Сначала она не услышала никакого ответа. Позже – крики по ту сторону стены, затем вопль раненого и звон железа о железо. Через мгновение потайная дверь открылась, из нее выбежали трое и остановились под стеной. Тяжело дыша, Беренис взглянула вверх. Прямо над ней на стене стоял Баргиора со своими людьми. Стрелы и копья они держали на изготовку в ожидании приказа.

Трое приблизились к ней. Они были грязные, худые, опоясанные мечами и в разнокалиберных ржавых доспехах. Не говоря ни слова, они подняли тело Симеона на своих руках.

– Если мы отнесем его римлянам, царица, – сказал один из них, – римляне нас убьют.

– Не убьют.

– Это ты так думаешь, царица, – возразил другой. – Мы тебе поможем, но дай нам шанс выжить.

– Вынесите его за пределы полета стрелы, а там римляне мне помогут.

Они пронесли тело Симеона половину пути до римской стены и опустили на землю. Один из них стал оправдываться:

– Мы не могли предотвратить его смерть, царица Беренис, но это не означает, что на наших руках нет его крови. Ведь Владыка как святой на небесах и сидит рядом с Моисеем и Богом. Мы все виноваты в его гибели. Всемогущий знает это, а поскольку на всех нас печать Каина, то Он знает, что делать. Все, что осталось в этом городе, погибнет, и мы с ним. Так угодно Богу, чтобы евреи больше никогда не знали подобных нам. Все мы заключили договор со смертью и живем только тем, чтобы умереть. Не надо нас ненавидеть, царица Беренис, лучше пожалей. Пожалей нас.

Беренис заплакала, не по своему мужу, а по этим троим худым безымянным евреям, которые повернулись и пошли назад безо всякой надежды на спасение, в свой обреченный город.

Плотину прорвало. Она рыдала. И это ее спасло.

Тит стал предлагать ей свою помощь. Даже если ему не удалось помочь ей по большому счету, теперь он старался сделать для нее хоть что-то.

Она нуждалась в его помощи. Ей нужен был гроб из простого дерева. Он обещал, что ее заказ выполнят в течение дня. Ей нужно было белое полотно для савана, а также специи для обработки тела, чтобы оно выдержало путь на север. Все это Тит обещал. Несложные приготовления были окончены.

Она сама обмыла тело. Оно лежало в ее палатке. Беренис отказалась от услуг римских бальзамировщиков, которые обучались своему ремеслу в Египте и клялись, что обеспечат сохранность плоти Симеона на вечные времена. Беренис не нуждалась в таком длительном хранении тела своего мужа, к тому же для еврея считалось богохульством резать людей после их смерти. Мужчина, которого она любила, скончался. Его тело было ничто. Она отдавала ему почести только потому, что оно принадлежало Симеону, и забота о нем притупляла в ней чувство отчаяния. Итак, она срезала с него остатки тряпья, вымыла тело, помыла волосы на голове и бороде, причесала их. Симеон относился к израелитам, самому простому сословию евреев без звучной родословной и благородных генов, поэтому она могла распоряжаться его телом без особых церемоний. Римские солдаты помогли ей завернуть его в полотняную простыню и положить в гроб, после чего обложили тело специями для сохранности. В это время в палатку зашел Иосиф Бенматтафей, чтобы высказать свои соболезнования. Беренис только кивнула, но не решилась заговорить, боясь разрыдаться.

Тит дал повозку для перевозки гроба и предложил почетный караул сопровождать ее, но Беренис отказалась. Она сказала, что отправится в путь одна со своей рабыней Габо. Габо для нее оказалась источником силы и неоценимой помощи и поддержки. Они стали близки как никогда. Как это уже было несколько раз, Беренис предложила Габо освобождение от рабства. И как всегда, это привело к слезам и сильному эмоциональному потрясению со стороны служанки. Рабыня заявила, что Беренис поступила жестоко, заведя разговор о таком вопросе в такое время, когда тело Владыки только-только уложили в гроб.

Тит настаивал, чтобы Беренис отправилась в путь как царица, но свои решения она меняла с большим трудом. И она постаралась внушить ему, что прежде всего она еврейка, а потом уже царица и, как еврейка, может путешествовать по Палестине хоть пешком. Это будет воспринято как должное, и никто не посмотрит на нее косо.

– И ты собираешься доехать до Галилеи в этой повозке? Вместе с телом?

– С мужем, – поправила Беренис, – а Габо будет со мной.

– Но это невозможно!

– Для меня – возможно, – поставила точку Беренис.

Они отправились в путь утром следующего дня. Беренис и Габо управляли мулами, тянувшими повозку с гробом. День только занимался, а через несколько часов Тит приказал начать первый штурм Иерусалима.

Весть летела впереди Беренис. На всем пути через Северную Иудею, Самарию и до Галилеи люди выходили на обочины дороги, чтобы молча проводить царицу Калки, проезжающую мимо в повозке, запряженной мулами. В повозке сидели две женщины, а за ними стоял гроб, накрытый голубой материей. Такова уж любопытная натура людей, что в то время, как крупный город переживал свои последние дни в нескольких милях к югу, крестьяне-евреи оплакивали не жителей несчастного города, а рыжую зеленоглазую женщину, сопровождающую тело своего мужа домой в Галилею. Они скорбели от жалости к царице, которая до такой степени принизила себя, а также жалости к Владыке, носителю самого высокого титула в мире, лежащему мертвым в гробу.

Такие мысли роились в голове Беренис, и чем больше она об этом думала, тем чаще сердцем и умом возвращалась к этому странному огромному городу из камня и его диким, наполовину лишенным рассудка защитникам. Боль и жалость сковывали ее. Можно ли оплакивать одного человека, когда сотни тысяч должны погибнуть? А ведь люди, приходящие на обочину дороги молча посмотреть и поплакать, знали, что Иерусалим умирает. Даже в Самарии они были прекрасно осведомлены, что город Яхве исчезает в руинах и очень скоро займется пламенем Его Святой Храм. Тысячи самаритян прибыли в Иерусалим побороться за его жизнь. Они забыли или отбросили на время древнюю ненависть Израиля к Иуде, они опять стали евреями, чтобы вступить в братоубийственную войну тех же евреев и вымостить своей кровью и плотью улицы Иерусалима. Те самаритяне не вернутся никогда, и кто кого убил, останется навсегда тайной. Смерть подкралась к безлесым холмам Иудеи, и по этому поводу люди тоже плакали. К тому времени, когда одинокая повозка Беренис пересекала долины Самарии, Тит придвинул свои грозные стенобойные орудия вплотную к Иерусалиму. Евреи хлынули из города, дикая, жестокая схватка вокруг этих орудий не прекращалась с утра до самого вечера. Но даже алчущие смерти сикарии не смогли оттеснить железные манипулы римлян. Там, у этих орудий, в первый же день полегла добрая половина сикариев, а с ними кончилась жизнь меча и бога меча, этого обоюдоострого фаллического божества, совершающего молитву, вспарывая тонкую оболочку человека; этого стального пениса, ищущего своей разрядки в смерти. За всю историю человечества не было примера, чтобы крупный город с неисчислимым многотысячным населением погиб так, как Иерусалим. Все жившие в нем погибли или были погублены, все дома разрушены, сожжены и засыпаны солью и сцементированы кровью. Ни одному другому народу не суждено так быстро и в полной мере увидеть это убийственное деяние бога войны.

Если кому-то хотелось в этом видеть начало победы Гиллеля, то разговоров о ней слышно не было. Ни Беренис, ни какой-либо другой мужчина или женщина не могли представить себе, сколько еще должно пройти веков. Она знала только то, что знала. Наступило время смерти, и люди оплакивали погибших.

В Галилее вовсю процветала жизнь. Предстояла еврейская Пасха, воздух наполнился медом и прохладными ветрами весны. Пробивались из-под земли молодые побеги будущего урожая, плодородные поля покрывались нежным желто-зеленым ковром. Кедры, качаясь на ветру, расточали свой аромат, в то время как вершины дальних гор еще не сбросили свои снежные шапки. Повсеместно крестьяне занимались своим трудом, готовые к благословенному чистому празднику Пасхи. Все, кто мог себе позволить купить известь, выкрасили свои жилища, дворы и стены в свежий белый цвет. Ничто в Галилее не указывало на то, что Иерусалим гибнет. Напротив, еврейское население, увеличившееся на четверть миллиона за счет беженцев из Иудеи, вступало в период невиданного в прошлом благополучия.

Дом Гиллеля стоял нетронутым в своей долине. Сюда приехала Беренис со своим скорбным грузом – телом Симеона Бенгамалиеля, последнего Владыки евреев. Не земли, местности или города, а Владыки и Господина всех, кто принадлежал телу Израилеву. Он был последним. Другого не будет.

В доме Гиллеля не признавали могилы и считали культ похорон и молитвы над усопшими святотатством. Сам Гиллель по этому поводу сказал: «Главная забота человека посвящается его жизни. И он должен прожить свою жизнь, не оглядываясь на смерть, а обратив свой ясный взгляд на вечность, поскольку сама его жизнь являет собой вечность. Туманность смерти не проблема человека, а прихоть Всемогущего…»

Туманность оставалась. Туман всегда стоял у стержня учения Гиллеля, потому что он держался за жизнь, а в жизни нет окончательных ответов. Есть только тропинка от вопроса к вопросу.

Такие мысли пришли в голову Беренис, когда она стояла с другими членами семьи, слугами и рабами на вершине холма, возвышавшегося над постройками поместья, и слушала голос брата Симеона. Могила была выкопана на маленьком кладбище, где хоронили представителей рода Гиллеля. Гроб с телом Симеона уже опустили в нее.

– Что я могу сказать о добродетельном человеке? – начал свою речь вопросом брат Симеона Гиллель Бенгамалиель. – Он сам уже ничего не скажет. Но если бы мог сказать, то ответил бы: «Я сам за себя». Сам за себя – корень всего, чему учил Гиллель. Легко задать вопрос, который задавал Гиллель: «Если я не сам за себя, то кто за меня? И если я только за себя, тогда кто я? И если не сейчас, то когда?» О, брат мой, Симеон, нет мистики, есть только вечность. Требуется большое терпение, чтобы быть человеком, еще больше, чтобы быть евреем, и не подсуден тот, кто обладал силой, добродетелью и способностью любить.

Он начал читать молитву. В могилу полетела земля. Брату Симеона было только сорок девять лет, самому Симеону было бы сорок семь, но для Беренис он выглядел старше, с его опущенными, как от тяжелой ноши, плечами. Покончив с молитвой, Гиллель подошел к Беренис и поцеловал. Его мать Сара, маленькая, морщинистая, совсем состарившаяся в своем горе, встала перед могилой на колени, выплакивая свою боль утраты. Беренис уже не плакала, и, когда жена Гиллеля Дебора поцеловала ее, она попросила:

– Не жалей меня. Я была как пустой высохший сосуд, а он наполнил меня.

Теперь Габо присоединилась к старой матери. По традиции беньяминов она вымазала землей глаза и волосы, набила ею рот и начала рыдать и биться. Она рухнула на могилу, извивалась и била себя по голове сжатыми кулаками. Гиллель взглянул на Беренис, та посоветовала:

– Лучше ее увести. Она ничего не знает о похоронах. Она любила твоего брата, и, когда любовь или ненависть приносят этим людям боль, они могут повести себя как ненормальные. Хотела бы я так уметь.

Гиллель приказал своим рабам, и те увели Габо, но ее истерика оказалась заразной и многие присутствующие начали рыдать и причитать. Гиллель повел всех в долину. Когда он заметил, что Беренис осталась, то вернулся к ней.

– Какой камень ты прикажешь вытесать для него? – спросила она Гиллеля.

– Разве Симеон когда-нибудь говорил о чем-то подобном?

– Только о том, что мы оба должны лежать под одним камнем. Простым камнем.

– Ты молодая женщина, о чем ты говоришь?!

– Мне сорок два. Уже не молодая, брат. Но больше всего мне хотелось бы лежать здесь. Мы упокоимся вместе. Он так много пережил! Рассказать тебе, что с ним сделали сикарии? Скажи мне, брат, это правда, что твой дед Гиллель дружил с Шаммаи?

– Да, – кивнул Гиллель. – Они дружили. Даже любили друг друга.

– Сам Шаммаи был добрым человеком?

– Хороший ребби – очень учтивый, добрый. Двери его дома никогда не закрывались и не запирались. Редко и только по случайности голодному или усталому путнику не давали приюта…

– И меньше чем за сто лет потомки Шаммаи докатились до сикариев? – удивилась Беренис.

– Да.

– Почему, ну почему? Почему они мучили Симеона, морили его голодом, лишали человеческого облика, души и гордости? Во имя Шаммаи? Неужели ради Шаммаи они превратили Иерусалим в ад на земле?

Гиллель беспомощно покачал головой:

– Нет смысла задавать такие вопросы, сестра.

– Все же ответь мне, или мне придется ломать голову остаток жизни! – Она подошла к нему вплотную, смотрела пристально, изучающе. – Быть может, ты сам не знаешь?

– Знаю.

– Тогда расскажи.

– Потому что превыше всего, – медленно начал Гиллель, – Шаммаи чтил ненависть и страх. У него не было близких среди людей. Он разделял кровь и Бога с евреями, мог поделиться хлебом с язычником, однако убил бы собственными руками свою дочь, но не выдал замуж за нееврея, и сына тоже убил бы, если бы увидел, что тот ест мясо со стола гоя. И чего в таком случае стоила его жизнь, его доброта и его милосердие? Задавался ли он вопросом: «Если я сам не за себя, то кто за меня?» Он никогда не был за себя. Со временем он иссушил свою душу, стал зашоренным, любовь для него стала предметом купли-продажи. В конце концов его учение стало благодатной почвой для сикариев. Это естественно – чего еще следовало ожидать? Если человек считает, что Бог – это только то, что хранится в ящике, называемом ковчегом, поставленном в позолоченном дворце на холме Иудеи, и что Его можно задобрить обрядом всесожжения, что Он – капризное и суеверное создание. И если принять такое понятие Бога, которое признавал Шаммаи, то Он служит исключительно для обогащения прослойки жрецов. И тысячи человек должны умереть, чтобы удовлетворить Его и Его Храм. Что ж, если верить в подобную бессмыслицу, то конечным продуктом таких взглядов становятся сикарии. Понимаешь, Шаммаи всегда оставался праведником. Гиллель – никогда им не был. В этом все их различие.

Шли дни, Беренис оставалась в доме Гиллеля. У нее не было ни планов, ни помыслов о будущем, ни снов, ни надежды – только воспоминания. Постепенно боль утраты притупилась, и она могла думать о Симеоне, не чувствуя, как сжимается сердце. Она почти ничем не занималась. Первое время каждое утро Беренис ходила к новой могиле на холме, однако скоро обнаружила, что эти посещения не приносят ей ни успокоения, ни отдохновения. Душа Симеона покинула бренное тело, лежащее в закопанном гробу, и у нее пропала охота изливать горечь утраты в молитвах по покойнику. Пришла пора вернуться к окружающей действительности под названием жизнь. Теперь она любила сидеть в тени векового терпентинового дерева и наблюдать за детьми, которых учил Гиллель. Среди учеников был и его сын Гамалиель. В такие часы Беренис пребывала в состоянии, близком к тупой успокоенности, о которой могла только мечтать. Часто ее посещала мысль об удивительном постоянстве этой школы, где поколение за поколением детей терпеливо высиживали уроки под огромным дубом и выслушивали речи, произносимые с ненавязчивой мудростью и мудрой терпимостью каким-нибудь ребби. Эти речи звучали здесь уже сто лет. Родители приводили сюда своих детей со всего мира, проливая слезы при расставании. Затем эти дети разлетались по всем уголкам земли, чтобы учить других тому, что они узнали здесь, и формировать не привязанную к определенной территории, наднациональную, произрастающую повсюду общность людей под названием еврейство, чья мораль базируется на странном предположении, высказанном Гиллелем, которое звучит: «Возлюби ближнего своего как самого себя». Беренис всегда сидела тихо с рукоделием на коленях в одиночестве или в компании с Деборой и Сарой, а также женщинами помоложе с грудными детьми и слушала тонкий ломающийся детский голосок, декламирующий то, что предстояло понять или не дано понять его носителю в предстоящие годы жизни. «Принижающий человека принижает меня, убивающий человека убивает меня, поскольку Всемогущий дает жизнь, то человеку требуется найти достаточную причину, чтобы ее забрать…» Высокий голосок закладывал в память благороднейшие мысли, когда-либо предложенные человеком. Наступал перерыв в занятиях, ученики срывались с места, начинали шумные игры, снова становились детьми. Наблюдая их в эти минуты, слушая детские голоса, Беренис спрашивала себя снова и снова: «Почему у нас не было ребенка, этой плоти, семени, чтобы вырастить новую жизнь?»

Она стала вслушиваться с новым чувством к звонким голосам учеников:

– А если я принесу жертву?

Но Гиллель отвечал этому благочестивому человеку:

– Даже если ты никогда не сделаешь жертвенное подношение, не произнесешь ни одной молитвы и даже отвергнешь существование Самого Всемогущего, но при этом будешь жить с любовью в душе и милосердием в поступках, я считаю, что ты придерживаешься Закона…

Есть ли смысл в этих словах? Или это проповедь несчастья и безнадежности? В то время как дети сидели под терпентиновым деревом, Иерусалим погибал. Каждый день приходили вести из осажденного города. Через пятнадцать дней после того, как Тит приказал придвинуть к городу стенобитные орудия и начать штурм стены Ирода, в северной стене появились проломы. Четверо суток длилась яростная схватка на улицах Нижнего города, где ни одна из сторон не ждала от противника снисхождения или пощады. В конечном счете зелоты и сикарии, которые объединились в борьбе против общего врага, отступили через вторую стену в Акру.

Сообщения часто были путаные и весьма противоречивые. Никто не мог проникнуть в город или выйти из него. Единственная информация поступала от римлян, которой они делились с египтянами, греками и союзниками-самаритянами, а также обслуживающими лагерь поставщиками, от которых известия поступали евреям. То было время, когда информация не только распространялась свободно, но и продавалась и покупалась, в том числе евреями, желающими узнать судьбу друзей и родственников, не успевших бежать из города. Когда совсем не было новостей, продавцы придумывали их от начала до конца. Так Галилеи достигли сообщения, что в Нижнем городе римляне подвергли избиению мечами всех мужчин, женщин и детей; в другом варианте – погибли только относительно здоровые мужчины; по третьей версии – перебитыми оказались женщины и дети, а мужчин оставили для демонстрации победы. Еще была версия, по которой все жители успели укрыться в Акре, а оттуда перебрались в неприступный Верхний город и цитадель Храма, и, наконец, пошли слухи о том, что римляне взяли в плен более двадцати пяти тысяч воинов. Последнее виделось наиболее правдоподобным, хотя и не поддающимся проверке.

Сражение за Иерусалим продолжалось. Сообщения в Галилею поступали. Но вот пришло известие о том, что Храм, вечный и несокрушимый Храм Яхве, был подожжен и сгорел дотла. Ничего от него не осталось, кроме закопченных камней фундамента. Защитники Храма отступили в Верхний город и поклялись оборонять его до самой смерти. К тому времени в плену у Тита насчитывалось почти сто тысяч человек. Город горел. Туча дыма над ним была настолько густой и висела так высоко, что ее было видно из Самарии, по ночам она алела от пламени. И все равно защитники Верхнего города продолжали сопротивляться.

