В 44-м году нашей эры, через четыре года после того, как Беренис вышла из ворот Тиберия и вошла в палатку своего мужа Ирода Калки, она написала длинное письмо своему брату Аргиппе и отправила его с посыльным.

«Привет и уважение тебе, мой брат Агриппа, – писала она, – тетрарх Галилеи и царь Тиберия. Кланяюсь тебе и желаю доброго здоровья и мира. Шлю тебе это письмо, так как здесь мне не к кому обратиться. Пишу, а на сердце пустота.

Сегодня утром, как раз перед рассветом, мой сын Хирсан умер. Ему еще не исполнилось четырех лет, и он был моим первенцем. Прошло семь недель со дня кончины его отца Ирода и одиннадцать недель с того дня, как я потеряла другого своего сына – Беренициана, не достигшего и трех лет. Жила ли на свете мать, потерявшая так много за такой короткий срок, как я? Мне еще нет и двадцати одного года, а все мои кровные потомки погибли.

Прошлую ночь он спал в моей постели. Думаю, меня разбудил жар от его несчастного, пораженного лихорадкой тельца. Когда я проснулась, было еще темно. Я отодвинула шторы и увидела серый сумрак рассвета. Я потянулась потрогать моего сына, и моей первой реакцией была радость – лихорадка отступила, его кожа остывает под моими пальцами. Но надежда теплилась лишь минуту. Потом страх охватил меня. Я тронула его, но сын даже не пошевелился. Подняла его веко, и оно не закрылось. О! Есть ли на свете более несчастная женщина, чем я?

Я закричала от ужаса и боли, и тут же проклятые слуги, окружающие меня, вбежали в спальню. Служанки, горничные, Габо разумеется, сенешали, которые слоняются по всему дворцу и даже спят, прижав ухо к двери, и конечно же врачи. Порази их Божий гнев, эту тухлую, лживую и невежественную свору! Но они самодовольны даже в большей степени, чем жрецы. А этот Аврам Бенрубин протиснулся к постели, чтобы ощупать и осмотреть моего сына, мир ему, моему бедному увядшему созданию, и заявил своим елейным голосом:

«Духи овладели им и поглотили его, поэтому душа покинула тело, о моя госпожа».

«Ты поглотил его с твоим невежеством! – прокричала я. Мой темперамент ты знаешь. – Ты несешь смерть своими прикосновениями, вшивый, залгавшийся лекаришка, не имеющий и понятия о врачевании!»

Они осмелели, брат. Все они осмелели и обнаглели. Теперь они говорят, что я Ирод Великий, вернувшийся к жизни, но не в величии, а в чудовищности моих поступков. И ищут подтверждения своим измышлениям. Утверждают, что я умертвила своего мужа Ирода, хотя все врачи, которые осматривали его, видели, что огромная опухоль поразила его живот до такой степени, что он не мог ходить, как будто вынашивал дьявольское дитя. Ночи напролет он лежал без сна от такой нестерпимой боли, что даже моя ненависть к нему и его поступкам прошла, и я даже искренне пожалела его. Но все равно они видят во мне причину его смерти. Потом, чтобы воткнуть нож глубже в мое сердце, начали распускать слухи, что я погубила Беренициана, этого нежного и красивого ребенка, что я свернула ему шею, дабы у моего первенца Хирсана не было соперников на трон Калки. Глупцы с мелкими и греховными мыслишками! Тысячу таких тронов, как несчастное седалище Калки, отдала бы я, чтобы на мгновение облегчить боль хотя бы одному из своих детей. И такие разговоры ходят вокруг меня, и с этими сплетнями они делаются все смелее.

Врач Аврам Бенрубин осмелился взглянуть мне в глаза. Размахивая руками и кривляясь, он прокричал, что это мне Божье наказание, как ведьме. Но я ничего ему не сделала за такие возмутительные речи. Теперь конечно же весь город говорит только о том, что Бог евреев поразил первенца еврейской царицы. Как бы ты ни переживал, мой брат, из-за малых размеров твоей вотчины в Галилее, по крайней мере, ты правишь в еврейском городе. И если тебя ненавидят за принадлежность к дому Ирода, то хотя бы не за то, что ты – еврей.