В августе распространилась весть, что римляне пробили стену в Верхний город и подожгли его. Замаячил конец сражения.

А над домом Гиллеля по-прежнему каждый день всходило и заходило солнце по раз и навсегда заведенному патриархальному укладу сельской жизни. И каждый день дети собирались под сенью вечного терпентинового дерева, чтобы повторять нараспев высказывания мудрецов.

Иерусалим мертв. Превзошедший даже Рим, самый многонаселенный, самый защищенный в военном отношении, самый гордый город на земле прекратил свое существование. Непобедимый был побежден. Пусть даже он разрушил себя сам, выпустил себе кишки, перерезал себе горло и выпустил из себя кровь, залив ею свои улицы. И все же притом что на десять тысяч защитников городских стен приходилось более миллиона легионеров, осадивших их, покорение Иерусалима в Риме посчитали большой победой. Еврейство укрощено, на земле римляне не видели теперь нации, способной противостоять им. И с городом умер Яхве, злой старый Бог горы, Яхве вместилища души, Яхве ковчега, Яхве Храма – Яхве, развенчавший благороднейших евреев с их концепцией невидимой и бесплотной вечностью и заявивший им: «Я – Яхве, ваш Бог, выведший вас из Египта и сделавший своим избранным народом. Я – справедливый Бог, злой Бог, Бог огня и войны, грома и молнии, мести и памяти, Бог Гореба, всех возвышенных мест и древних начал, всесожжения, плотских жертв, крайней плоти. Я – ваш Бог, и не будет у вас богов выше меня». Он поучал их больше тысячи лет, и вот его больше нет. Его Священный Храм лежал поверженным в прах, даже его имя – Яхве – постепенно уйдет из обихода людей, которые начнут искать Его в своих домах, сердцах и синагогах, а не среди холмов Иудеи. Римляне праздновали победу.

Дважды им угрожали подвластные города. Однажды – Карфаген, и вот теперь Иерусалим. И оба раза римляне разрушали города, посмевшие оказать неповиновение. Римлян переполняла гордость.

Евреи же отмечали событие по-своему. Они обратились к Кадишу – античному ходатаю за мертвых. Как только поступали новые известия, они собирались вместе в домах и синагогах и обращались к Кадишу. Возносили к нему молитвы и в доме Гиллеля. Беренис присоединялась к другим молящимся под терпентиновым деревом, и, как только закатное солнце касалось вершин западных холмов, мужчины, женщины и дети произносили хором: «Укрепи святое имя Его во всем мире, созданном Им по воле Его. И да построится царствие Его при жизни твоей, в лучшие дни твои, во дни дома Израилева быстро и скоро».

Произносили «аминь» и плакали. Весь мир плакал. Одно дело – когда город погибает, и совсем другое – когда он убивает себя сам. Когда ребби Гиллель Бенгамалиель во время службы сказал им: «Зелоты мертвы. Помолимся за них», все в Беренис воспротивилось. Она готова была на многое, так как единственный для нее смысл жизни был тот, что дал ей дом Гиллеля, однако она не желала молиться за зелотов, как не могла жалеть и о гибели дома Шаммаи.

Она пошла прочь, и никто не попытался остановить ее. По крайней мере, хоть в этом было ее право. Она поднялась на холм, где был похоронен Симеон. Однако, как и раньше, это не принесло ей ни мира, ни спокойствия, которых она так давно искала.

Агриппа приехал в дом Гиллеля с тремя сопровождающими. Один из них был Анат Берадин – торговец шерстью, в свое время ссудивший деньги умершему восемь лет назад царю Силиции Полемону. Берадину было уже за семьдесят, он весь высох, но сохранил бодрость и готовность к действию, ясность глаз и четкость ума. Вторым был Гидеон Бенгармиш, глава дома Шломо, создавший империю рыбного промысла от Александрии до Тарса, чьи корабли с финикийскими экипажами вели торговлю от Кесарии до Карнвалла. А третьим – Якобар Хакоген, странный круглолицый еврей с мистическим прошлым, который не признавал ничьего родства, но тем не менее уверял, что на три четверти его родословная связана со служителями культа. Он некогда относился к крупнейшим еврейским банкирам в Иерусалиме, а может быть, и во всем мире. Хакоген покинул Иерусалим до начала гражданской войны, тогда он был сторонником Гиллеля и выручил все свои финансы. Это был угловатый мужчина с каменным выражением лица и надменным орлиным носом. Говорили, в любом городе цивилизованного мира он мог по первому указанию собрать не менее полумиллиона шекелей.

Все трое прибыли с Агриппой, чтобы встретиться с Беренис. В доме Гиллеля их приняли так же, как принимают здесь всех. В тени терпентинового дерева им были предложены еда, фрукты и прохладное вино, затем они уединились с Беренис и ее шурином Гиллелем. Все приветствия и соболезнования уже были высказаны, и Якобар Хакоген обратился к Беренис:

– Нам следует смириться с тем, как это ни тяжело, что город умер, не люди, а только город. Так получилось. Великий, античный, священный город, но только город…

– Только город? – с удивлением подняла бровь Беренис. – Разве умирает только город? Я ни слезинки не пролила по камням, кирпичам и даже по Священному Храму, так как Гиллель учит, что Бог не может жить в Храме и принимать там молитвы. Тем не менее я была в Иерусалиме, когда он уже погибал. Была там. Поверь мне, Якобар, все-таки умерли люди. Не город.

– Если я неудачно выразил свою мысль…

– Нет, нет, нет, – запротестовал Бенгармиш. – Мы должны понять друг друга. Тут нет противоречия. Если мы не скорбим над каждым словом, так это потому, что в настоящее время нам важнее не скорбь, а нечто другое. Можно мне поделиться некоторыми соображениями по поводу Иерусалима?

– Пожалуйста, – согласилась Беренис. – Пожалуйста. И если я покажусь глупой, то это только потому, что мне пришлось очень долго пробыть в одиночестве, в компании только со своим горем.

– Все мы попали в компанию с горем, – кивнул Берадин.

– Хорошо, – продолжил Бенгармиш, – поговорим о Иерусалиме не с точки зрения жрецов или пророков, политиков или судей. Конкретно. Ведь мы люди дела, и твой брат Агриппа позвал нас именно потому, что мы люди дела. В прошлом каждый из нас оказывал ему услуги, и сейчас, возможно, все вместе способны кое на что…

– Хорошо сказано, – вмешался Якобар Хакоген. – Видишь ли, царица Беренис, мне легче справляться с цифрами, чем со словами, поэтому сдержи негодование, если тебе что-то не понравится.

– У меня не может быть чувства негодования по отношению к вам, – мягко заметила Беренис. – Я была обидчивой, но не больше. Часто это случается со мной и сейчас. – Беренис дотронулась до руки Бенгармиша: – Продолжай, мой друг.

– Хорошо. Сейчас в Иерусалиме сложилась ситуация, к которой мы должны отнестись как люди дела. Обратите внимание, в том, что я собираюсь сказать, нет абсолютной уверенности, но, думаю, мои цифры достаточно реальны и имеют смысл. Другие цифры совсем не реалистичны и не имеют смысла. Во-первых, какова была численность населения Иерусалима, когда Тит начал непосредственный штурм города? Миллион? Глупость! Никогда в Иерусалиме не насчитывалось миллиона душ. Даже если бы их стало по десятку на комнату, город не вместил бы миллион человек. По моему разумению, его население в нормальном виде, если можно о таком состоянии говорить применительно к такому городу, как Иерусалим, с учетом постоянно прибывающих и убывающих составляло около четырехсот тысяч человек. Потом оно увеличилось, скажем, до полумиллиона с началом гражданской войны. Во время войны сто тысяч убыло, то есть бежало или каким-то образом выбралось из города. За два года войны пропало еще сто тысяч человек: погибло от насилия, болезней, голода. Осталось от трехсот тысяч до четверти миллиона к началу штурма. Я все-таки думаю, что более точной была бы цифра несколько ниже приведенной мной, но из этого числа, по моим подсчетам, за последние месяцы сражений погибло еще не менее сотни тысяч. Они убиты в большинстве своем римлянами, другие погибли по вине сторонников Баргиоры, который в настоящее время находится в руках римлян. Что это означает? Это значит, что в своих загонах для рабов, а также у греческих и сирийских работорговцев Тит содержит сто пятьдесят тысяч евреев.

Он сделал паузу, чтобы его слова усвоили слушатели, и спокойно продолжал:

– Нас, евреев, часто обвиняют в пренебрежительном отношении к неудачам, возможно не без оснований. Мы презираем многие вещи, которыми язычники дорожат или почитают священными. Тем не менее я никогда не испытывал ни стыда, ни вины за то, что мы не исповедываем культ похорон наших усопших. После того как мы пришли сюда из Египта тысячу четыреста лет назад, наши взоры и помыслы отвернулись от этой проклятой нации, одержимой поклонением смерти и своим мертвым. Мы не поклоняемся мертвым, не утоляем их голод, не приносим им жертву, не заботимся о них. Все наши обязанности связаны с живыми, и только о живых мы заботимся. Наши проблемы связаны не с погибшими в Иерусалиме, а с теми, кому удалось выжить. То есть с теми евреями, кто живет и страдает. Из моего дома Шломо в Иерусалиме было четырнадцать человек: мой младший брат, его жена, моя кузина, ее муж, пожилая женщина – моя двоюродная бабушка и дети. Сколько из них выжило? Я не знаю, однако тех, кто выжил, необходимо спасти. Это – наша обязанность. Ведь никто другой не пошевелит пальцем, чтобы помочь евреям. Вы согласны со мной?

Никто не возражал. Затем Бенгармиш обратился к Якобару Хакогену:

– Вы думали об этом?

– И очень даже много, – ответил Якобар. – На прошлой неделе на рынке в Тире был продан один раб. Тир – очень интересный и важный рынок, так как обеспечивает непосредственную доставку товаров по воде в Италию, Африку, Фригию, а также на Архипелаг и греческий континент. Быструю и недорогую доставку. Тому конкретному рабу было двадцать три года: мужчина здоровый и не кастрированный. Его выставили на торги и продали за приличную цену – восемьсот двадцать сестерций. Заметьте, это был полевой раб, не обладающий никакими талантами, не обученный работе по дому, торговле, приготовлению еды, не способный ни к управлению, ни к преподаванию. Тем не менее он был достаточно крепок физически, упитан, у него сохранились все зубы. Теперь наши евреи на рынке работорговли предстанут не такими упитанными и желанными. Поэтому рынок подвергнется потрясению и ослабнет. Теперь, с учетом всего сказанного и включая тот факт, что за симпатичную женщину могут потребовать хорошую цену, предположим пятьсот сестерций за одну рабыню. По приблизительным подсчетам, учитывая среднюю стоимость таланта серебра на настоящий день (если хотите уточнить, по ценам семи городов, где имеются рынки) и переводя в аттический талант, а не в иудейский, получается, что пятьдесят рабов можно приобрести на один талант серебра. Или золота, как вам будет угодно оценивать наши возможности. В целом же, если мы принимаем расчеты Бенгармиша по количеству рабов, которые, по моему мнению, несколько преувеличены, потребуется три тысячи талантов: серебра или золота в пропорции, зависящей от стоимости металла. Но это в том случае, если нам удастся сохранить в тайне наши намерения и найти достаточно надежных язычников, которые согласятся выступать от нашего имени… – Голос Якобара затих. Он тряхнул горбоносой гордой головой, выражая своим движением трезвое сомнение.

– Вы хотите выкупать пленных? – прошептала Беренис.

Она не решилась произнести фразу громко, боясь, что их услышат посторонние. Агриппа ответил ей:

– Именно так.

– Нам не собрать такой суммы денег, – с огорчением произнес Гиллель. – Как бы мне хотелось, чтобы это было возможно. Но – увы.

– Видишь ли, мой дорогой Гиллель, – начал объяснять Берадин. – Ты прав, но в то же время ошибаешься. Если бы мы были римлянами, то могли бы всплеснуть руками в отчаянии и признать, что собрать такую сумму невозможно. Сомневаюсь, что Тит разбирается в стоимости рабов, и работорговцы легко надуют его. У него будет богатая добыча, но перепадет ему лишь небольшая часть, в лучшем случае сто талантов. Римляне некудышные торговцы, слабые предприниматели. По сути, они грабители каких свет не видывал. Такова уж их судьба. Невозможно поддерживать жизнедеятельность империи, в качестве главного инструмента используя грабеж. Их военачальники, торговцы и предприниматели постоянно ломают голову, ища различие между торговлей и воровством. Если ты вор, твои доходы уплывают к скупщику краденого, который становится твоим посредником. Римская аристократия в том виде, в каком они ее себе представляют, гордится родословной, уходящей корнями в каких-то три поколения. Такая аристократия всегда клянчит, всегда нищая. Нет, она не в состоянии собрать в короткий срок три тысячи талантов. Римляне до сих пор не осознали, что, купив город, а затем продав его с выгодой для себя, поступаешь более разумно, чем если сначала сжечь его, а потом попытаться найти в нем добычу. Как и все те, кто презирает коммерцию, они непомерно алчны, а поскольку только потребляют, то и доверия к ним быть не может.

– А у нас оно есть? – фыркнул Бенгармиш.

– Я думаю, да, – кивнул Берадин. – А ты, Якобар?

– Все не так просто, – начал банкир. – Не думай, совсем не просто. Среди евреев достаточно зажиточных людей, которые скорее пошлют всех этих нищих чертей в ад, чем расстанутся с шекелем.

– Я расстанусь со всем, что у меня есть! – воскликнула Беренис. – А ведь мое состояние составит не менее тысячи талантов!

– Разумеется, царица Беренис, – согласился банкир, – и даже гораздо больше, я в этом уверен. Однако твое состояние выражается не в талантах или благородных металлах, разве не так?

– Мне принадлежат дворцы, земли, драгоценности. И золото тоже.

– А существует ли в настоящее время спрос на дворцы? Быстрая продажа будет означать плохую цену или никакую вообще. Желающий продать дворец должен быть готов ждать покупателя год или пять лет, а может и не дождаться совсем.

– Что же делать? – Агриппа был явно в замешательстве. – Я всегда считал, что обладаю огромным состоянием, а вот когда вы заявляете о насущной и немедленной потребности в трех тысячах талантов… Я просто ничего не понимаю. В моем распоряжении постоянно находятся два-три таланта золота, как вы знаете, на эти деньги можно завербовать десять тысяч наемников сроком на три месяца. Но срочно… Насколько срочно?

– Немедленно, – ответил Бенгармиш. – Сейчас. Вот как срочно.

– Теперь послушайте, – обратился к присутствующим Якобар, – никому не надо паниковать, потому что мы соберем деньги. – И, повернувшись к Беренис, добавил: – А что касается тебя, моя дорогая, благослови тебя Всемогущий. Мы не будем продавать твои дома и землю. Но если пожелаешь, заложим их.

– Заложите?

– Да, именно так. Я имею в виду, что могу получить за них залог. Предположим, у тебя есть дворец стоимостью двадцать талантов. Я обращаюсь к определенному своему другу и прошу одолжить десять талантов. В качестве залога под заем предлагаю дворец, принадлежащий царице Беренис, который в два раза дороже займа.

– А если ты не сможешь вернуть долг и я не выручу от продажи дворца десять талантов?

– Тогда перезаложим его кому-нибудь другому. Нет необходимости продавать его кому-то. Стоимость заключена в самом дворце, и ты можешь перезакладывать его снова и снова, выплачивая закладные одного кредитора другому. При условии, что у тебя есть сумма заклада на руках. А что у тебя? – сказал он, обращаясь к Бенгармишу. – Дом Шломо, без сомнения, в силах собрать тысячу талантов.

– В стоимости рыбы – да, в золоте – нет, – проворчал Бенгармиш. – Корабли не заложишь, поскольку под такой заклад никто не даст и шекеля. Да, да, я мог бы собрать тысячу талантов. Но предоставьте мне год времени. Позволь заметить, Якобар, что даже сам Крез не смог бы просто так зайти в свою сокровищницу и отвесить тысячу талантов. Не смог бы этого и император Веспасиан. Не сможет Тит. Так же и твой конкретный еврей. Я постараюсь что-нибудь сделать. Через тридцать дней обещаю вам двести талантов, через два месяца – пятьсот.

– Минуту назад ты требовал деньги немедленно. Немедленно, то есть сей же час.

– Требовал.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Завтра у меня будет сто талантов в золотых слитках, быть может, сто пятьдесят. Наш дом в Тарсе и Калки пришлет еще сто. Хватит купить царство.

– Или двенадцать тысяч еврейских рабов, может, пятнадцать тысяч. Что скажешь, Берадин?

– Сейчас?

– Завтра, послезавтра, через неделю?

– Я не купец. Я не накапливаю золото, я его использую.

– Мы все его используем. Сколько у тебя есть на вкладах? Талантов пятьсот?

– Двести – триста, если включить серебро и имущество. Но они рассредоточены между пятьюдесятью городами от этого места до Никака, на три тысячи миль караванных путей.

– Тогда собери их.

– Под какой залог? – поинтересовался Берадин. – У меня нет дворцов или плантаций…

– Зато ты имеешь надежное имя.

– Спасибо. – Берадин язвительно ухмыльнулся. – Чтобы я брал десять талантов под свое имя… Нет и нет! Мы на ложном пути, Якобар. Я не припоминаю ни одного случая, когда бы требовалось срочно собрать такую сумму денег. Сидим мы здесь, кучка евреев, и пытаемся придумать то, чего нет. Нет. В этом деле должны приложить усилия евреи всего мира, Италии и Испании, Греции и Египта, не говоря уже об Анатолии. Позвольте вам еще кое-что сказать, если вы так хотите. Для ста пятидесяти тысяч рабов в настоящее время рынка просто нет. А кто может сказать, что их не двести тысяч? Нет рынка. Если они стоят три тысячи талантов по заниженной цене, то возникает вопрос, откуда возьмутся такие деньги, чтобы отправиться на рабовладельческий рынок? Вы же не покупаете рабов по долговому обязательству. Вам для этого нужны золотые или серебряные монеты. Но такого количества монет в наличии нет, если они вообще могут быть в обороте. Мы сидим здесь, богатые люди, и подсчитываем наше состояние. Мне не верится в предложение Якобара по поводу закладных на собственность. Кто даст в долг под такую собственность? Евреи. Получается, что мы берем из одного кармана и перекладываем в другой. Вы знаете, что я думаю?

– Хорошо, – отрезал банкир. – Что ты предлагаешь?

– Мне думается, как только основные участники сделок по работорговле (по-настоящему крупные комиссионные купцы) договорятся между собой, они тут же установят твердые цены и количество товара. Если они установят цену в семьсот сестерций, то, опираясь на цифры, выставят на продажу пятьдесят тысяч душ. При этом получат возможность отобрать самый лучший товар, а все остальные пленные пойдут под нож, на крест, на кон в азартных играх, на эшафот в назидание толпе.

Присутствующие закачали головами.

– Мне кажется, – сказал Берадин, – вам лучше согласиться с моими доводами. Кто когда-либо слышал о ста пятидесяти тысячах рабов, выставленных на продажу? Разве они проделывали подобное с германцами, галлами или испанцами? А кто сказал, что евреев они любят больше? Нет. Боюсь, нас все-таки очень даже сильно ненавидят. Согласен, согласен! Со временем мы сможем прибрать к рукам сумму денег, чтобы выложить требуемые три тысячи талантов. И это будет означать, что все еврейское сообщество мира примет в этом участие. Между тем мы либо действуем, либо деньги нам вообще не понадобятся.

В наступившей тишине Берадин переводил взгляд с одного лица на другое. Только Беренис прореагировала. Она кивнула и произнесла:

– Мне понятно, о чем ты говоришь.

– Я не вмешиваюсь в твою жизнь и не сплетничаю, но позволь мне сказать: я уверен, что он любит тебя. Здесь не о чем спорить. Секрета из этого никто не делал.

– Я знаю.

– Не секрет и то, что ты его не любишь.

– Я сделаю, что смогу, – обещала Беренис. – Что смогу. Я не слуга самой себе, и не знаю, что смогу.

– Важно остановить его и дать нам время.

– Время для чего? – спросила Беренис.

– Связаться с крупными работорговцами, обговорить наши дела с ними и дать процессу ход. Мы много говорим об этом, но мне думается, что выкуп пленников станет самым замечательным делом, предпринятым когда-либо нашим народом. Трое из нас уже старые люди и скоро уйдут в мир иной. Но лично я хотел бы сделать нечто подобное, достойное того, чтобы меня помнили. Это было бы не самое плохое, что может сделать человек.

Тит прибыл в Тиберий. Он приехал в сопровождении четырехсот легионеров, оставив свои основные силы в Иерусалиме, где еще не закончилась его миссия. Большой город сразу превратить в кладбище очень нелегко. Мертвых надо похоронить, живых куда-то убрать. Стены требовалось разобрать, а они в Иерусалиме тянулись на многие мили. Золу и пепел Храма предстояло раскопать и просеять, выбрать из них расплавившееся в огне золото и серебро, а также драгоценные камни. Некоторые важные символы победы, такие, как великая Менора, а также всевозможные имеющие значительную ценность одежды, манускрипты, украшения следовало занести в каталоги и упаковать для отправки в Рим. Неоценимой стала помощь Иосифа Бенматтафея, благодаря чему у Тита появился предлог не брать его с собой в Тиберий. К тому же скопилось огромное количество награбленного имущества, которое необходимо было проинвентаризировать и раздать, а также заплатить неимоверные суммы поставщикам, обеспечивавшим римскую армию продовольствием, вином, одеждой и металлом на всем протяжении войны в Палестине. Все это стоило таких денег, что возникали сомнения, получит ли армия сколь-нибудь весомый доход после покорения Иерусалима. Финансовая ситуация складывалась достаточно напряженная, и Тит, ничего не смыслящий в финансах, слабый на голову, когда дело касалось цифр, и подозрительный в отношении любых дел, связанных с деньгами, рад был оставить все на своих помощников и уехать в Галилею, прежде всего к Беренис.

Для Беренис жизнь стала немым ночным кошмаром. Она дала себе слово, что сделает все необходимое, что бы это ни означало. Если удастся спасти хоть одну жизнь, ее усилия будут не напрасны. Долгие часы она размышляла над этими проблемами и в конце концов пришла к заключению, что не ей выбирать, как и что. Что нужно, то нужно.

Нужен банкет – вот вам банкет в честь Тита, сына императора Рима, покорителя Иудеи и Иерусалима, командующего армией. В течение семи часов Беренис исполняла роль хозяйки. Потом организовали водную прогулку. Десять огромных барж на озере, хор девушек, покачивающиеся на воде венки цветов, красивые юноши на веслах и тысячи факелов с наступлением темноты. Она сидела рядом с Титом. Отвечала на его вопросы, говорила спокойно и вежливо. В большом зале дворца были организованы всевозможные развлечения. А на улицах доморощенные пророки вопили в голос, предрекая судный день, и поносили Беренис как потаскуху всех времен, а ее брата как бессмертного врага Бога.

Демонстрация богатства и удовольствия утомили Тита не меньше, чем Беренис. В конце концов он спросил ее:

– Беренис, ты же еврейка, причем чрезвычайно разумная. Зачем ты все это делаешь?

– Потому что придет момент, и я обращусь к тебе с просьбой.

– Тогда обращайся сейчас, и хватит всего этого. Какую бы репутацию мы, римляне, ни снискали за свое переедание, чрезмерную любовь к праздникам и перепивание, позволь тебя заверить, что многие из нас находят все это скучным. Обычно я сам ем очень мало – только раз в день на греческий манер. Как правило, мне хватает немного хлеба, несколько олив и чуть-чуть вина. Ничто не действует мне на нервы так, как эти бесконечные, никому не нужные банкеты, за исключением представления танцовщиц. Я обладаю очень большой властью, Беренис. После моего отца я самый главный в Риме, а мне приходится сидеть прикованным этими безжалостными развлечениями. Итак, давай излагай свою просьбу, умоляю тебя.

– Вы взяли много рабов в Иерусалиме.

– Да. Почти двести тысяч. Некоторые очень слабые и больные. Многие из них умрут.

– Где находятся рабы?

– Их переправляют в Кесарию, где они будут переписаны.

– Мне сказали, что больше половины из них убьют, чтобы удержать уровень цен.

– Именно так я и понял. С такими вещами я не очень знаком.

– Я прошу только об одном: чтобы работорговцы не убивали рабов в течение трех месяцев.

– Беренис, с работорговцами у нас заключены контракты. Я не могу вмешиваться.

– Ты можешь вмешиваться во все, что происходит на земле, – возразила Беренис. – И знаешь это.

– Тебе приказали обратиться с такой просьбой ко мне? – поинтересовался Тит.

– Попросили, но не приказали. Попросили, потому что люди думают, что ты неравнодушен ко мне и не откажешь мне в таком маленьком деле, как это.

– А как ты относишься ко мне, Беренис?

– Ложь ни к чему хорошему не приведет, не так ли?

– Не приведет.

– Тогда не дави на меня…

– Но ты же давишь на меня.

– Не в таком смысле, – возразила Беренис. – Ты называешь меня еврейкой, но ведь и прошу я как еврейка.

Тит тряхнул головой:

– Ты меня поражаешь. То есть я хочу сказать, мне еще не приходилось встречать таких евреев. Хорошо, Беренис, согласен с тобой, но не как мужчина с женщиной, а как римлянин с евреем. В течение трех месяцев пленных никто не тронет. Исключение составят необходимые показательные казни, которые пройдут в Риме. Мы взяли Симеона Баргиору и его ближайшее окружение. Они умрут.

– Надо быть совершенно непохожим на других, чтобы сохранить им жизнь.

– Не морочь мне голову, Беренис, – произнес Тит улыбаясь. – У меня нет ваших сил для всепрощения, и вашему Богу Гиллелю я не поклоняюсь.

– Он не Бог, а простой человек, умерший много лет назад.

– Кем бы он ни был, я не разделяю его убеждений. Я дал тебе обещание, Беренис. И пожалуйста, никаких банкетов.

Тит сдержал свое слово, даже более того. Когда на следующий день к нему пришла делегация из Александрии с просьбой предоставить им право изгнать еврейское население из города и отобрать его собственность, Тит пришел в ярость и предупредил, что если еврейское население Александрии или любого другого города подвергнется притеснениям, то он сровняет такой город с землей, но доберется до виновных и накажет их.

Пренебрегая важными и срочными делами, которые требовали его присутствия в Риме, Тит оставался в Тиберии. Беренис, прекрасно понимая, что он не уезжает только потому, что хочет видеть ее рядом, однажды рано утром покинула город и вернулась в дом Гиллеля. Ее шурин как-то сказал:

– Это такой же твой дом, как и мой, Беренис. И когда все уже сказано и сделано, он становится обычным домом в Галилее, где можно просто найти кров. Я знаю тебя много лет, и у меня сложилось свое суждение о тебе. Ты необычная, великая женщина, к тому же очень красивая. Ты не должна прятаться. Мы и так слишком обделенная нация в Израиле, потому что среди нас осталось чересчур мало великих людей.

– Я устала, – пожаловалась Беренис. – И мечтаю только об отдыхе.

– Да, здесь прекрасное место для отдыха. Хотя, мне кажется, ты пришла сюда не потому, что устала. Ты же понимаешь, что он последует за тобой и сюда.

– Когда он говорит со мной, – делилась своими впечатлениями Беренис, – я не слышу его голоса. Мне слышится стон боли, доносящийся с юга и поглощающий все голоса вселенной.

– Иерусалим останется с Титом навечно, как бы ты его ни судила. Пусть Всемогущий будет ему судьей. Ты думаешь, Иерусалим уцелел бы, будь на месте Тита другой человек? По-твоему, это хорошо, когда еврей убивает еврея? Позволю заверить тебя, Беренис, на руках Баргиоры больше крови, чем на руках Тита.

– Это наша страна, а они пришли к нам…

– Они же завоеватели. Мы играли в эту игру в прошлом, и от нее нет ни радости, ни счастья. Завоеватели будут всегда, пока единственным законом остается меч. Наш мир – темный лес. Римляне, по крайней мере, делают его менее темным.

– И ты готов простить? – удивилась Беренис.

– Беренис, Беренис, – отвечал он, – когда умер Симеон, я стал главой дома Гиллеля. Каков наш путь? Разве мы осуждаем или прощаем? Разве мы ставим зелотов выше римлян только потому, что зелоты евреи? Зелоты убили моего брата Симеона, и поверь мне, я сильно любил его. И все же восемь зелотов прячутся в наших местах. Мы им предоставили кров и пищу. Уверяю тебя, если бы победили зелоты и римляне попросили у нас убежище, мы бы и им не отказали.

– Я понимаю, – откликнулась Беренис. – Когда дело меня непосредственно не затрагивает, я такая же умная, как и ты. Но если что-то касается меня лично…

Тут Беренис призналась себе, что сейчас как раз тот случай, когда она оказалась в гуще событий. Иначе зачем бы ей оставаться в доме Гиллеля? Евреи в десятке городов предоставили бы ей укрытие, даже невзирая на риск потерять дома и сами жизни. Но она никуда отсюда не уехала и продолжала жить в нескольких милях от Тиберия, к тому же со странным постоянством ее мысли возвращались к юношески свежему, открытому лицу сына императора. Ее душа разрывалась от вины и отчаяния. Сколько времени прошло с тех пор, как тело Симеона перебросили через стену Иерусалима? Не прошло и пяти месяцев, но все же ее мысли снова и снова крутились вокруг мужчины, да еще на двенадцать лет моложе ее. Но ведь для нее Симеон уже умер намного раньше своей физической гибели, разве с этим можно спорить? Разве она бросила его на произвол судьбы?

Однажды они сидели с Деборой, и ее свояченица напомнила ей, как много Беренис могла бы сделать в этот ужасный момент, если бы по-деловому распорядилась любовью Тита.

– Это было бы мошенничеством, и я на него никогда бы не пошла, – сказала Беренис.

– Это потому, – пояснила Дебора, – что тебе кажется, будто любые твои действия причиняют Симеону боль. Однако Симеон мертв и не подвержен боли.

– Нет, – возразила Беренис, – во мне такой же хаос, как и снаружи. Весь мир утратил для меня смысл.

Шурин пытался помочь ей, но предупредил, что у Гиллелей жить нелегко.

– Мы родились и живем в сомнениях. Если тебе нужна уверенность, поищи ее где-нибудь в другом месте.

– Разве можно жить, постоянно сомневаясь? – удивилась Беренис.

– А как еще? – вопросом на вопрос ответил Гиллель. – Если ты прочтешь Священное Писание, в частности Книгу Царств, то увидишь, что наши предки создали структуру рассуждений, поменяв местами причину и следствие. Если армия царя терпела поражение, это означало, что он совершил грех, а Бог таким образом осудил его. Если город пал, значит, надо было удовлетворить кровавый каприз Всемогущего. Но мы пошли дальше. Гиллель смог это сделать. Иерусалим пал потому, что люди поступали неправильно. Не наше дело пытаться втиснуть это событие в некую огромную схему вещей. Теперь люди попали в плен. Некий римлянин полюбил тебя (мне кажется, ты и сама проявляешь к нему интерес), и благодаря этому многие несчастные и страдающие люди, которые при других обстоятельствах умерли бы, теперь смогут выжить. Твоя осмотрительность, по правде говоря, от роскошной жизни. Как и всякая любая. Вина – огромный рычаг для зла и плохое руководство к действию. Ты помнишь, что Гиллель говорил: «Если путник голоден, утоли его голод, а не свое тщеславие». Одно дело – когда тщеславна гордость, но, когда тщеславие поражает добродетель, она перестает быть честной.

Тит появился в доме Гиллеля один, без сопровождения. Однажды рано утром он прискакал верхом, передал поводья рабам у стойла, а сам зашел в тень могучего терпентинового дерева и с любопытством осмотрелся. Беренис увидела его, но не спешила выходить из дома. Она видела, как Гиллель пошел приветствовать гостя. Потом вокруг Тита собралась ребятня, поглазеть на одетого в белую с золотыми полосами тунику, высокие ботинки с золотыми пряжками и светло-желтый плащ мужчину. Но вскоре ее терпение иссякло, и Беренис устремилась навстречу Титу, а тот спокойно и естественно протянул к ней свои руки и сказал:

– Вот я и здесь, Беренис. Меня никто не приглашал. Мне уйти?

– Тогда мне по-настоящему будет стыдно, – улыбнулась Беренис, – так как тогда ты будешь первым человеком, отвергнутым домом Гиллеля. Этого мой брат никогда не простит, хотя прощает мне все остальное.

Дебора не смогла стоять в стороне, и ее представили Титу.

«Как странно, – подумала Беренис, – покоритель Иерусалима преспокойно беседует с нами, а ведь кровь на его руках еще не успела просохнуть». Она поймала себя на мысли, что в ее голове складываются застаревшие клише и надоевшие всем банальности. Здесь у нее не было никаких свидетельств злодеяний Тита. Молодой, сильный, симпатичный и здоровый – он не мог не понравиться. При этом Беренис припомнились рассказы о Тите, о его чувстве справедливости во всех мелочах, о безупречной честности и о том, как обожали его легионеры.

Раб принес холодного белого вина, и Тит опорожнил налитый для него Гиллелем кубок.

– Ваше вино лучшее в мире, – похвалил он. – Да, думаю, вы это и сами знаете.

– У нас, евреев, есть много того, что считается лучшим или что мы считаем лучшим. Это вызывает зависть и ненависть. Мы разрешаем людям восхищаться тем, что мы делаем, но не любим хвалить то, что делают другие.

– Мне кажется, командующему хотелось бы посмотреть, как мы тут живем, – сказала Беренис, – если мне позволят взять его с собой, то обещаю вернуть к накрытым столам.

Все согласились.

Беренис, сопровождая Тита, обратилась за спасением к философии:

– Что заставило тебя приехать сюда?

Тит, не ответив, покачал головой.

– Да, – продолжала Беренис. – Здесь, в доме Гиллеля, мы больше похожи на греков, чем хотели бы это признать. Много разговоров, но ни одного ответа на вопросы. Мы их только усложняем.

– В этом суть дома Гиллеля, – ответил Тит. Они подошли к воротам и теперь их взору предстали разбросанные строения сельской усадьбы с огромным дубом. – Галилейская сельская усадьба. Знаешь, мне все-таки трудно понять, Беренис. Этот дом будоражит мысли людей. Помню, когда я был еще молодым, мы целые вечера посвящали в Риме обсуждению загадки дома Гиллеля. Шли жаркие дебаты, затрагивались проблемы преданности, самоотверженности, ненависти. Да, мы, молодые римляне, клялись, что нет другого пути для человечества, чем путь дома Гиллеля. С годами такой дом можно встретить повсюду: в Греции, в Африке, в Испании. И здесь тоже.

– Что же ты ожидал? – спросила Беренис. – Огромный дворец? Некий невиданный мавзолей?

– Нет. Я не имел никакого представления о том, что увижу.

Когда они стояли у ворот, мимо них пробежали дети, чтобы занять свои места под терпентиновым деревом перед началом уроков в школе. Подходило все больше и больше детей, пока их не собралось до сотни, сидящих теперь со скрещенными ногами на земле.

– Вот, – кивнула Беренис, – дом Гиллеля – старый сельский дом и место для занятий с детьми. В этом и вся тайна.

Она провела его в ворота, и они направились по тропе, ведущей по склону холма из долины.

– Это религия? – спросил Тит.

– Нет. Мы – евреи. Нам не нужна никакая другая религия.

– Тогда что же это – всего лишь школа? Но ни одна школа не служит жизненной основой для людей. А когда ты говоришь о евреях и их вере, я чувствую себя преступником. Но поверь мне, Беренис, я не хотел, чтобы Храм сгорел. Я старался сберечь его, но он все равно вспыхнул. От чьих рук, римлян или зелотов, мне не известно. Но Храм сгорел, и Яхве мертв. Видимый или невидимый, но Он умер, и Его Храма больше не существует. Итак, что вы имеете в виду, когда называете себя евреями? Когда говорите, что вам не нужна никакая другая религия? Всем людям нужны боги.

– Возможно. Хотя наш Бог никогда не жил в Храме в том смысле, который вы вкладываете в эти слова.

– Вы поддерживали Храм.

– Да. Потому что это было древнее сооружение, а мы очень древний народ.

– А кем был Гиллель? Одним из ваших пророков?

– Нет. Просто человеком. Учителем. То, что мы называем ребби.

– Чему он учил?

– Ах! – Беренис улыбнулась. – Всему и многому. Римлянину это должно быть известно.

– Как же ты хороша, когда улыбаешься! – произнес Тит. – В твоем облике, в каждом движении я вижу красоту, как будто сущность твоего бытия заключается в том, чтобы создавать ее. А когда ты улыбаешься…

– Ты научился говорить комплименты.

– Не потому, что имел богатую практику, поверь мне, – раздраженно ответил Тит.

– Ах, почему это тебя так раздражает, Тит Флавий? Такую великую и облеченную властью личность, к тому же молодого и приятного на внешность человека, и тебя раздражает, когда пожилая еврейка подозревает тебя в восхищении женщинами и любви к ним?

– Пожилая еврейка? Именно такой ты видишь себя, Беренис?

– Нет, – призналась она. – Это поза. Я смотрела на себя в зеркало сегодня. Видела лицо и тело. Мой возраст при мне, хотя и не на лице…

– Ты всегда отвечаешь правдиво, – заметил Тит.

– Ты спрашивал, чему мы учим. Этому и учим.

– А чему еще?

– Любить ближнего своего как самого себя.

– Да, да, – согласился Тит. – Я это слышал. Слышал в Риме и в других местах. И эти слова исключительно убедительно звучат в этом мире глупости, поэтому и распространены.

– В таком случае моя вера – глупость?

– Нет, нет. Я не то хотел сказать, ты ведь знаешь, Беренис. Я просто думаю, что все это неосуществимо. Ваш дом Гиллеля может выжить в мире, где римляне поддерживают закон, порядок, уважение и стабильность, а не благодаря любви к ближнему.

– Мы можем спорить вечно, Тит Флавий.

– Да. Я тоже так думаю. И ваше кредо – не воевать никогда?

– Наше кредо заключается в том, чтобы не иметь жестких правил. Мы не орден, из которого изгоняются люди. Мы стараемся учить людей вести себя цивилизованно, не знаю, как выразить это по-другому. Одни из нас не способны убить ни при каких обстоятельствах. Другие думают иначе. Лично я…

– Ты женщина, Беренис, поэтому здесь у тебя не должно быть проблем.