Но я должна вернуться к моей печали. Тело моего сына забрали, чтобы приготовить к погребению, а затем Габо помогла мне одеться. Она хотела, чтобы я поела, но я не могла не только думать о еде, но и о том, чтобы прикоснуться к ней. Вместо этого я пошла в чудесную комнату этого замка, которой и ты когда-то восхищался. Мы называли ее музыкальной комнатой, так как бродячие певцы, посещавшие Калки, пели здесь. Я пошла в эту комнату потому, что там на стене висит мозаичное панно с изображением Авраама, готовящегося принести в жертву Господу Богу своего первенца сына. Мне подумалось, картина успокоит меня.

Здесь, в Калки, чаще встречается настенная живопись, чем в Тиберии, где фарисеи считают своим долгом поносить изображения людей.

Я сидела в музыкальной комнате на скамье, и мое горе навалилось на меня невыносимой тяжестью. Чем дольше я сидела там, тем с большей силой чувствовала свою вину за причиненный ужасный вред своему сыну.

С неделю назад, когда Хирсан только заболел и у него началась лихорадка, во дворец зашел ребби Эзра, прославившийся в Калки умением лечить наложением рук. Известно, что такое лечение распространено по всей стране как результат невежественности ее жителей. И когда ребби Эзра заявил, что сможет вылечить моего сына, я приказала прогнать его. Как я могу объяснить причину? Для меня было что-то ужасное в этом грязном, бормочущем чушь старике, и я сказала себе, что никогда, пока я жива, не прикоснется он к моему ребенку.

Теперь он мертв.

На некоторое время я отложила письмо, брат мой. Наступила ночь. По моему приказанию принесли огонь, и теперь при свете ламп я пытаюсь восстановить ход своих мыслей. Тяжко, поверь мне, так много горестных чувств переполняет мое сердце. Перед глазами постоянно стоит картина: та мозаика на стене музыкальной комнаты, где Авраам с ножом склонился над распростертым связанным телом своего сына Исаака. Но Бог остановил его руку…

Не знаю, как я пережила этот день, мой брат. Именно в этот день мне больше всего на свете нужно было совсем немного любви, тепла хотя бы от одного человека. Но в такой день меня окружали только ненависть, настороженность и презрение.

В самый разгар страшных событий из Рима от императора Клавдия пришло послание. Уверена, к настоящему времени оно дошло и до тебя. Император приветствовал меня и утешал по поводу утраты мной мужа. Очевидно, внимание императора не обратили на потерю мной сына или, вероятно, в Риме не придают значения таким вещам. В любом случае император заявляет, что из любви и уважения к дому Ирода он дарует город Калки тебе, мой брат. Хочу открыть тебе две вещи. Во-первых, ты знаешь о моей любви к тебе. Ты – единственный член нашей семьи, который никогда не проявлял ненависти и презрения ко мне. Даже находясь на смертном одре, моя мать не позвала меня, только моих сестер, которые замужем за язычниками. И эти самые сестры подлили масла в огонь шельмования, языки которого постоянно обжигают меня. Поэтому должна подчеркнуть, что ты для меня очень важен, и я только радуюсь увеличению твоего царства. Во-вторых, я не желаю быть царицей Калки. Здесь меня ненавидят. Единственная выгода от царского звания только в том, что оно оберегает мое достоинство и обеспечивает физическую защиту. И теперь я лишилась его, оставшись всего лишь сестрой царя. Но я не ропщу. Но и не горю желанием продолжать жить здесь в одиночестве.

Пожалуйста, дорогой брат, умоляю тебя, пришли за мной людей и пригласи к себе в Тиберий. И хотя я прожила всего двадцать лет, мне трудно переносить бремя каждого прожитого года и тяжесть времени. Я ничего не прошу, только разрешения жить спокойно в Тиберии, где у меня остались те немногие воспоминания, которыми я дорожу.

Жду твоего ответа.

Твоя сестра Беренис».

Агриппа, тетрарх Галилеи и царь Тиберия и Калки, своей сестре Беренис:

«Прими мои приветствия и утешения. Пути Господни неисповедимы. Он дарует, он же отнимает, благословенно будь имя Господа. Но я бы выпустил кишки этому врачу. Я не верю никому из всей их братии. А что касается наложения рук, я запретил бы его, если бы не упорное невежество тех, кто им пользуется. Как-то пригласил доктора найти причину моих болей в прямой кишке, но после приема порошков, которые он мне прописал, боли стали непереносимыми. Пришлось приложить к его спине тридцать плетей, чтобы лучше прочувствовал ответственность за свое ремесло.