– Не должно? Но тем не менее однажды я лишила жизни двух человек. С легкостью и с таким же чувством раскаяния, с каким ты задуваешь свечу. Рассказать? Многие годы я не касалась этих событий прошлого.

– Только если тебе этого хочется…

– Не знаю, почему я должна этого хотеть. Скорее мне хочется, чтобы ты понял меня, нас, наши пути; понял этот сельский дом в долине, что он сам по себе значит, что значит для таких людей, как мы, которые только что наблюдали гибель нашего города, гибель нашего Храма. Мы помним, как плакал Исайя и говорил: «Если я забуду это, о Сион, пусть отсохнет моя правая рука». Теперь мы все плачем, так как что-то важное уже прошло. У меня был дворец на горе Сион. Каждое утро я просыпалась до зари, одевалась и спешила на площадь, чтобы увидеть восход солнца над Иерусалимом, увидеть, как Священный Храм становится золотым, взглянуть вниз на чудесные тени холмов Иудеи, на этот пылающий контраст черного и желтого. И все мое существо трепетало от радости, ибо я была частью этого древнего и святого города, всего его величественного благородства и захватывающей дух красоты. Теперь ничего этого нет, возможно, ушло навсегда. Не по твоей вине, Тит Флавий, но и ты, и я повинны в гибели города. Что еще остается евреям, кроме этого поместья, которое мы зовем домом Гиллеля? Теперь он для нас все: наш Храм, наш путь и наша надежда. Ты меня понимаешь?

– Стараюсь, – кивнул Тит.

– Иногда я задаюсь вопросами, насколько я понимаю те или иные вещи, кто я и что я. И тогда я разговариваю так, как сейчас, потому что не очень часто мне попадаются собеседники, с которыми возникает желание поговорить откровенно. Много лет тому назад по распоряжению императора Клавдия был убит мой отец. Император считал, и не без оснований, что отец вынашивал против него замыслы. Мой брат Агриппа и я знали, кто убил отца, тем не менее подобрали одного незадачливого жреца, которого оба недолюбливали, и приговорили его к смерти за не совершенное им преступление. Затем, несколькими неделями позднее, один из солдат попытался заняться со мной любовью. Бедный мальчик, он был влюблен в меня и совершил глупость, когда не сдержал своих чувств и коснулся августейшей особы. Он больше ничего не сделал, только прикоснулся ко мне, но я приказала запороть его до смерти. Это определило мою жизнь, в этом заключается начало начал и мораль дома Ирода, где воспитывались Агриппа и я. Я помню ту атмосферу: ужасная скука и подавленность, озлобленность, безнадежность и полнейшая пустота жизни, лишенной любви. Этим отличалась вся история Иродов и, вероятно, Юлианов тоже. Не было цели, ради которой стоило жить. Сутью существования этих домов стало медленное умирание. Ты понимаешь, что я хочу сказать, Тит Флавий?

– Мне кажется, да, хотя и не совсем. Скажи, Беренис, что в таком случае дал тебе дом Гиллеля?

– Жизнь.

– Все мы живем.

– Ощущение радости жизни – вот в чем преимущество нашего существования по Гиллелю.

– При моем отце императоре, – задумчиво произнес Тит, – единственной радостью этой жизни для меня стало видеть тебя.

– Ах нет! Есть же еще и многое другое.

– Ты счастлива сейчас? – спросил ее Тит.

– Счастлива? Странный вопрос. В нескольких шагах отсюда похоронен мой муж, ты знаешь, как он умер. Наш священный город в руинах, мой народ рыдает…

– Ты не рыдаешь. И в доме Гиллеля я не видел плачущих людей.

– Мы учим любви, а не скорби.

– А ты любишь? Сейчас?

– Да, – ответила Беренис.

– Кого?

– Многих, тех, кто живет на земле, и тех, кого со мной нет. Очень многих. Когда этому научишься, жить становится лучше и немного легче.

– А меня ты любишь? – последовал прямой вопрос.

– Не знаю. Приходится каждый раз вспоминать, что именно Тит разрушил Иерусалим. Что еще можно сказать?

Беренис повернулсь к Титу, протянула руку, коснулась его лица. Рука тут же опустилсь. Тит не двинулся.

– Ты такой нежный, – прошептала Беренис. – Я молилась Всемогущему, чтобы Он помог мне узнать больше о тебе.

– Быть может, он услышал твою молитву.

Они стояли на вершине холма, возвышающегося над поместьем, на маленьком кладбище, где упокоился Симеон. Беренис разглядывала влюбленного в нее римлянина. Он казался смущенным. Тит взглянул на могилу ее бывшего мужа и спросил, что за человек был Симеон.

– Высокий и медлительный. Он медленно говорил и двигался медленно. Его надо было знать, иначе он казался туповатым. Но он был добрым и нежным, как и ты. Хотя совсем не похож на тебя – не мог командовать, помоги ему Боже. Он бы не овладел Иерусалимом. Будь он на твоем месте, он оставил бы его.

– Но тогда бы он был римлянином, – констатировал Тит. – Будь на моем месте, он бы и думал как я. Но почему они убили его, Беренис?

– Я ждала этого вопроса, Тит Флавий, – произнесла Беренис. – Ты хочешь сделать мне больно?

– Нет, нет, я не могу причинить тебе вред. Однако и добро для тебя сделать нелегко. Сначала мне предстоит понять тебя, а тебе – меня. Ты знаешь, почему они убили его?

Беренис кивнула, слезы заливали ее глаза, несмотря на все попытки оставаться холодной и объективной.

– Я знаю, почему они убили его. Он устал от смерти. Слишком быстро устал. Как я уговаривала его не оставаться в Иерусалиме! Но в нем заговорила гордость. За всю жизнь его гордость так никогда не проявлялась. Ведь он был простолюдином, обычным человеком, тем, кого мы называем израелитами. Израелит – значит выходец из общей массы, без благородного происхождения или знатной родословной.

– С флавианцами та же картина: ни благородных предков или родословной, выходцы из ниоткуда.

– Итак, в нем заговорила гордость, а гордость – это болезнь. Он ввязался в мужскую игру, игру на смерть. Мой народ, мой город, моя земля, моя гордость, моя храбрость – все это слова войны, слова паршивой гордыни, которые утопили мой народ на тысячу лет в крови. На какое-то время он забыл Гиллеля, а когда вспомнил, было уже поздно. Поскольку для сикариев смерть – это жизнь и они не различают эти два понятия, они и убили Симеона с его другом и всеми, кого я знала и любила в Иерусалиме. Все мои знакомые в Иерусалиме убиты. Мы все еще оплакиваем их. Почему? Ты пришлый среди нас, ответь мне, почему?

– Мы сами в чем-то сикарии, мне думается. – Тит пожал плечами.

– Знаешь, они гордятся своими латинскими именами, – сказала Беренис. – Все остальное римское, кроме имен, они ненавидят. Люди ножа. Они отождествляют себя с ним. До войны мы проводили массовые собрания, сходы в Иерусалиме для решения важных вопросов. Так вот, в толпе шныряли сикарии, и тот, кто высказывался против их мнения, тут же чувствовал за спиной нож. После окончания схода на земле оставались сорок – пятьдесят убитых. Из-за этого мы теперь больше не проводим сходов. Мы выбрали верховного жреца, но, если сикарии с ним не согласны, они убьют любого жреца. Убийство стало их единственным аргументом в споре, потому что они почувствовали себя воплощением гласа Божьего. Сикарии считали себя святейшими из святых, самыми ортодоксальными из ортодоксов. Никто столько не молился, сколько они. Никто так тщательно не следовал самой мелочи Закона. Никто не был более набожным и праведным. Настолько праведными, что они взяли на себя право решать, кому жить, а кому умереть. – Беренис заплакала. Она больше не сдерживала себя, как не сдерживала и слова, идущие от души. – Видишь ли, мой господин, Тит Флавий, я всегда говорю правду, если говорю вообще. Откровенно говоря, этот город должен был исчезнуть. Часть меня умерла вместе с ним, и я буду оплакивать его все мои оставшиеся дни. Но мне не хотелось бы, чтобы все произошло как-то по-другому. Бог хочет того, чтобы мы не брали больше в руки меч. Пусть другие нации убивают и умирают. Я думаю, мы, евреи, воевать больше не будем.

– Боюсь, моя дорогая Беренис, вам еще придется повоевать, – возразил Тит. – Никто в мире не отваживается жить без меча.

Они поднялись еще выше, где росли кедры, и сели в тени на пряно пахнущий ковер из опавшей хвои под деревьми. Прохладный ветер с запада ласкал их тела.

– Прекрасные здесь места, – произнес Тит, – красивые, древние. Таких деревьев нет нигде на свете.

– Они очень старые, старые, как мир. Наши легенды гласят, что эти деревья посажены руками Бога. Греки считают, что это глупость, но мне нравится такая легенда. Для нас эти деревья святы, из них мой прадед построил Храм.

– Да. Они пылали как факел, – кивнул Тит.

– Дерево легко горит и приятно пахнет. А если тебе так нравится наша земля, Тит, то почему бы тебе не остаться здесь навсегда?

– Ты меня просишь?

– Да, прошу.

Он повернулся на живот, вытянул ногу, подпер щеки руками и пристально посмотрел на нее.

– Но как бы я ни просила, – продолжала Беренис, – мне не удастся удержать тебя здесь…

– Беренис, – произнес Тит, – ты похожа на эти места, с твоими странными зелеными глазами, с волосами цвета кедра, длинноногая, как деревянные скульптуры, на которых молятся греки. Я бы жизнь отдал, чтобы остаться здесь. Однако я – сын Веспасиана, и, расстанься я с жизнью во исполнение твоей просьбы, мое тело все равно вернут в Рим.

– Ты любишь его?

– Моего отца?

– Мой отец был царем. Я никогда его не любила.

– Я научился любить Веспасиана, когда он еще не был правителем. Он был для меня все. И мать, и отец, и нянька, и учитель. Такой простой человек, очень простой. Отец вышел из бедных, невыдающихся людей. Он относился к тем римлянам, которых никогда не посылали за моря править вассалами. Нет. Мы посылаем в свои владения самые отбросы, тех, кто лжет, интригует, даже убивает ради поста прокуратора или проконсула, потому что это самый короткий путь к богатству. А жажда богатства, денег, денег и снова денег – настоящая болезнь Рима. Она станет когда-нибудь причиной его гибели. Тем не менее мой отец никогда не страдал этой болезнью и учил меня совсем другим вещам.

– Каким, Тит Флавий? – спросила Беренис.

– Оценивать мужчину. Или женщину. Смотреть на такую женщину, как ты, и видеть, чего она стоит. Поверь мне, Беренис, я никогда не смотрел на женщину так, как смотрю сейчас. В одном мы с тобой одинаковы. Я тоже не лгу. Не потому, что я последователь Гиллеля, а потому, что так меня воспитали. И я признаюсь: ты единственная женщина в моей жизни. Да, у меня были женщины, я изводил себя развратом и пьянством. Этого от меня следовало ожидать, но я не любил так, как мужчина должен любить женщину. Я ждал, ждал в полной уверенности, что найду свой идеал. Именно поэтому, когда я увидел тебя, то сразу все понял. Я тебя люблю, Беренис. Люблю настолько сильно, насколько мужчина может любить женщину. Ты на двенадцать лет старше меня. Так оно и есть. Я не закрываю на это глаза. Но это ничего не меняет. Двадцать, тридцать лет – и все равно ничего не меняет. В тебе воплотилось все, что я желал бы видеть в женщине, в самой красивой, самой мудрой, как ни в ком другом. Другой для меня не будет. К тому же я не настолько глуп, чтобы не заметить, что ненависти ко мне ты не испытываешь, скорее наоборот, смотришь с известным интересом, с добрым чувством. Признай это!

– Признаю, Тит Флавий.

– Я не давлю на тебя. Боги свидетели, не давлю. Пусть сначала заживут раны, прошло еще слишком мало времени. Терпения мне не занимать.

– Терпение, терпение, ты считаешь, что время когда-то остановится? Чего ты ждешь?

– Твоей любви.

– Пока я состарюсь и высохну? Я уже бесплодна. Как говорят здесь старые жены, чрево мое проклято. Как проклят весь дом Ирода. Не осталось больше семян. Только мой брат и я сама. Мы скоро состаримся и потом исчезнем навсегда. Чего ты собираешься дожидаться, Тит Флавий?

– Своей судьбы. Мне не уйти от нее, как не уйти от смерти, которая ждет меня где-то на моем пути.

– Ах, все это римская болтовня. Мы, евреи, не верим в такую судьбу. Когда Бог спускает человека на землю, он дает ему полную свободу. Мы сами определяем свой путь, да и смерть чаще всего тоже сами. Ты еще слишком молод, полон жизненной энергии. Придет день, станешь императором, и тебе нужны дети, плоть от твоей плоти…

– Беренис, – оборвал ее Тит. Она замолкла и посмотрела на него. – Беренис, позволь мне самому решать, какой станет моя судьба. Я не мальчик. Мне подчиняется армия в восемьдесят тысяч человек только здесь, в Палестине, а как легату моего отца – вообще полмира. Огромный флот или большая армия начнут действовать по одному только моему слову или оттиску моей печати. Мне принадлежит власть над жизнью и смертью миллионов людей. Я посылал своих солдат сражаться и видел, как великие нации и большие города падали ниц под моими ударами. Ясное дело, я хвастаюсь сейчас самым отвратительным образом. Но я знаю, чего хочу и что мне нужно, и отдаю отчет в своих действиях. Прошло три года, как я впервые увидел тебя, и за все это время ничего не произошло такого, что могло бы изменить мое мнение о тебе. Ты самая красивая и мудрая женщина. Я тебя люблю. И я терпеливый, потому что люблю глубоко, очень глубоко.

Он говорил по-латыни очень правильно, как человек, познавший в совершенстве ораторское искусство, но в то же время оставался жертвой своего голоса и его силы. Одновременно в его глазах застыло что-то еще, что-то умоляющее. И это тронуло Беренис, несмотря на всю ее решимость не поддаваться своему чувству. Тит подошел поближе и слегка погладил ее по лицу. Она покачала головой. Затем он нежно поцеловал ее. Беренис видела, что его всего трясет и он с трудом сдерживает себя, поэтому отстранилась и встала. Тит тоже поднялся и долго смотрел ей в лицо, затем обнял. Она не сопротивлялась, однако не проявила ни страсти, ни желания. Вместе с тем его мускулистое тело, его запах мужчины, который она совсем забыла, и сила его объятий – все это вместе возымело свое действие. И тем не менее она все-таки высвободилась из его рук и отошла в сторону.

– Когда заживут раны, – произнес Тит.

Беренис срочно вызвали в Кесарию. Гидеон Бенгармиш и Якобар Хакоген умоляли ее приехать и привезти с собой все драгоценности и все золото, которое она только сможет собрать. Срочность, как оказалось, была вызвана дешевым и грязным шантажом. Два сирийских и три египетских посредника в работорговле, имевших долю в восемь тысяч еврейских пленников, в основном девственниц в возрасте от шести до тринадцати лет, воспользовались слухами о создающемся еврейском синдикате. Эти слухи подкреплялись запретом Тита убивать рабов. Теперь они объявили, что собираются отправить рабов пешком по северному берегу Синая в Александрию. Предстоял трудный и длинный путь, который будет стоить многих жизней, даже если рабов станут хорошо кормить и среди них не будет больных и слабых. Однако эти пять посредников потратили все деньги, закупая рабов, и прокормить их смогут только за счет продажи части из них. Однако покупатели не находились. Всем стало известно об огромном количестве рабов-евреев, предложенных к продаже. Знали и то, что Тит отказал в просьбе уменьшить их число, чтобы удерживать цены на высоком уровне. Посредники и покупатели со всего мира съехались на основные рынки рабов в Анатолию, Грецию, Палестину и Египет, хотя торги еще не начинались. Все ждали падения цен, так как рабов должны были выставить на рынок по бросовым ценам. Нетерпеливая пятерка разработала свой коварный план. Их разговоры передавались от одного к другому и в конце концов дошли до Бенгармиша, который все еще держал склады в Кесарии. Посредники так и заявили ему:

– Либо ты покупаешь у нас восемь тысяч рабов, либо мы уморим их голодом во время перехода. Ждать не будем.

В Кесарии не оставалось ни одного еврея, с кем можно было бы оценить обстановку, проанализировать мотивы посредников и весомость их угрозы. В грандиозной резне пять лет назад в Кесарии погибли все евреи. Она стала городом, который евреи ненавидели, избегали и считали проклятым. Братья Филипп и Кадмий Баргора Хакоген, два очень богатых александрийских еврея, занимавшихся китайским жадеитом и практически державших монополию на него, приехали для переговоров с банкиром Якобаром по поводу займов. Они были знакомы с посредниками, точнее, с египетской троицей, как отталкивающими и отъявленными негодяями, готовыми на все ради денег, и убедили Якобара и других обратить на них серьезное внимание. Посредники назначили цену в тысячу сестерций за рабыню на том основании, что молодые девственницы пользуются большим спросом. Цена в восемь миллионов сестерций на первый взгляд казалась невероятной, но соглашение все-таки было заключено, и пять посредников в торговле рабами сразу стали богачами. Братья Филипп и Кадмий продали весь жадеит, который был в их распоряжении, а Якобар внес всю наличность займа, которую он получил от сделки с ним.

Бенгармиш лично собрал миллион сестерций, и все равно им пришлось обратиться за помощью к Беренис. На складе Бенгармиша, где они встретились, она открыла шкатулку, чтобы показать жемчуг, бриллианты и рубины общей стоимостью в три с половиной миллиона сестерций. При ней также был кредитный запрос ее брата Агриппы.

Но все равно денег до оговоренной суммы не хватало. Поэтому Беренис отправилась на корабле в Александрию с Якобаром и братьями Баргора, чтобы собрать недостающую часть. Тем временем дети-рабы группами переправлялись в Галилею.

Все дома и находящиеся на берегу озера дворцы Беренис использовались для приема рабов. Здесь их откармливали, лечили и отсюда отправляли в другие города, в Грецию, Италию, Северную Африку, туда, где еврейские сообщества были достаточно многочисленны, чтобы принять бывших рабов и вернуть их к деятельной жизни. Это была трудная и широкомасштабная работа, часто негибкая, внешне безнадежная, но не останавливающаяся ни на минуту, несмотря на недостаток продовольствия, растущее недовольство галилейских евреев по отношению к евреям Иудеи, продолжающиеся недоразумения, склоки и ненависть среди еврейских пленных, как свободных, так и рабов. Зелоты продолжали бороться против приверженцев дома Гиллеля, а сикарии вообще против всех.

В галере на пути из Кесарии в Александрию Беренис расслабилась, часами лежала на диване под навесом и наслаждалась вниманием и беседами трех говорливых мужчин: двух купцов из Александрии и банкира Якобара Хакогена. Габо, постаревшая, еще более раздражительная, страдающая морской болезнью, заявила Беренис, что не доверяет евреям, живущим за пределами Израиля. По какому праву они вообще считают себя евреями? Тем не менее она подкрадывалась поближе, чтобы послушать рассказы Филиппа Баргоры о невероятных приключениях во время его путешествий вокруг света в страну людей с раскосыми глазами и желтой кожей, где тысяча обнесенных стенами городов и где армии на слонах воюют друг с другом. Он мешал правду с выдумкой, но все равно очаровал Беренис, а умные и занимательные беседы с тремя ее попутчиками скрасили и оживили их путешествие. Беренис не заметила, как пролетело время: стремительная каботажная галера уже входила в доки Александрии.

Так все начиналось. Долгое время Беренис не знала покоя. В Александрии ее догнало послание Тита, отправленное им скоростной галерой, в котором он писал:

«Так вот, моя любимая Беренис, получается, что я больше не могу откладывать свое возвращение в Рим. Мой ум полон тобой, как и сердце. И в том, что я, имеющий право на все остальное, что только может предоставить наш мир человеку, не могу взять тебя с собой, – для меня урок смирения, ставшего привычкой, которую я никогда не считал благом. Тем не менее я обещал быть терпеливым. Мы с тобой – оба личности, моя любимая, очень сильные и полные желаний личности, и нам еще многое предстоит в жизни. Я знаю, чем ты сейчас занята. Заверяю тебя, что я не собираюсь много праздновать и предаваться развлечениям. Изысканный свет в Риме уже смотрит на флавианцев как на суровых и вдумчивых правителей, не склонных плясать при первых звуках труб.

Опасаюсь, что не смогу поколебать сложившуюся репутацию. Я буду думать о тебе и отправлять послания тебе во все уголки света, где смогу тебя застать. А если тебе вздумается послать мне слово с поздравлениями или по еще какому-нибудь поводу, я принесу жертву всем известным богам, в том числе и вашему злому Яхве, у которого так мало оснований одаривать меня своими благами.

По-прежнему тебя люблю. Мои наилучшие пожелания и заверения в готовности всегда служить тебе».

В Александрии Беренис встретилась с самыми влиятельными евреями города. Когда она всматривалась в лица присутствующих, то подумала, что бы они сказали, узнав, насколько ее мысли заняты неким римлянином, по возрасту годящимся ей в сыновья. Что бы они подумали о ней в таком случае? Хотя по-настоящему ее это мало волновало. Для Беренис не имело значения, что о ней думают другие люди. Алабарх умер. Филипп умер. Быть может, и Беренис, та, что когда-то давным-давно приезжала в Египет, тоже умерла?

– Итак, мы считаем, – обратилась она к присутствующим, – что освобождением от грехов станет для нас возрождение из пепла Иерусалима не мертвых, а живых…

В поведении александрийских евреев чувствовалась напряженность, усталость и враждебность. Они уже не были той направляющей и движущей силой города, как прежде. Александрия больше не их город. Круглые сутки они жили в окружении враждебно настроенного населения. Старший среди них алабарх Каспер Шамо Хакоген заявил Беренис и Якобару:

– В чем заключается наш долг перед Иерусалимом? Что случилось в Иерусалиме? Бунт, повлекший гибель многих и многих евреев, потерю нашего имущества в пожарах, грабежах и разрушениях на миллионы сестерций. Из-за Иерусалима язычники посходили с ума и до сих пор не вернулись к здравому смыслу. Чем был Иерусалим? Следует ли нам оплакивать такое чудовище, как Баргиора? А ведь его уже возвели в ранг героя! Что ж нам теперь, скорбеть по нему и его сикариям?

– Нет, – с откровенной простотой возразила Беренис, – не этого мы просим. Хотя, если вам хочется его оплакивать, я буду рыдать вместе с вами. Он убил моего мужа, Владыку. И все равно я буду оплакивать его. Потому что мы сами вскормили его. Мы, евреи, сделали его таким, каким он стал, но все же Бог возложил на нас обязанность совершить что-то более удачное. Мне бы хотелось, чтобы вы пролили слезы по кому-то другому. Например, пожалели восемь тысяч рабов, большинство из которых маленькие девочки. Их мы должны выкупить у смерти в кратчайший срок. Кратчайший…

Затем она изложила создавшуюся обстановку.

– Восемь миллионов сестерций – это безумие, – заявил один из присутствующих.

– Легенды о богатстве евреев в Александрии – в прошлом, – настаивал алабарх.

– Такова была воля Бога, чтобы Иерусалим пал, – добавил третий.

– Нам известно, что происходило за городскими стенами, – предупредил четвертый.

– Помоги мне Боже! Мне стыдно за то, что я александриец! – воскликнул Кадмий Баргора. – Я-то вас всех знаю! Лгите царице, если вам так нужно, но не мне. Я знаю тебя, тебя, тебя, тебя и тебя. – Он указал пальцем на каждого. – Речь идет о жизни и смерти! Вы что, хотите установить цену человеческой жизни? Ее муж был внуком Гиллеля. Гиллеля! Говорят, когда Гиллель умер, по Александрии текла река слез. Получается, все слезы выплаканы? Ни слезинки не осталось?

Деньги для окончательного выкупа детей в Александрии нашлись. Однако начатую игру надо было продолжать. Теперь проблема возникла в Антакии. Оттуда Беренис переехала на Родос, где были выкуплены восемнадцать тысяч евреев-рабов. Обещанные три месяца подходили к концу, и она написала Титу в Рим. Как потом оказалось, это письмо до него не дошло. На Родосе к Беренис присоединился Анат Берадин. Он привез сообщение, что пленных евреев начали убивать в Саламесе и морить голодом в Тире. Евреи Родоса собрали четыре с половиной миллиона сестерций, и все равно их не хватало. Берадин заложил банкирам четыре тонны шерсти и двенадцать тысяч овец в Анатолии в обмен на еще три миллиона сестерций. Им же он перезаложил свои золотые запасы в различных городах. Беренис поняла, что Берадин разорен. Когда она заговорила с ним об этом, он пожал плечами:

– Мне семьдесят три года, Беренис. Моя игра сыграна. Ты слышала старую легенду о том, что Ангел Смерти предупреждает человека за семь месяцев до смерти…

Его предчувствие оправдалось, год еще не закончился, а до Беренис дошло известие о смерти старого банкира. Однако сейчас у нее было такое ощущение, будто она строит дамбу из песка на берегу моря и мечется вдоль нее, пытаясь голыми руками уберечь ее от размывания волнами. Ей казалось, что весь мир осведомлен об очередном безумии евреев. Сначала они спровоцировали убийственную для себя войну с Римом, а теперь пытаются выкупить из рабства целый народ. С Якобом Хакогеном она ездила в Афины, где один богатый греческий работорговец сказал им:

– У вас, евреев, все эти дела с рабством и свободой постоянно крутятся в сознании. Все, что вы делаете, вызывает у вас воспоминание о том, что ваш Яхве освободил еврейский народ от рабства в Египте. Вы не первые, кто потерпел военное поражение. Когда Рим сломал хребет Греции, римляне только за неделю захватили и сделали рабами четверть миллиона человек, из них половину перебили. Так устроен мир, что всегда рядом жизнь и смерть, война и мир, свобода и рабство. В этом содержание бытия, и вы должны согласиться с этим. Послушайте меня. Я – богатый человек и не нуждаюсь в деньгах. Позвольте вам сказать, что все в Афинах и во всех богатых городах, если моя догадка правильна, смеются над евреями. Ни для кого уже не секрет, что открылась возможность быстро разбогатеть. Просто нужно завладеть дюжиной рабов, а богатые евреи заплатят столько, сколько запросишь, любую цену. Сумасшествие! Кто они, эти рабы-евреи? Убийцы! Отбросы Иудеи! На что они годятся? Кто купит сикария? Этот мир прогнил до основания, однако купить себе убийцу не каждому по плечу, даже если есть возможность поторговаться. Если вы хотя бы месяц не будете вмешиваться в работорговлю, мы вычистим взрослых мужчин, а потом можете покупать своих детей и женщин по честной цене.

Со своей точки зрения, решила Беренис, при его видении мира и складе мышления, грек был не так уж и не прав. Окруженная плотным кольцом закованных в железо стражей, она посетила один из афинских лагерей, где содержались пленные мужчины. Полуголодные, завшивленные бородатые солдаты-евреи смотрели на нее с немой ненавистью и плевали с проклятиями на землю, куда ступали ее ноги. Беренис такое отношение не смутило. Но когда Якобар смог собрать вместе в Афинах зажиточных евреев из Никополиса, Коринфа, из самих Афин, а также несколько благородных спартанцев (которые мнили себя в некоторой мере евреями по вековечному кровному братству), она плакала, взывая к присутствующим. Никодим Каст, спартанец, владелец нескольких относительно крупных оливковых рощ в Аркадии, заявил, что он ни в коей мере не оспаривает благородных намерений царицы Калки, однако они не могут продолжать начатое дело с прежним безрассудством, поскольку трудно ожидать, что зажиточные люди согласятся на саморазорение ради пленных евреев. Даже в Спарте, напомнил он Беренис, сикарии вызывают отвращение и ужас. И настолько кошмарными были рассказы о междуусобной войне в Иерусалиме до вмешательства римлян и терроре, чинимом сикариями, что большинство людей не были расположены поддерживать этих пленников. Слишком многие считали, что их нынешнее положение стало справедливым наказанием.

– Я здесь не для того, чтобы вести дебаты о поисках богословской истины, – возразила Беренис, – и не для определения степени вины. Наша задача – спасти столько пленников, сколько будет возможно.

– Именно, – кивнул Каст. – Хотя Афины трудно назвать тем местом, где этим предприятием можно заниматься с такой решительностью. Основные еврейские богатства сосредоточены в Риме, как все мы знаем. Но и этого мало. Нам нужна поддержка либо императора, либо его сына Тита. В противном случае большинство рабов будет убито до того, как мы соберем половину необходимых денег. Мне думается, царица Беренис, нам следует обратиться к Риму.

Мелек-ак был фольклорным героем семитских племен, проживавших на побережье Палестины. На заре времен, как гласит предание, проникся страстью к женщине и, увидев Тирос – дочь матери-бога – гуляющую по берегу моря, погнался за ней. Никогда раньше не удавалось ему настичь быстроногую Тирос, но на этот раз внимание нимфы привлекла собака с красной мордой. И это стоило ей девственности. Тирос оказалась мудрой девицей (уже не девицей, но все равно мудрой), она обольстила мускулистого полубога, который ее изнасиловал, и потребовала от него в обмен на ее непорочность подарить ей плащ такого же пурпурного цвета, как и краска на морде собаки. Торг был честен, решила нимфа, так как из-за необычности оттенка краски, в которой была вымазана собака, она лишилась того, что женщины исповедуют как великую ценность, но от чего с такой охотой готовы отказаться. Услышав требование нимфы, Мелек-ак, никогда не отличавшийся умом, проявил редкий дар дедуктивного мышления и обнаружил, что пурпурный цвет исходит от моллюсков, которыми питалась пресловутая собака. Этих моллюсков называют окаймленными или игольчатыми мурексами. С этого момента ведет отсчет одна из основных промысловых монополий евреев и финикийцев. Тысячу лет назад казалось, что запасы мурекса на палестинском побережье неисчерпаемы. От одного моллюска добывалось всего лишь несколько капель драгоценной жидкости, бесцветной в его теле, но становящейся пурпурной под действием солнечных лучей. Однако колонии мурекса были такими огромными, что никто даже вообразить не мог, что они когда-либо будут исчерпаны. Не только сам царь Соломон носил пурпурные одежды, он одел в пурпур своих женщин, стены его дворца были задрапированы пурпурной материей. Еврейские караваны перевозили рулоны хлопка и полотна, окрашенных в пурпурный цвет, даже в самые отдаленные города Индии и Пенджаба. Финикийские галеры доставляли пурпурную одежду во все уголки известного в то время света. Финикийско-еврейская сеть посредников и красильщиков, торговавших ценным мурексом, покрыла весь бассейн Средиземного моря. И вдруг оказалось, что плантации моллюсков на палестинском побережье стремительно сокращаются и исчезают. Евреи и финикийцы объединили усилия и начали тщательное обследование морского побережья по всему миру. Была исследована каждая миля на испанском побережье, все атлантическое побережье Африки на тысячу миль. Все искали этого моллюска, ставшего дороже золота. Чем реже встречался мурекс, тем выше росла его цена.

Тем временем политическое и военное господство в мире переходило Риму, и Рим выбрал пурпурный цвет в качестве символа своей власти и величия. Первое время пурпурная тога была там обычной одеждой. Евреи начали осваивать этот город и перевозить сюда чаны для крашения материи. Рим превратился в мировой центр окрашивания ткани. Но затем, по мере того, как пурпур становилось все труднее добывать, тоги заменили пурпурной лентой. В конце концов Август запретил кому бы то ни было, кроме членов своего дома, носить пурпурные одежды и предупредил евреев, контролирующих пурпурное производство, чтобы они не продавали свою продукцию нигде в мире, кроме Рима, где реализовывали бы ее только агентам императорского дома.

От этой легенды началась история рода и богатства дома Ба́роны, куда Беренис отправилась в качестве гостя по приглашению главы дома Давида Ба́рона. Этот маленький мягкий седовласый еврей, обходительный, благочестивый последователь Гиллеля, которого называли Иудей Пурпур, был, возможно, самым богатым человеком в мире. На протяжении пяти веков его семья держала за собой лидерство в разработке мурекса. Он владел не только собственными красильными фабриками в Риме, но имел также одиннадцать плантаций на Африканском побережье, где выращивался ценный моллюск. То, что Беренис обратится к нему, – понятно. Ясно было и то, что он станет просить ее остановиться в его доме. А он владел большим городским домом на окраине еврейского квартала. Здесь Беренис отвели отдельные апартаменты из нескольких комнат. Хотя Ба́рона являлся одним из очень немногих евреев, обладавших римским гражданством, тем не менее по натуре он был очень простым и честным человеком, к тому же польщенным честью принимать у себя Беренис. Много лет прошло с тех пор, как она в последний раз посещала Рим, и с тех пор стала своего рода легендой как для евреев, так и для лиц другой национальности. Ее изумительная красота, внешне не подверженная разрушительному действию времени, ее странные поразительные зеленые глаза и рыжие волосы, не тронутые до сих пор сединой, стали предметом любопытства и обсуждения с того самого момента, когда она сошла с греческой галеры, доставившей ее в Остию. Все это, а также количество слуг и багажа, выделяли ее как важную и богатую особу. Еще до того, как она добралась до дома Ба́рона, весь город уже гудел, узнав, что Беренис, царица Калки и царевна древних домов Ирода и Маттафея, прибыла в Рим и остановилась в доме еврейского богача Давида Ба́роны.

Барона проявил чуткость и обменялся с гостьей самыми необходимыми в обществе любезностями, кратко пожелал мира и покоя, предствил свою жену, престарелую мать и пятерых детей, трое из которых были женаты. Все одиннадцать внуков стояли поодаль с широко распахнутыми глазами и открытыми безмолвными ртами, уставившись на очень высокую, безмерно красивую женщину, чья родословная, как им рассказали, простиралась до Иуды Маккавея и его отца, потом спускалась к великому царю Давиду и от Давида шла в глубь времен, к всемогущему жрецу и чудотворцу Аарону, брату Моисея. Этим детям не нужны были генеалогические подтверждения, они и так смотрели на Беренис как живое свидетельство и воплощение богоизбранности Израиля.

– О делах поговорим завтра, Беренис Бесагриппа, – произнес пожилой человек, глава дома. – А сегодня отдохни в своих комнатах. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еду и напитки. Позволю себе вольность, моя дорогая, некоторую вольность в обращении, поскольку я значительно старше тебя. Никогда даже представить себе не мог, что мой дом будет благословен твоим присутствием. Я счастлив и вознагражден.

При всей своей усталости Беренис была тронута до слез, когда старик поцеловал ее руку. Он сам проводил царицу в ее комнаты.

– Я знаю, зачем ты здесь, – сказал ей Ба́рона, – поэтому назавтра пригласил нужных людей. Я тебя не подведу.

Апартаменты Беренис были поистине огромны, впрочем, как и сам дом. Даже очень зажиточные римляне старались над своими домами надстроить четыре или пять этажей для сдачи комнат в аренду. Ба́рона был одним из немногих, кто содержал огромный многоэтажный особняк исключительно для своей семьи, что казалось своего рода излишеством. Римляне с завистью смотрели на этот дом как на свидетельство неисчислимых богатств евреев. В сравнении с предоставленными Беренис комнатами ее собственный дом в Галилее выглядел почти аскетичным. Здесь был отдельный бассейн с прозрачной водой – для купания или просто созерцания, с колоннадой вокруг него, отдельная гостиная с потолком в двенадцать футов высотой, три спальни и кабинет для чтения, письма или размышлений. Все обставлено богато и со вкусом.

Пока Беренис медленно обходила свое временное жилище, до нее доносились жалобы Габо на холодную погоду, влажный воздух и удаленность от Галилеи.

– Увижу ли я когда-нибудь снова своих детей? – спросила Габо. – Или мы останемся здесь навсегда? Разумеется, для тебя здесь все прекрасно. А у меня остались дети и внуки. К тому же здесь не услышишь вразумительной речи, только латинскую тарабарщину. Чтоб я сдохла!

На нее не произвело ни малейшего впечатления, когда Беренис напомнила ей, что они находятся не только в самом большом городе мира, но и в центре мирового правительства, культуры и развлечений. Габо продолжала жаловаться и охать. Беренис приняла ванну. Бассейн был наполнен теплой, мягкой водой, слегка ароматизированной, и снабжен водопроводной системой. Можно было отворачивать и заворачивать краны по мере надобности, пропускать воду через смеситель, включать постоянный поток чистой воды и сливать использованную через серебряную маску на дренаже. Облицованный зеленым гранитом с фигурами дельфинов, рыб и морских коньков, бассейн представлял собой чудесное сооружение. Она лежала в нем, поворачиваясь лениво в воде, и думала, что во всей Галилее не было такой ванны. Вспомнив о Галилее, Беренис представила мысленно свое озеро, его теплую, как парное молоко, воду и как в детстве они с братом Агриппой плавали в нем. Воспоминания все еще владели ей, пока Беренис выходила из бассейна, завернувшись в халат. Тут прибежала Габо и, задыхаясь, объявила, что он пришел.

– Кто?

– А кто еще другой, по-твоему? Тит!

– Хорошо, ему придется подождать. Взгляни на меня, посмотри на мои волосы! А этот ужасный халат! Пусть подождет.

– Он не собирается ждать, – послышался голос Тита в дверях ванной. – Прошло ровно четыре года с тех пор, как я впервые увидел тебя, и больше я ждать не хочу.

Он прошел по полу, вымощенному зеленым мрамором, и заключил ее в свои объятия. Она очутилась в широкой колыбели его могучих рук и почувствовала себя ребенком, вернувшимся домой.

Беренис и не мечтала уже, что такое с ней случится снова: молодой мужчина касался ее тела, поглаживал, ласкал, пробуждал, возвращал к жизни и ощущению, что она желанна. При этом ее не оставляло чувство вины, страха и удивления. Да, она снова женщина, самая что ни на есть настоящая, ее тело оживает и наполняется музыкой, огнем и ответным желанием. Блаженство от прикосновения рук, пальцев, губ, языка Тита и постоянная потребность в его любви. Ее ужасало то, что она хочет этого, нуждается в этом и сопротивляется тому, что неизбежно. В пульсирующих конвульсиях радости и муки разрядки все сомнения быстро развеялись.

– Я люблю тебя, – выдохнула она, взывая к Богу не как к свидетелю, а как к своему палачу. – Порази меня Бог и гори моя душа во всех пламенях ада, но я люблю тебя, Тит. Я люблю тебя больше самой жизни.

– Твой Бог накажет тебя за это?