Мое сердце замирает при мысли о тебе, сестра. Что сказать, чтобы облегчить твои страдания? Ты хочешь переехать ко мне в Тиберий. Однако я считаю своим долгом предупредить тебя, что этого не следует делать. Ненависть и злоба усиливаются не только в Калки. Глядя на меня, одни постоянно спрашивают: «Почему он все еще не взял себе жену?» Другие судачат: «Это неестественно для дома Ирода, чтобы царевич жил как девственник. Наверное, этот Агриппа творит свои мерзости втайне».

Делегация из трех мужей пришла ко мне из Иерусалима: двое из них жрецы, а третий – один из этих фарисеев из синедриона. Им хотелось знать, почему я общаюсь со своей сестрой как с женой и чем я вызвал гнев Бога.

Мне удалось унять их гнев и обратить их внимание на то, что я здесь, в Тиберии, а моя сестра далеко в Калки.

«Как же мне удается общаться с ней?» – задал я им вопрос.

«Тайно посещая Калки».

«Я не был в Калки все эти годы. Вы же осведомлены о той вражде, которая существовала между мной и моим дядей Иродом. Я мог бы пойти туда только с многочисленным войском, иначе живым мне оттуда не вернуться. Как можно предполагать, что я тайком бывал в Калки?»

«Так нам сказали».

«И кто же вам рассказывает эти сказки?»

«Но Ирод Калки мертв».

«Да. Но и сердце моей сестры тоже мертво, так как она ни на день не снимает траурную вуаль».

«Все равно, ходят слухи, что ты общаешься с ней».

«Ложь!»

«Правда или ложь, все равно это мерзость, и мы пришли предупредить тебя. Прошли времена твоего предшественника Ирода Великого. Если из-за тебя гнев Божий падет на Израиль, то он и тебя погубит».

Это было тонко завуалированное предупреждение, сестра. Что мне делать? Они создают целую религию из ненависти к дому Ирода, и, поверь мне, император Клавдий будет поощрять ее и никоим образом не станет помогать мне. Такова политика Рима: разделить государство, а потом играть на противоречиях его жителей. Вокруг меня столько заговоров и интриг, что голова идет кругом.

Решение Клавдия сделать меня одновременно царем Калки и моего родного города было принято именно из этих расчетов. Он поставил меня царем над городом язычников, которые не испытывают любви к евреям и уже давно сыты по горло Иродом и домом Ирода. Он знает, что рано или поздно у меня возникнут проблемы с Калки и это ослабит меня в глазах Израиля.

Поэтому, сестра, умоляю тебя оставаться пока в Калки, и помни: Тиберий всегда твой дом. Твой дворец стоит нетронутый. Надеюсь, у тебя хватит разума прислать сюда из Калки твое золото и украшения из соображений безопасности. Но оставайся там сама до тех пор, пока не удастся утихомирить злобные наветы, распространяемые о нас.

Агриппа, царь Тиберия».

От Беренис, вдовы царя Калки, брату Агриппе, царю Тиберия и Калки:

«Приветствую тебя, а за долгое молчание прошу меня простить. Уже пять недель, как я получила твое письмо, и все это время я жила в отчаянии и горе. Я никого не видела, кроме слуг и моей Габо. Сидела в своих комнатах и гуляла по саду. Боюсь, что я слишком мало ем, так как сильно потеряла в весе, а когда смотрюсь в зеркало, то вижу осунувшееся лицо и не сразу узнаю себя.

Я потеряла всякий интерес к жизни и не вижу радости в окружающем мире. Существую в каком-то оцепенении, из которого ничто, кажется, не сможет вывести меня. Тут, два дня назад, приходили во дворец два персидских колдуна, которые заявили, что слышали о постигшем царицу горе и сердечной ее боли. У них будто бы имеются заклинания и амулеты, способные поднять ее настроение, принести ей счастье и помочь забыть о невзгодах. В обычной ситуации я бы приказала выгнать их вон, так как презираю тех, кто занимается магией и раздает пустые обещания. Но тогда я была слишком погружена в свое горе и, чтобы отвязаться от них, не смогла отказаться от встречи. Колдунами оказались два человека средних лет с толстыми животами и длинными волосами и бородами. Длинные волосы были их гордостью. Они аккуратно укладывали и прихорашивали их расческами и щетками. Самодовольные и заносчивые, колдуны первым делом заручились моим обещанием заплатить им сто шекелей золотом и только тогда приступили к своим заклинаниям. Само собой, в их действиях не было ни смысла, ни значения, и я приказала их схватить. Колдуны закричали, взмолились и напомнили о моем обещании заплатить им. Я отмерила им золота, но затем пригласила цирюльников и приказала всех обрить. Не только головы, бороды и брови, но и начисто все мужские достоинства, как у новорожденных. После этого голых с золотом в руках их выгнали из дворца и приказали не останавливаться, пока они не окажутся за воротами Калки.