– Мой Бог – злой Бог. – Она заплакала. – А ты пришел в Его землю с мечом и факелом и спалил Его священный город…

– Но ты говорила мне, что ему принадлежат все земли. Я скажу тебе, Беренис…

Но он ничего не сказал, а занялся любовью.

Они лежали рядом, и Тит обводил глазами ее длинные с бронзовой кожей ноги, роскошные бедра, широкие плечи, красивые молодые изгибы тела, удивительные черты ее лица и великолепные шелковые потоки рыжих волос.

– Другой такой женщины нет больше нигде на белом свете. Я буду любить тебя всегда и заботиться о тебе.

Страсть переполняла ее, и Беренис снова и снова заключала в объятия его обнаженное тело. Тит стал для нее и ребенком, и мужчиной, и потребностью, и дыханием жизни и бытия.

Она на некоторое время забылась во сне, затем открыла глаза. Тит был рядом.

Беренис спросила:

– Ты что-то собирался сказать мне, любимый?

– Ах! Дай припомнить. Мы говорили о немилости Бога. Яхве не простит мне, но я дал обет Богу вашего Гиллеля. Придет день, и я стану императором. Я поклялся Ему, что когда этот день наступит, то сделаю весь мир, которым правит Рим, садом справедливости и красоты. Я отплачу Ему за то, что он подарил мне Беренис. Взамен я построю мир, в котором не будет места страху и голоду, в котором человек станет спокойно жить и трудиться, а война останется только страшным воспоминанием. Уверяю тебя, что я это сделаю, потому что, когда ты рядом со мной, я способен на все. На все.

Беренис улыбнулась ему как ребенку. Он и был ее ребенком – ее собственной прекрасной юностью, данной Беренис, чтобы вернуть ее молодость. Тит весь полон юности и силы, и эта юность и сила перельется в нее. А вместе они смогут сделать все, что угодно. Все, что угодно…

Теперь он спал, а Беренис лежала рядом и смотрела на него. Затем уснула и она. Первые лучи зари только-только проникли в ее комнату, когда Тит разбудил ее. И опять его прикосновение пробудило в ней источник жизни и бытия.

Лежа с закрытыми глазами, Беренис слышала его тихий зов.

– Да, – ответила она.

– Скажи.

– Я люблю тебя, Тит Флавий.

– А ты будешь моей женой?

– Если захочешь.

– Разве я всю жизнь не хотел этого?

– Всю жизнь? Слишком долго.

– Только не для нас, благословенная Беренис. Для нас любовь всегда вечна.

– Ты так молод, Тит Флавий. Ты молод, и твой город молод, и народ твой тоже молод.

– Для тебя я буду стар, как время.

– Ах! Что это решит?

– Мне нечего больше решать. У меня есть ты, моя любимая. Поэтому есть все. Жизнь и вечность.

– Ты на самом деле удивительный мужчина, – призналась Беренис. – Я не знаю, чтобы ты когда-нибудь совершал жестокие или необдуманные поступки. Или произносил жестокие слова. Ты самый мягкий человек из всех, кого я знала…

– Тем не менее я остаюсь римлянином, – заметил Тит.

– Да.

– А ты – еврейкой. Разве ваш Гиллель не учил, что у Бога всегда есть умысел и промысел? Получается, что мы – соединившиеся по Его воле – еврейка и римлянин. Но если это правда, что твои родственные корни уходят в глубь веков на три тысячи лет, к началу времен, справедливо ли, что они нашли свой приют в моих объятиях?

– О! Какой эгоизм! Какое самомнение!

– Да! Потому что нам предстоит править целым миром. Ты и я, еврейка и римлянин, соединились наконец ради наступления золотого века человечества. Разве этот несчастный, битый старый мир не заслуживает этого?

– Твои мечты чересчур красивы, чтобы я развеяла их.

– Мои мечты станут непреложными фактами истории. Только не оставляй меня, Беренис. Без тебя я ничто. Клянусь всеми богами, что говорю искренне: без тебя я ничто. Но с твоей поддержкой, твоей любовью, твоей заботой обо мне, твоей оценкой, что я чего-то стою, все для меня становится достижимым. Поэтому обещай мне, что никогда не покинешь меня.

Она промолчала, а потом сказала:

– Пока ты хочешь, чтобы я была с тобой, я буду рядом. Это я обещаю.

На следующий день Давид Барона о визите Тита даже не упомянул. Большая часть дня была посвящена встрече с видными деятелями еврейского сообщества. Семнадцать евреев обещали двадцать два миллиона сестерций либо в качестве дара, либо в виде обещания собрать эту сумму в течение двух месяцев. Не все деньги будут найдены в Риме или даже в Италии. Нужные люди немедленно отправлялись в Африку и Испанию. Тем не менее обещания давались под гарантии, сомнений в том, что деньги поступят, не оставалось, и теперь наконец-то в этом грандиозном финансовом предприятии стал виден финишный порог. Беренис заметила за собой, что она очень изменилась. Не просила денег, а требовала их. Мягко, спокойно, тем не менее требовала, причем с той твердостью, к которой никогда не считала себя способной. И мужчины послушались ее.

Вечером она ужинала с Ба́роной и его семьей, и они были совершенно очарованы и покорены ее прямотой, простотой и невиданной красотой. Для людей, воспитанных в роскоши Рима, где каждая женщина, которая могла это себе позволить, красила свое лицо, накладывала помаду на губы, пудрила щеки и окаймляла глаза красно-черными тенями, вид галилейской царевны, ненапомаженной и ненакрашенной, казался удивительным и невероятным. В Италии, где большинство мужчин отличалось малым ростом, а женщины были еще мельче, благодаря стати и широким плечам Беренис выделялась среди окружающих своим происхождением и загадочностью. Дети дома Ба́роны боготворили ее. Девочки пытались копировать ее походку и манеру поведения.

После ужина Ба́рона отвел Беренис в сторону и сказал:

– Я думаю, моя дорогая, нам следует обсудить пару вопросов. Не нашего вчерашнего ночного гостя. В любом случае это не моя забота. Меня заботит проблема рабов. Ты должна знать следующее: император Веспасиан получил трон, вместе с ним и многие проблемы, в том числе финансовые. Другими словами, империя на грани банкротства. Не смотри на меня с таким удивлением. Римляне используют самую примитивную концепцию финансов, и их схема сбалансирования бюджета заключается в сведении непомерных расходов с одинаково непомерными доходами от международного грабежа. Придет время, и им придется расплачиваться за это, причем огромной ценой. Однако в настоящий момент им удается выходить из одного кризиса, но тут же они оказываются в другом. Таким образом, когда Тит начал осаду Иерусалима, Веспасиан, с его пониманием денежного оборота, заложил двести тысяч еврейских рабов крупным работорговцам и получил опцион на пять миллионов сестерций. Мы хотим сохранить жизни пленников до того, как соберем достаточно денег. Единственный путь сделать это, по моему разумению, – заверить посредников, что ты не будешь оказывать на Тита чрезмерное давление, чтобы разорить их. Другими словами, мы обязаны гарантировать их опционы, для чего ты лично должна, как мне кажется, встретиться с ними. Мне трудно об этом говорить, но эти люди – не евреи и они не похожи на тех евреев, с которыми ты общалась сегодня. Они даже не похожи на римлян. Посредники очень богаты, но принадлежат к нижайшим из низких, к самому отребью на земле. Поэтому, если ты считаешь, что не можешь…

– Я встречусь с ними, – оборвала его Беренис.

На следующий день она встретилась с работорговцами в их общей комнате на рабском рынке в конце Цирк Максимума. Здесь собрались влиятельные и богатые люди, но они представляли собой смесь племен и народов, без гражданства, немытые, как будто в знак протеста, отвратительно пахнущие и грубые на язык. Они обращались к Беренис, называя ее просто еврейкой, хотя прекрасно знали, кто она. Ба́рона пристально наблюдал, как она общалась с работорговцами, ни на минуту не теряя своего хладнокровия, контролируя себя и ведя беседу твердо, но без враждебности, как будто имела дело с группой агрессивных мальчишек. Мягко, но неуклонно она заставила их отказаться от выгодной сделки, а когда встреча закончилась, каждый из ее участников поклонился ей. Их было семеро, по очереди они подходили к ее руке.

В носилках по дороге домой Ба́рона обратился к Беренис:

– Знаешь, моя дорогая, по моему мнению, ты – самая замечательная женщина из всех, что я знал. Я много слышал о тебе, но ни один из рассказов не идет в сравнение с тем, что я увидел. Мне семьдесят шесть лет, поэтому мне позволительно сказать то, что другому запрещено, к тому же у меня есть веские на то основания. Когда твой отец жил в Риме, он остро нуждался в деньгах, и я дал ему кредит в восемьдесят тысяч сестерций…

– Не знала об этом. Я должна выплатить тебе эти деньги? – спросила Беренис.

– Дитя, деньги выплачены тридцать лет назад, и они ничто, совсем ничто. В конце концов существует только одна вещь, заслуживающая внимания, – это Израиль и его судьба на пути, обозначенном Гиллелем. Могу я говорить откровенно?

– Думаю, нам обоим следует быть откровенными, – откликнулась Беренис.

– Совершенно верно, потому что мне кажется, мы нужны друг другу. Сейчас уже все говорят, что Тит обожает тебя. Тогда ответь мне, ты бы согласилась стать его любовницей?

– Нет, не согласилась бы, – спокойно ответила Беренис.

– Хорошо. – Он потер руки от удовольствия. – Я рад, что ты так ответила. Ясно как день, дитя мое, все это предопределено. Не надо сожалений, Тит – неординарный человек. Я думаю, что хорошо знаю его, и ты видела, что он свободно приходит в мой дом и так же свободно уходит. Уверяю тебя, он трезвый, мудрый и справедливый человек, а когда наденет на себя пурпурную тогу, то начнется новая эра мира. Теперь ответь мне прямо, он предлагал тебе выйти за него замуж?

– Да.

– И ты согласилась?

– И да и нет. Мне нужно время.

– Да, в мире ничто не просто. Я думаю, он не сможет жениться до того, как станет императором.

– Почему?

– Разве не понятно? Потому что мы евреи, а ненависть к евреям становится модной для Рима.

– Но почему? – не могла понять Беренис. – Я жила здесь ребенком, и тогда не было ненависти к евреям. Мне думается, люди здесь не имеют настоящего представления, кто такие евреи.

– Теперь имеют. Многое изменилось с тех пор. И сейчас они поняли, что такое еврей. Еврей – это тот, кто не знает горя, кто живет тихо и достойно, остается трезвым и умудряется есть умеренно, чтобы ему не приходилось каждый вечер блевать от обжорства, кто не убивает своих детей при рождении и кто, что самое для них опасное, обращает в свою веру римлян. За последние пять лет здесь, в Риме, в нашу веру обращено восемьсот членов римских семей, лучших семей, посмею тебя заверить. При этом мужчины терпят всю боль и унижение обрезания, чтобы стать евреями. С каждым годом число новообращенных растет. Нам завидуют, моя дорогая, нас боятся и ненавидят. Я думаю, Тит не сможет жениться на тебе без риска потерять трон. Ему следует подождать, пока трон станет его.

– Разве не Титу решать?

– Вот ты и разозлилась на меня. А я стараюсь, чтобы ты поняла, что решает Веспасиан, а Тит ему подчиняется. Видишь ли, моя дорогая Беренис, мужчина любит женщину, женщина любит мужчину – все это в рамках нормы, а эти рамки – весь мир. На кону самая крупная ставка за все времена. Я бы сказал так: если когда-нибудь Рим и Израиль объединятся, для человечества начнется новый век. Да, я мечтаю об этом, однако до настоящего времени такой возможности не было. Теперь это, по меньшей мере, возможно. Только не дави на него. Пусть все случится в самый подходящий момент.

Беренис промолчала, поглощенная своими мыслями. Ей нестерпимо захотелось в Галилею.

Пройдет много времени, пока она вновь увидит Галилею. Невиданный проект, в котором евреи всего мира объединили свои усилия, должен был вот-вот принести свои плоды. Гигантскую сумму собрали, и во всех крупных городах Средиземноморья агенты деловито торговались, покупая еврейских рабов. Наибольшее их число скопилось в Риме. Здесь же находился Центральный банк, куда направлялись основные потоки денег и откуда потом распределялись. Якобар Хакоген и Гидеон Бенгармиш (его дом Шломо имел склад в Остие, и здесь же базировались его суда) присоединились к Беренис в Риме. Они привезли с собой Финиса Хакогена. Его считали погибшим в Иерусалиме, но он возник на рынке рабов в Антиоке и был куплен за символическую сумму в двадцать сестерций, поскольку находился при смерти от голода и болезней. По прошествии четырех месяцев он был еще худ, передвигался с трудом и страшно переживал, что его оценили так дешево. Несмотря на то что все его состояние пропало, он все-таки был последним из выживших членов древнего дома Хакогенов и внуком легендарного Бааса Хакогена. Поэтому Финис мог принести пользу. Это он предложил выбрать Испанию в качестве пункта назначения большинства получивших свободу пленников.

Не только палестинские участники проекта опасались перспективы возвращения в Иудею тысяч выкупленных из рабства зелотов и сикариев, затаивших ненависть и вынашивающих мечту отомстить, но и римляне дали понять, что при первых признаках значительного увеличения числа появившихся в Иудее здоровых мужчин они сразу вмешаются и прекратят их возвращение. В данный момент, благодаря поддержке Тита, римские власти стояли в стороне и лишь наблюдали за продолжающимся освобождением рабов, считая его частным делом евреев и работорговцев. В связи с этим было решено отправлять кораблями как можно больше евреев, при этом взрослых мужчин, женщин и их семьи в Испанию и на юг Франции, а сирот и вдов распределять по еврейским сообществам Италии, Греции и Галилеи. В Испании не было и тени антисемитизма. Еврейские синагоги и сообщества процветали там в прибрежной зоне на протяжении сотен лет. Тысячи испанцев приняли иудаизм.

И все же оставалось множество нерешенных проблем. К тому же следовало заручиться поддержкой лидеров еврейских сообществ в Испании. По этой причине Беренис совершила туда две поездки. Во время первой она отсутствовала в Риме три месяца. Когда она решила второй раз поехать в Испанию, Тит не согласился на столь длительную разлуку и отправился с ней. Только самые близкие его друзья и некоторые евреи знали, что он отправился вместе с Беренис.

Исполнилось полтора года со дня смерти Симеона и пять лет с тех пор, как они расстались в Иерусалиме. Пелена, которой Беренис была окутана все это время, рассеялась. Она чувствовала себя молодой, свободной и удивительно счастливой. Никогда в жизни она не встречала к себе такого отношения и такой заботы, какой окружил ее Тит. Никогда она не была так долго и близко связана с таким человеком, как Тит, добросердечным, открытым и непоколебимо оптимистичным. И никогда она не была так уверена, что ее присутствие на земле столь полезно и необходимо.

Самое удивительное, Тит был искренне готов оставаться в тени и наблюдать за ней со стороны. Кроме сына Бенгармиша Енока никто на галере не знал о подлинном звании Тита. Все считали, что он – богатый и высокопоставленный римлянин. Так же было и в Испании, где Беренис встречали с почетом, граничащим с обожествлением. Это радовало Тита. Беренис удивлялась, как ему удается наблюдать за происходящим без ревности и сомнений, и ей было приятно открыть в нем новое качество, о котором раньше она не знала.

Они возвращались в Рим по суше через сады и долины Северной Италии, прибыв кораблем из Испании в Чизальпа-Гол и продолжив путь на колеснице. Под впечатлением своего путешествия Тит решил представить Беренис своему отцу. Но встреча прошла неудачно.

В величественном дворце императора Беренис почувствовала себя карликом. Все общественные сооружения Тиберия могли свободно разместиться в его залах, и еще осталось бы место для прохода. Сам же Веспасиан, человек с орлиным носом и тяжелым взглядом, сидел за столом и внимательно разглядывал Беренис.

– Итак, ты и есть та еврейская царица, из-за которой мой сын потерял голову, – спокойно констатировал император. Его голос звучал хрипло. – Что ж, ты не похожа на старую ведьму, как мне тебя описали. И я сомневаюсь, что ты годишься в матери моему сыну, что тоже не соответствует тому, что мне рассказывали. Тем не менее ты еврейка. А я не могу сказать, что люблю евреев. Я всегда говорю то, что думаю, и тебе к этому придется привыкнуть.

– Это не самая плохая привычка в мире, – ответила Беренис. – И к ней мне не привыкать. Я тоже говорю то, что думаю. И никогда не мешаю грубость с правдой. Поэтому я могу принять любую манеру общения или не принять. Как мне захочется.

Она внимательно наблюдала за Титом, который всячески пытался сдержать радость, отчего рот его заметно скривился. Веспасиан прорычал:

– Какого дьявола ты тут разыгрываешь, чтобы разговаривать со мной в таком тоне?

Беренис ответила, что прекрасно знает, кто она есть. Тут император повернулся к Титу и потребовал ответа:

– Ты привел ее, чтобы рассердить меня? У меня что, нет других забот? Я еще не встречал еврея, которому можно верить. Даже этому Иосифу Бенматтафею, который пригрелся у нас на груди и сейчас называет себя Флавием Иосифом. Так почему я должен верить этой?

– И правда, почему? – повторила его вопрос Беренис. – Только потому, что ты отец мужчины, к которому я неравнодушна.

– Сколько тебе лет, женщина? – гаркнул Веспасиан.

– Это, император, забота только моя личная и Тита. Кроме того, не обращайся ко мне так – «женщина». Мои предки были жрецами в Иерусалиме и царями в Мегиддо, когда Рим представлял собой кольцо глинобитных хижин, населенных звероподобными существами, не знавшими, как шить одежду и ковать медь. А что касается этой встречи, мне кажется, с меня хватит, и я бы хотела уйти.

Несколькими часами позднее, когда Тит пришел к ней в дом Ба́роны, он все еще не мог сдержать улыбки.

– Я помираю со смеху, – сказал он ей. – Боги свидетели, давно я так не смеялся.

– А отец твой смеялся?

– Он был в ярости. Говоря по правде, не будь он из сословия самых закаленных крестьянских середняков Италии, его бы, без сомнения, хватил удар. Пусть побесится. Он заслужил. Никогда, наверное, его не ставили на место с таким искусством и блеском.

– Хватит об этом!

– Что?

– Я не хочу больше говорить на эту тему, – пояснила Беренис, и только сейчас Тит заметил, что она плачет.

– Но почему?

– Я не вижу здесь ничего смешного, – ответила Беренис. – «Сколько тебе лет?» – спросил он. Неужели это теперь главная тема для сплетен в Риме: сколько лет этой еврейской ведьме? Разве для этого я здесь? Послушай меня, Тит, я устала от вашего Рима, и он мне надоел…

Однако Тит заставил ее умолкнуть, заключив в свои объятия. А когда они уже лежали в постели, предаваясь любовным утехам, ее ненависть к Риму прошла окончательно. Как и желание немедленно возвратиться в Галилею.

– Ты молода, как новое утро, – прошептал ей Тит, – и так же стара, как правда.

Тит уехал в Грецию. Он рассчитывал вернуться через несколько недель, однако отсутствовал почти пять месяцев. По возвращении в Рим он пробыл там несколько дней и получил приказ отца отправиться в Африку. Теперь Беренис подолгу просиживала у зеркала, отмечая впервые в своей жизни, как меняется ее лицо. Несколько морщинок, седой волос, который она с тяжелым сердцем вырвала. Часами она лежала в своей комнате, пока косметички наносили лечебные грязи на ее лицо и тело, а затем втирали кремы в морщины вокруг глаз. Никогда раньше она так не заботилась о себе. Беренис никогда не уделяла внимания своей внешности, так как не сомневалась в своей красоте. Теперь ее обуревало неверие в себя. Что произошло? У нее испортился характер, она стала раздражительной, легко сердилась, извела придирками Габо до такой степении, что служанка впадала в истерику. Беренис стало совестно, и она попыталась как-то успокоить свою Габо, которая обратила к госпоже свое заплаканное лицо, еще более постаревшее от обиды. Глядя на Габо, Беренис пришла в ужас. Неужели служанка всего на год старше ее самой? Перед ней всхлипывала маленькая темненькая морщинистая женщина с отвислыми грудями и глазницами, напоминавшими своими складками птичьи гнезда, где лежали ее глаза, печальные от одиночества.

– Разве я заслужила такое обращение? – причитала Габо. – Я так тебя люблю, всю свою жизнь служила тебе, следовала за тобой повсюду, даже на край света. Приехала даже в это языческое царство, которое по праву можно назвать Эдомом, суетой сует и проклятым Господом Богом местом. Я всегда была рабой…

– Нет, нет и нет, – взмолилась Беренис. – Я освободила тебя от рабства много лет назад.

– Тогда я добровольно осталась рабой. Ты когда-нибудь сказала мне спасибо? У меня дети…

– Но они хорошо устроены, Габо, – отбивалась Беренис. – Я дала им приют во дворце в Тиберии, они накормлены, одеты, выучены.

– Разве я такая бесчувственная? Разве мне не хочется видеть их?

Беренис обняла Габо:

– Ты права, тебе следует навестить детей. Я найму для тебя корабль, раздобуду денег, и ты отвезешь им отсюда хорошие подарки, платья для девочек и красивые туники и ботинки для мальчиков.

Габо снова расплакалась и поклялась, что скорее умрет, чем позволит себе расстаться с Беренис. На что Беренис поблагодарила ее и пожаловалась:

– Как же я одинока, Габо. Мне так одиноко и страшно здесь…

– Поедем домой со мной, госпожа. Мы вернемся на еврейскую землю, где Бог Яхве сможет позаботиться о нас. Разве он знает, что нам приходится жить здесь с этими мрачными и ужасными римскими богами?

– Габо, Габо, существует только один Бог, и Он повсюду.

– В Израиле – да, потому что Яхве уничтожил всех других богов. Как Он в древние времена поверг бога Канаана. Но что Яхве может здесь?

Вернуться домой – это стало уже мечтой. Беренис пожаловалась Ба́роне:

– Я так тоскую по Израилю…

– Потому что Тит в отъезде? Но это так естественно, моя дорогая. Послушай меня, я знаю, как долго…

– Кто может знать, как долго все это будет продолжаться? – спросила его Беренис. – Когда мы занимались еврейскими пленниками, в моей жизни появился смысл, потому что требовалось спасти многие тысячи несчастных людей. Тогда все было иначе. А когда все кончилось, время остановилось, и я словно плыла по реке, мечтая взять и утонуть в ней.

– Ты все еще любишь Тита?

– Люблю Тита? Не знаю. Иногда мне кажется, что я люблю его так сильно, что не могу жить без него. Бывает время, я просто равнодушна, не могу понять своего отношения к этому молодому мужчине.

– Разве это не естественно? – возразил Ба́рона. – Пожалуйста, поверь мне, Беренис Бесагриппа, и побудь здесь у меня еще немного. Я расскажу тебе, что мне удалось узнать. Я слышал, что Веспасиан смертельно болен. К нему собрали врачей из Греции и Египта, самых знаменитых на земле, и все они единодушны во мнении, что шансов на выздоровление очень мало или вообще нет. Другими словами, император умирает, и завтра или через месяц, как Богу будет угодно, Тит станет императором Рима. Разве он не клялся сделать тебя императрицей?

– Именно так он и говорил, – согласилась Беренис.

Шли дни и недели, а Веспасиан еще оставался жив. Тит вернулся в Рим, однако болезнь императора вызвала столько интриг и создала так много проблем, что Беренис со своим возлюбленным виделась редко. А когда он все-таки приходил, то выглядел озабоченным и рассеянным. Между ними как будто выросла стена.

– Ты хочешь, чтобы я уехала? – спросила как-то его Беренис. – Если тебе это необходимо, то скажи, и я вернусь в Галилею. Ты должен сказать. Я не могу оставаться здесь без твоей любви.

– Если бы я только мог сказать, как сильно тебя люблю.

– Что из того, Тит? Что из того?

– Как тебе сказать, Беренис? Меня ненавидят, боятся, мне завидуют. Но это часть моей жизни. От этого никуда не денешься. У меня есть брат Домициан. У меня много двоюродных, сводных братьев, друзей, врагов и еще больше тех, кто является и тем и другим одновременно. Я уже преторианский префект. Два года назад отец назначил меня соправителем империи. Год назад он дал мне власть трибуна. Поэтому у меня появились враги, слишком много врагов. Среди них есть те, что ненавидят тебя даже больше, чем меня.

– С какой стати им меня-то ненавидеть?

– Потому, что тебя люблю я, и потому, что ты еврейка. Меня они ненавидят за то, что я люблю еврейку, а тебя – за то, что ты еврейка. Они ненавидят меня, ибо я остался глухим к их призывам выгнать евреев из Рима и лишить их всей собственности в Италии. В богатстве наше проклятие, моя дорогая, а жажда его приобрести – наша болезнь. Теперь же у нас новая болезнь – жажда обрести богатство евреев. Почему бы не убить их? Почему не уничтожить?

– Но ты все равно остаешься Титом. Они никогда этого не забудут.

Тем не менее через три месяца после того, как Веспасиан умер, враги забыли, что Тит стал императором, или понадеялись, что он не обратит внимания на их действия, и двадцать вооруженных людей напали на дом Ба́роны. Беренис как раз вышла из своих апартаментов, чтобы присоединиться к семье хозяина за вечерней трапезой, когда наемные убийцы ворвались в двери. Ее апартаменты выходили на мраморную лестницу и примерно на девять футов возвышались над величественным залом для приемов. Таким образом, с того места, где она стояла, Беренис был виден весь зал для приемов до двери, столовая справа от нее и коридор слева, который вел в кухню. Габо только вышла из кухни с узлом одежды Беренис, которую она пропаривала над огромной плитой, как в тот же момент один из первых ворвавшихся в зал убийц сразил ее одним ударом своего меча, почти отделив голову от туловища. В это же время в комнату входила дочь Ба́роны, держа за руки двух своих детей. Она сразу остановилась и закричала. Второй из нападавших бросился к ней, двое других – к детям, и сразу порубили их мечами. На крик в зал вбежали Ба́рона и двое его сыновей. И тут же пали сраженными на месте. Одновременно полдюжины нападавших бросились через залу к лестнице, где стояла Беренис, которая и была главной целью нападения. Когда она отпрянула назад под прикрытие дверей своих апартаментов, ей вслед полетели мечи и кинжалы, брошенные непрошеными гостями. Один меч влетел в комнату, тем не менее Беренис не пострадала. Не успела она захлопнуть дверь и задвинуть засов, как тут же в нее ударил плечом первый из взбежавших по лестнице убийц. Дверь дрогнула, но устояла. Через мгновение все они навалились на дверь, пытаясь выбить ее весом своих тел и разрубить мечами. Пока дверь держалась, но долго ли это могло продлиться? А если она выдержит, сколько времени потребуется нападающим, чтобы понять, что в апартаменты ведут и другие пути, например через окна и балконы?

Дверь не поддавалась, и нападающие прекратили ее ломать. Наступила тишина. По ту сторону крики прекратились. Это могло означать только одно: все члены семьи дома Ба́роны погибли, если только кто-то не сбежал. Беренис прижалась к стене рядом с дверью. Ее мутило, все стало безразличным, жива она или уже погибла. Сломай они сейчас дверь, она бы не попыталась спастись, а приняла свою судьбу, какой бы та ни была. Ею овладело полное отчаяние. Беренис внезапно почувствовала такую слабость, такую невыразимую усталость и измотанность, что даже стоять ей стало не по силам. Она сползла по стене, припала к полу и стала ждать, когда ее враги проникнут в комнату через окна или используют какой-нибудь таран, чтобы разбить дверь.

Время шло, как вдруг раздался дикий крик, послышались удары металла по металлу, крики усиливались. Раздались вопли боли, рев ярости, а затем стук в дверь. Кто-то бил рукой в металлической перчатке:

– Беренис! Беренис, ты слышишь меня?

Это был голос Тита, но она уже ничему не верила. Он позвал ее снова. В дверь начали бить топором, полетели щепки. Топор прошел дверь насквозь. Появилось отверстие, расширилось, в него просунулась рука и отодвинула засов. В комнату вбежал Тит, двое преторианцев сопровождали его с обнаженными мечами. Несколько мгновений он возбужденно оглядывался по сторонам и наконец увидел Беренис. Все дальнейшее для нее шло как в тумане. Беренис видела, как Тит подошел к ней и поднял на ноги. Только когда его руки сомкнулись вокруг нее, она смогла заплакать. Глубокие, тяжелые рыдания сотрясали все ее тело.

– Царица у нас в руках, она не пострадала! – крикнул один из преторианцев.

Поддерживая Беренис, Тит повел ее через разбитую дверь. Его руки как стальные обручи обнимали ее за талию. С лестницы за пределами апартаментов она увидела всю картину бойни. Пол гостинной был залит кровью, повсюду лежали тела мужчин, женщин и детей дома Ба́роны, ни одна душа не избежала смерти. Позднее Беренис узнала, что один из слуг смог спастись и поднять тревогу. Среди Ба́рона лежали тела десятка нападавших. Двоих из них схватили преторианцы, остальным, должно быть, удалось спастись бегством.

– Чего удалось добиться от пленных? – спросил Тит.

– Пока ничего.

– Что ж, возьмите их с собой и посмотрите, смогут ли каленое железо и холодные щипцы развязать им языки. Не жалейте негодяев. Я хочу знать, кто стоит за всем этим, и мне безразлично, выживут они или нет. Только пусть не теряют сознания. И молят о смерти.

– Может, хватит смертей? – прошептала Беренис.

– Нет, вряд ли, моя дорогая. Мы уравновешиваем такие вещи на точных весах. Я любил и ценил старика Ба́рону, его плоть и кровь. Потребуется время, чтобы сбалансировать весы.

Однако наемные убийцы умерли, а весы так и остались не сбалансированными. Тит принял решение укрыть Беренис на вилле в Чизальпин-Гол, где она будет в безопасности под охраной специально выделенных двух десятков преторианцев. Тем временем Тит займется интриганами в Риме, которые открыто начали свою кампанию против него с попытки убить ее. Он не боялся заговорщиков. Они были при каждом императоре, когда тот приходил к власти, и Тит всегда был уверен, что справится с ними со временем. Но его тревожила безопасность Беренис, поэтому он был тверд в своем намерении спрятать ее в Голе. Никто не будет знать, где она находится, а преторианцы отдадут свои жизни, если потребуется, чтобы защитить ее. Как только минует угроза, он сразу вернет Беренис к себе. Она позволила убедить себя. Беренис предпочла бы вернуться в Галилею, но она больше не могла делать то, что ей хотелось. Энергия покинула ее. Она писала своему брату Агриппе:

«Я как-то вдруг постарела, если постоянное утомление означает старость. Очень часто мне кажется, что я видела слишком много. Человек живет только одну жизнь и затем возвращается к Всемогущему, когда его время кончается. Но, по моему ощущению, я уже прожила больше, чем одну жизнь, возможно, в этом мое наказание. Ибо я нагрешила достаточно, чтобы заслужить его. Агриппа, брат мой, что мне делать? Мечта стать императрицей Рима близка к воплощению, и, если ей суждено сбыться, думаю, все произойдет не по любви. Я больше не люблю Тита, если, разумеется, я вообще его когда-либо любила. В этом вопросе я совсем запуталась. А вот Давида Ба́рону, Иудея Пурпур, я точно любила. Ах, Давид, сын Она, Иудей Пурпура! Насколько напыщенно звучат все эти латинские имена, когда их переводишь! Я любила его, потому что он был добрым, мягким, мудрым и практичным, когда дело касалось проблем мира. О, как много евреев, подобных ему, я знала! А потом я увидела его и все его семя так жестоко убитыми из-за меня, как будто я сама держала в руках смертоносный топор! Этого я никогда не забуду. Каждую ночь я просыпаюсь теперь со стоном вся в холодном поту, переживая вновь страшное событие. Как все это странно! Несмотря на то что меня приняли как свою в доме Гиллеля, вся моя жизнь, как видится, прошла в насилии, войнах, убийствах и смертях тех, кого я любила больше всего! А теперь покончено и с домом Ба́роны, его древний род кончился. Как горько! Ради этого доброго старого человека, ради мечты, которую он бережно лелеял о нашем царском доме и роде, объединенном с императором Рима, ради этого человека и его надежд я сделаю то, что просит меня Тит, и отправлюсь в сельскую местность Гола, где буду ждать, пока он не пришлет за мной.

Путешествие будет нетяжелым, поскольку Тит предоставил мне удобную галеру, которая не только доставит меня в Голу, но и останется на якоре в устье реки Арно в полном моем распоряжении. Я получила проверенных слуг (теперь, когда Габо мертва, тебе придется позаботиться о ее детях), которые выполнят любое мое желание. Я обращаю на все это твое внимание, чтобы ты понял: Тит не изменился. Нет. Изменилась я, а не он. Тит остался мягким и мудрым, как всегда. Весь Рим уже говорит о золотом веке, который он открывает. Он выпустил тысячи несправедливо осужденных и не посещает отвратительные гладиаторские игрища. Хочу высказать догадку, что большинство народу обожает его, и все говорят – никогда раньше у Рима не было такого честного, мудрого и уравновешенного императора. Разумеется, мне очень льстит, что он считает меня не только красивой и желанной, но и мудрой и здравомыслящей. Хотя такая лесть – горький хлеб.

Ты знаешь, чего мне больше всего не хватает? Искры молодости. Еще кажется, что ничего мне больше на свете не хочется, как вернуться в Галилею и, сидя на берегу озера, слушать песни рыбаков, ставящих свои сети, и наблюдать за их факелами в ночи. О! Душа выпрыгивает из груди при мысли об этом. И кто знает, вернусь ли я когда-нибудь в любимые места. Ведь так много лет Израиль для меня был пустым звуком, просто словом, со стертым значением от частого употребления сентиментальными людьми. Зато теперь, когда я слышу слово «Израиль», глаза наполняются слезами…

Итак, я прощаюсь с тобой. Я уезжаю на некоторое время жить в по меньшей мере незнакомую и отдаленную местность, где зимой выпадает снег, а местные жители, одетые в звериные шкуры, варвары, чей язык непонятен и груб, которые вообще никогда не слышали слова «еврей». Тем не менее, быть может, это именно то, что мне сейчас нужно. Разумеется, мало радости для еврея жить в языческих краях, где все аборигены смотрят на пришельца с опаской, завистью или ненавистью. Если уж мне нельзя вернуться домой, лучше поехать туда, где евреев не знают и тем более не ненавидят. Шлю тебе мою любовь, брат. Не осуждай меня».

Беренис зажгла свечи и прочитала молитву с благодарностью Богу, который даровал еврейскую Пасху. По ее подсчетам, наступил канун Шаббада. Но насколько точны ее подсчеты, чтобы опираться на них? Ей всегда казалось, что за все прошедшее время, следя за днями, она какой-то из них пропустила, какой-то забыла. И это было неудивительно, так как ее дни ничем не отличались один от другого. Что ж, Бог простит ее. Разве не проповедовал святой Гиллель, что последний из людей важнее, чем Шаббад, поскольку Пасха всего лишь память о Боге, тогда как человек – живое напоминание о нем? Итак, она зажгла свечи и произнесла слова древней молитвы. Беренис всегда была разумно религиозной еврейкой, хотя никогда не проявляла чрезмерного рвения в соблюдении ритуалов. Только сейчас, когда на сотню миль в округе не сыщешь ни одного еврея, чтобы поговорить на родном языке, она стала искать успокоения в религиозных обрядах. Гиллель мало ратовал за соблюдение обрядов, но он никогда не оставался в одиночестве.

А Беренис была совершенно одинока. Иногда целый день она не произносила ни слова, разве что со слугами, которые занимались обслуживанием дома. Хорошо еще, что слуги и преторианцы разговаривали на латыни. Местное население состояло из одетых в звериные шкуры длинноволосых и бородатых варваров, немытых, нечесаных и разящих тем стойким, затхлым запахом, который присущ крестьянам, и говорило на своем языке. Ни одного слова из местного диалекта Беренис разобрать так и не смогла. Ее очень удивило, что она, бегло говорящая по-гречески, на латыни, пуническом и старом иврите, которую понимали в Египте и в арабском мире, оказалась неспособной понять варварскую утробную речь.

Преторианцы готовы были нарушить ее одиночество. Неужели Тит думал, что солдаты, назначенные им охранять любимую женщину, не мужчины? Говорили их глаза. Они постоянно шептались друг с другом. В их разговорах с ней за произносимыми словами скрывался более глубокий смысл. «Только дай нам шанс, – беззвучно просили они. – Ты увидишь, что император не единственный мужчина на свете. Мы готовы рисковать своей жизнью, но ты того стоишь, госпожа». Или все это было ее воображение, призванное сохранить ее очарование и красоту? До тех пор, пока преторианцы желают ее, она будет чувствовать, что старость отступает. Или их желание всего лишь продукт того же воображения?

В письме Тит писал ей:

«Только терпение, моя любимая, и скоро все будет, обещаю тебе, гораздо раньше, чем оба мы ожидаем. Я знаю, что это жестоко – держать тебя прикованной к безлюдному месту, но почти везде твоей жизни будет угрожать постоянная опасность. Сейчас, по крайней мере, я уверен, что ты в безопасности, и утешаю себя мыслью, что скоро, очень скоро императрица вернется ко мне такая мудрая, добрая и красивая, какой Рим никогда раньше не знал. Я жду этого момента со дня на день и, когда он наступит, пришлю за тобой преторианца по имени Лукил Юван. Это человек, которому я всецело доверяю, поэтому и ты можешь верить ему. Он привезет тебя ко мне».

Так говорилось в письме Тита, потом пошли недели, набралось шесть писем, и каждое из шести во многом походило на остальные. В каждом повторялось обещание прислать Лукила Ювана. Старший на вилле центурион предложил Беренис:

– Я знаю, что ты ужинаешь всегда одна, моя госпожа. Если одиночество заедает тебя, могу предложить себя в качестве компаньона за трапезой. Обещаю, поверь мне, что мое поведение мой любимый господин ни в коей мере не сможет осудить.

Она поблагодалила его, но предложение отклонила. Все ли он высказал, что имел в виду? Быть может, что-то еще? Сон ее становился все хуже и хуже, она просыпалась два, три, а то и четыре раза за ночь, часами лежала без сна. По утрам у нее появлялись круги под глазами и становились более заметными выступающие морщины. Ежедневные массажи и кремы не помогали, ведь бег времени не остановить и не повернуть вспять.

Почти каждый день появлялись седые волосы. Они седели не постепенно, как волосы у других людей, наоборот, интенсивный рыжий цвет сразу переходил в белый. День за днем она вырывала предательскую седину до тех пор, пока однажды в ужасе не прекратила это занятие. Волосы начали выпадать, но, быть может, это опять ее воображение? Судорожно, с колотящимся от страха сердцем дрожащими руками Беренис раздвинула локоны. Так оно и было. Теперь ей припомнилось, как все чаще и чаще ее гребень забивался волосами. Она считала, что он просто вырывает спутавшиеся волосы, но они еще молодые и здоровые. Как теперь отрицать то, что уже видно собственными глазами? Волосы начали выпадать. Что делать? Продолжать вырывать седые? Все тело ее покрылось мурашками от ужаса. Ей приходилось видеть совершенно лысых женщин…

Беренис, раньше никогда не заботившаяся о красоте, стала одержима ею. За бесконечные дни одиночества у нее выработалось убеждение, что только благодаря красоте она сможет вырваться из этого забытого Богом гнусного места. Если она потеряет свою красоту, Тит отвергнет ее и обречет на заточение в этом проклятом углу.

Однажды ночью Беренис проснулась от привидевшегося кошмара, будто она убила Габо. Утром пришли слуги, и она накричала на них:

– Убирайтесь отсюда! Я не нуждаюсь в вас, мне нужна Габо!

Часом позже она пришла в себя и долго просила прощения у прислуги.

«Сколько еще ждать? – задавала она сама себе вопрос. – Когда уже можно будет вернуться домой? Когда мои предположения сбудутся?» Теперь ночные кошмары стали регулярными. Ей удавалась поспать все меньше и меньше. За дверью ее спальни рос небольшой сад, и у нее появилась привычка выходить туда бессонными ночами, когда позволяла погода. Круг за кругом обходила сад Беренис, надеясь, что утомится и захочет спать, а в голову лезли всякие страшные мысли. «Почему этот центурион из охраны не идет? – спрашивала она себя. – Почему он не разыщет меня здесь? Не схватит! Пусть даже нападет! Это бы означало, что я еще желанна, что все еще женщина, что у меня еще остались следы привлекательности и красоты. И что я тогда буду делать? Я не хочу его, как и любого другого мужчину. Что мне тогда делать? А хочу ли я Тита?»

Все на этом свете имеет свой конец, и однажды утром, когда она сидела за завтраком, в столовую вошла прислуга и объявила, что человек, назвавший себя Лукил Юван, прибыл на колеснице из Рима и ожидает встречи с ней.

Позднее Беренис не могла вспомнить, как выглядел этот Лукил Юван. Память не сохранила его образа, ни лица, ни одежды. Отличить его от других людей она могла бы разве только по голосу – очень спокойному, низкому, прозвучавшему в ответ на ее нервный вопрос, был ли он у Тита. В памяти осталось ее трепетное, молящее ожидание.

– Да, госпожа.

– Что он велел сказать мне?

– Ничего, госпожа. Он находится среди богов, а боги не общаются со смертными. Тит Флавий мертв. Неделю назад его свалила жестокая лихорадка. Днем позже он умер. Зная, что ты значила для него, зная, что только мне он доверял общение с тобой, я отправился сюда. Мне так хотелось принести тебе добрые новости, но из этого ничего не вышло.

Только к полудню того же дня Беренис немного пришла в себя. К ней вернулась способность разговаривать и при этом сохранять контроль над своим голосом и рассудком. Она подошла к зеркалу привести в порядок волосы и увидела отражение своего поблекшего лица. Неужели так подействовали на нее прошедшие часы? Глубокие провалы под скулами, темные круги вокруг глаз, дрожащая верхняя губа с мелкими морщинами. И глаза, странные прекрасные глаза, теперь утратили свой блеск и потускнели в сетке глубоких морщин. Неужели это все результат трагического известия, полученного всего несколько часов назад? Неужели красота уходит так быстро? А может, причиной тому старость и распад?

– Мы оба умерли, Тит, – прошептала она. Банальность и дешевый драматизм фразы поразили ее.

Она продолжала говорить про себя: «Прости меня, мой любимый. Я жива, а ты мертв. Мертв. Моя любимая и прекрасная молодость, мой царь равенства и справедливости. И где те троны, на которых мы должны были восседать и строить новый Иерусалим – столицу прекрасного мира? Все ушло. А вся наша жизнь – фарс и обман, Тит Флавий, игра, в которой мы недолгие участники. В ней нет ни смысла, ни цели, только путь из ниоткуда в никуда. А что касается богов… Ох! Я так устала от всех этих богов, мой дорогой. Так, наверное, муравьи устают от людей, которые топчут их походя без причины… Хватит, – подумала Беренис. – Тит мертв, а мне еще жить».

Она послала за Лукилом Юваном.

– Ты любил его? – задала вопрос Беренис.

– Я любил его, и он мне доверял.

– Ему было больно?

– Вы же знаете, что такое лихорадка, госпожа. От нее сильный жар, но почти нет боли. Она принесла ему смерть, а это, как мне кажется, самая страшная на свете боль.

– Смерть была естественной? – спокойно спросила Беренис. – Он действительно умер от лихорадки или его отравили?

– Разговоры об отравлении начались с того момента, как только он заболел, и будут еще продолжаться. Однако мне неизвестен яд, вызывающий такой жар. Я был с ним примерно пять часов, пока он не умер. И он был горячим, как кузнечный горн. Нет, госпожа, его не отравили. Кто мог желать его смерти? От нее была польза только Домициану, его младшему брату. Однако этот юноша любил Тита Флавия. Завидовал ему, но и любил тоже.

– Тит говорил с тобой обо мне?

– Да, госпожа, поверь мне.

– Что он говорил?

– Что он мог сказать? Он не мог дать тебе денег, потому что не умел справиться с финасовыми проблемами, досаждавшими ему. К тому же он знал, что тебе хватает своих средств.

– Меня не волнуют деньги!

– Я уверен, что Тит любил тебя. Он знал об этом и приказал мне сделать все, что будет возможно, если ты попросишь. Галера в твоем распоряжении. Ты можешь остаться здесь, он подарил тебе эту виллу, или отправиться куда тебе захочется.

– Я хочу вернуться домой в Галилею, – ответила Беренис. – Это все, что мне сейчас надо. Поэтому, если ты прикажешь экипажу подготовить галеру к выходу в море, я отправлюсь в путь. Как только они будут готовы. У меня одно желание на настоящий момент – вернуться домой.

Капитаном галеры был грек по имени Фило Менелае, старый моряк, искушенный в жизни и осведомленный о происходящем в Средиземноморье. Он знал, кто такая Беренис, и тактично оставил ее переживать свое горе, приказав членам экипажа не нарушать ее уединение. В любом случае Беренис не очень интересовала их. Они видели в ней высокую, болезненно худую пожилую женщину, в которой остались в лучшем случае напоминания о ее былой красоте. От легендарной Беренис оставались только ее рыжие волосы, да и те стремительно седели.

Однажды утром, со страхом взглянув в маленькое карманное зеркало, Беренис увидела, что седина распространилась на корни почти всех волос. Теперь белизна пойдет по всей голове, но ее это совсем не беспокоило. Она устала подсчитывать свои годы. Было ли ей пятьдесят два, пятьдесят три или все пятьдесят четыре? Почему ей так трудно вспомнить свой возраст?

День за днем сидела она на апфтердеке галеры под тентом и пыталась вспомнить то, что каждый человек должен помнить. Но это было нелегко. Она ни с кем не разговаривала. Иногда часами смотрела, не отрываясь, на линию берега, проплывающую в отдалении (она плыла на быстрой каботажной галере, всегда идущей на расстоянии видимости берега), но затем ее глаза затуманивались и наступала головная боль. Никогда в жизни Беренис не знала по-настоящему сильной головной боли, и новые ощущения пугали ее. Видя, что с Беренис происходит что-то неладное, капитан предпринимал попытки завязать с ней разговор. Может ли он помочь ей? Нужно ли ей что-нибудь? Она всегда качала головой, удивляясь, что ему до нее. И что мог дать ей этот грек?

Наступил день, когда капитан вошел к ней и обратил ее внимание на белые башни Тира, видневшиеся в отдалении. Они как раз подходили к финикийскому побережью.

– Посмотри, какие они высокие. Даже выше жилых домов в Риме и построены лучше, по правде говоря. Однажды зимой я снимал квартиру в Тире в семиэтажном доме. Тяжело было подниматься к себе, да я был помоложе. Ну а уж вид из окон, когда доберешься до своей комнаты, – это отдельный рассказ, поверь мне. А климат, скажу я тебе! В Тире очень хороший климат. Хотя кто я такой, чтобы рассказывать тебе, царица Беренис? Ты же лучше меня знаешь Тир.

– Совсем немного, капитан, только то немногое, что помню.

Тем не менее вид Тира заставил ее сердце учащенно забиться. Она почувствовала первые признаки старости – воспоминания о прожитых годах и утрата женственности. Однако не могла скрыть своего волнения.

– Меня всегда влекла сюда погода этого побережья. Бог хранит меня от римской зимы. Она кого угодно погубит. Так здесь… – продолжал капитан.

– Капитан!

– Да, моя госпожа?

– Можно ли причалить в Птолемее, вместо того чтобы идти дальше на юг до Кесарии? Сэкономим несколько часов. Есть ли там док, где можно пришвартоваться?

– Конечно, госпожа, конечно. У меня там кузен. Он наполовину сириец, наполовину еврей и наполовину грек. Три половины? Слишком много. Как бы там ни было, мой кузен владелец дока.

– А мог бы ты нанять носилки с четырьмя носильщиками до Тиберия? Я совсем не желаю задерживаться в городе и сразу после остановки прямо с палубы хочу пересесть в носилки. Я очень устала. Боюсь, что переутомилась и не очень хорошо себя чувствую. Волосы очень быстро седеют. Ты заметил? Они были рыжими, когда я поднялась на борт, разве не так?

– Рыжие как огонь, царица Беренис. Потому что в тот момент, как только я увидел тебя подходящей к моему кораблю, я запомнил цвет волос. Я увидел волосы и сказал себе: вот она, красавица царица Калки. Однако у тебя очень много багажа.

– Отправь его в Тиберий, когда будет время. – Решительным движением она сняла с руки золотой полукруглый браслет. – Возьми это, капитан. Ты был добр и заботлив.

– Нет, нет, нет, – подняв обе руки вверх, запротестовал капитан, тряся курчавой головой так, что черные локоны волос закачались, как маленькие змейки. – Нет, ты слишком добра. Моя галера зафрахтована Флавиями, которые хорошо за это платят.

– Я хочу, чтобы ты взял это, капитан.

– Если настаиваешь, моя госпожа, – произнес капитан, принимая подарок и прижимая его к своим губам. – Я принимаю эту вещь не как плату, а как память о тебе и передам ее детям. Да будут твои годы долгими и благословенными, а твой Бог Яхве милостив к тебе. Я очень уважаю Яхве и евреев. Обещаю, что найму для тебя лучшие носилки в Птолемее.

Капитан приказал перейти на весла, и галера рванулась вперед. Через три часа они прибыли к месту назначения в город Птолемей и плавно вошли в доки.

Беренис ожидала, что путешествие на носилках по холмам в Тиберий окажет на нее успокаивающее и расслабляющее воздействие. Ею даже овладело некоторое нетерпение, когда, раздвинув шторы, она взглянула на открывшуюся картину осенней сельской местности. Во всей своей красе и буйстве оттенков стоял октябрь, время сбора урожая. Галилейские крестьяне по пояс утопали в озерах созревшей пшеницы и ячменя, розовощекие еврейские девицы, распевая древние урожайные гимны, собирали фрукты с отягощенных плодами деревьев. Никогда в своей жизни Беренис не наблюдала такой богатой страды. Земля щедро воздавала своему труженику и в долине на каждом клочке почвы, и на террасах, тянущихся вдоль склонов холмов. И нигде не было видно ни малейшего признака войны, прокатившейся по этим местам. Однако ту войну отделяли годы, и для молодых еврейских юношей и девушек, работающих в полях, та великая война с Римом, бесполезное восстание зелотов и сикариев, была таким же древним событием, как библейские повествования о судьях и царях. Правда, среди представителей старшего поколения находились те, кто утверждал, что помнит, как здесь проходили мощные римские легионы, хотя даже воспоминания становились туманными.

Так выглядела земля. И Беренис хотелось еще и еще наслаждаться видом и запахом родины. Однако у нее разболелась голова, а глаза заволокла пелена со вспышками красных кругов. Наступил полуденный зной. Беренис отдернула шторы носилок. Прохожие не только не узнавали ее, но даже не обращали внимания. Худая, мучимая головными болями седая женщина не вызывала никаких воспоминаний. В какой-то момент Беренис захотелось остановить носилки и крикнуть: «Стойте и посмотрите на меня! Ведь это я – Беренис, последняя царица Израиля! Это меня за мою красоту обожали цари!»

Ничего подобного она, разумеется, не сделала. Просто немного всплакнула от жалости к себе, и ничего больше. Даже когда они остановились на постоялом дворе, Беренис не назвала себя. Она осталась в носилках, заверяя, что здесь ей достаточно удобно. По ее просьбе хозяин постоялого двора принес молока и свежеиспеченного хлеба. Он взглянул на нее, но не узнал. Не узнал и тогда, когда она похвалила его хлеб.

– Обычный деревенский хлеб.

– Хлеб моего сердца, хлеб моей крови, – возразила ему Беренис.

– Что ж, как скажешь, госпожа.

Хозяин пожал плечами и поблагодарил за золотую монету, которой Беренис расплатилась с ним. Если госпоже угодно заплатить в сто раз больше, чем стоит ужин, это ее дело.

Той ночью она почти не спала, а с первыми лучами зари Беренис разбудила носильщиков, спавших вповалку в углу сарая.

– Вставайте, – мягко просила она их. – Мне пора в путь.

Носильщики еле слышно выражали недовольство ее нетерпеливостью. Хорошо этим богачам требовать то одно, то другое, обращаясь с носильщиками хуже, чем со скотом. Хотя с рабами именно так и принято было обращаться. Как будто угадав их мысли, Беренис открыла свою сумку и пересчитала деньги. При ней было сто двенадцать сестерций. Она приказала рабам поставить носилки и разделила деньги между ними.

– Купите себе свободу или распорядитесь деньгами, как вам захочется.

Каждая золотая монета стоила одиннадцати серебром и составляла такую сумму, что рабы пали в ноги, разрыдались и склонили головы до самой дорожной пыли.

– Хватит, хватит, – уговаривала их она. – Только несите меня побыстрее…

Головная боль была ужасной, однако радость рабов, которую им доставила малая толика денег, вызвала у нее слезы. Боль отпустила, и она почувствовала облегчение.

– Я дома, – произнесла Беренис. – Я так счастлива, что вернулась домой.

Когда они тронулись в путь, в ложбинах и долинах лежал туман, затем они поднялись на холм и с его вершины открылась вся панорама и вся ширь любимой земли Галилеи с серебряными зеркалами озер вдалеке. Или это ей только казалось, а в долине продолжал лежать туман?

– Вы знаете Галилею? – спросила она рабов.

О да, они знали. Они исходили Галилею вдоль и поперек по дорогам и тропам, так как хозяин часто сдавал их внаем.

– А вы знаете, где находится дом Гиллеля?

Да, они знали, хорошо знали. Кто в Галилее, нет, во всем Израиле не знает, где дом Гиллеля? Он находится волей Бога в благословенной долине, там они смогут остановиться и отдохнуть на обратном пути из Тиберия, потому что там к рабу относятся как к человеку. Им дадут еду, и в жару они укроются в тени огромного терпентинового дерева.

– Тогда быстрее несите меня туда, – попросила Беренис, – если вы успеете донести меня до полудня, то сможете полежать и отдохнуть в тени этого терпентинового дерева. Только быстрее!

– Как на крыльях, – ответили рабы и ровной трусцой продолжили путь.

Хорошие люди, подумалось Беренис, а когда бежит хороший человек, то Ангел Смерти не может его догнать. Так легко было у нее на душе, так радостно, что она даже всплакнула от удовольствия.

Наконец они прибыли на место, поднялись по пологому склону холма и спустились в долину, где под полуденным солнцем раскинулось старое галилейское сельское поместье. Перед воротами Беренис приказала рабам остановиться.

– Я должна войти сюда своими ногами, – заявила она.

Ей помогли сойти с носилок, но, когда она попыталась стать прямо, колени подкосились, и она упала бы, если бы рабы не бросились помочь ей.

– Прости, госпожа, что дотрагиваемся до тебя, – взмолились они, а она ответила:

– Вы – мои братья.

Опираясь на плечи носильщиков, Беренис добрела до терпентинового дерева, где слуги разворачивали длинные столы, готовясь к полуденной трапезе. Слуги и дети увидели, что к ним приближается Беренис в сопровождении рабов. Гиллель, брат Симеона, сразу узнал ее. Потом ее заметили и узнали его жена Дебора и старая-престарая мать.

Все бросились к ней навстречу, первым бежал Гиллель. Он обнял Беренис со слезами на глазах. Все остальные окружили их. Страшная боль пронзила все тело Беренис. Она только и смогла произнести шепотом:

– Мне кажется, брат, я умираю. Всю дорогу из Италии Ангел Смерти гнался за мной, и вот я дома. Мне нужно лечь, но не в доме, а под деревом. А потом вам следует послать за Агриппой.

– Я пошлю за ним, а тебе еще жить да жить, – пообещал брат Симеона.

Каждый раз, когда Беренис открывала веки, перед глазами стоял туман, и она не могла ничего разобрать. Голова раскалывалась от ужасной боли. Но вот боль отпустила, взор прояснился, и она увидела мужчину, склонившегося над ней. Время играет с ней, подумалось Беренис. Его лицо было в морщинах, волосы и борода стали седые, но тем не менее она сразу узнала Агриппу. Когда он прикоснулся к ее лицу, Беренис схватила его руку и поцеловала:

– Брат!

– Теперь ты дома, сестра моя. Вот отдохнешь, поправишься, и вернутся старые времена. Увидишь озеро, лес. Опять будем сидеть по ночам и слушать песни рыбаков…

– Да, – шепотом произнесла она.

– Ты слишком долго отсутствовала.

– Слишком долго, и ничего не нашла. Но тогда я и не знала, чего хочу.

– Ты устала.

– Нет, я больше никогда не устану. – Она почувствовала легкое движение его руки, и ей показалось, что он уходит. – Не уходи…

– Я не ухожу, сестра. И всегда буду рядом. Мы вместе состаримся, обсуждая все, что пришлось увидеть в жизни.

– Бедный брат. А Он злится, так по-детски, глупо злится.

– Кто он?

– Яхве. Потому что они выгнали его с высот. Но мне все равно. Брат, мне теперь все равно. В этой злости нет ни причины, ни смысла, просто глупая детская злость. И я ненавижу Рим, это холодное, противное место. И крестьян с их запахом, и центурионов.

– Сестра?

– Где я?

– В доме Гиллеля, под терпентиновым деревом.

– Как здесь хорошо! – восхитилась она просто и искренне, как дитя. – Я устала и хочу спать.

Той ночью Беренис Бесагриппа умерла. Ей шел пятьдесят четвертый год. Ее похоронили на склоне холма рядом с мужем Симеоном Бенгамалиелем, внуком мудреца, которого помнят как Гиллеля Добронравного. Со временем надгробный камень кто-то унес или он сам постепенно провалился под землю. Могила осталась необозначенной и сравнялась с древней землей Галилеи в Израиле.