Я поступила жестоко по отношению к ним, брат, но вид двух голых, обритых, пузатых магов с жирными задами и прижатыми к груди деньгами вызвал у меня смех, какого не было многие годы. Правду говорят, что самая откровенно мошенническая магия может принести пользу, если только дать ей шанс.

У меня лежит письмо от императора Клавдия с приглашением в Рим. Но я не хочу ехать туда. По правде говоря, я устала до смерти жить среди язычников и сердце мое скучает по моему народу и зеленым полям Галилеи. Скажи мне, что я могу вернуться в Израиль и Тиберий, и я навсегда останусь благодарной тебе.

Твоя сестра Беренис».

Король Агриппа своей сестре Беренис:

«Я обсуждал твои проблемы с моими советниками Иосифом Бендавидом и Оманом Бенсимоном. Зная тебя, сестра, и твое отношение к тем, кто липнет ко двору, льстит царю и тешит себя надеждой добиться хоть какой-то власти, уверен, что ты будешь презирать советы таких людей, как и мужчин вообще. Но я не могу править в одиночку. Я иногда удивляюсь, как люди, наподобие нашего деда, боролись, убивали, лгали ради какой-то царской короны. Однако власть, наверное, та болезнь, которой страдали еврейские цари тысячу лет. Когда я читал в Священном Писании историю нашего рода, то пришел в крайнее удивление и трепет, когда узнал, как жаждали люди убивать. Наша сестра Друзилла, которой сейчас всего шестнадцать лет и которая замужем за Епифаном, наняла троих убийц, чтобы обсудить с ними возможности отравить меня. Во всяком случае, так мне передали со слов одного из той троицы, который продался Бенсимону. Кому верить? Я приговорил того человека к смерти и три ночи не мог спать. Можно ли быть царем и не отнимать чужие жизни? А что делать, если ты должен убивать и не лишиться при этом сна? Как видишь, мне необходимы советники, кто-то должен мне помогать.

Мнение Бендавида и Бенсимона – тебе нужен муж. Ты еще молода, и твоя репутация красивой и умной женщины известна в самом Риме. Думаю, ты согласишься, что рано или поздно тебе и самой придется принимать такое решение.

Им не пришлось долго убеждать меня, так как я и сам вижу, альтернативы такому пути нет. Однако, когда дошло до дела и поиска достойного мужа для тебя, выбрать было отнюдь не просто. Мы обсудили по меньшей мере пять еврейских семей, где есть подходящие сыновья: дом Аврама, дом Феодосия, дом Латеруса, дом Шимма и дом Канняя. Два из них считают себя ветвью Давида, один, Шимма, – имеет корни в духовенстве. Но кроме Шиммы, все они относятся к фарисеям. А если мы заключим союз с семьей фарисеев, мне придется столкнуться с ненавистью и недоверием со стороны дома Задока, который, как ты знаешь, контролирует Храм и питает ненависть и презрение к этим самым фарисеям. Сама мысль о разрыве с Храмом вызывает содрогание у каждого влиятельного гражданина здесь, в Тиберии. В то же время сыну Шиммы сейчас всего одиннадцать лет. Только через два года можно будет говорить о заключении брака, если даже удастся убедить семью разрешить юноше жениться на женщине с такой разницей в возрасте.

Есть еще несколько августейших семей, связанных с нами кровными узами или браком, однако я не хочу принуждать тебя становиться второй или третьей женой.

Тем не менее есть один вариант, о котором я до сих пор не решался тебе сказать. Он касается Полемона, царя Силиции, который пришел сюда, в Тиберий, вместе с Анатом Берадином, торговцем шерстью. Берадин контролирует торговлю шерстью до самой Партии. Он титулованый глава еврейского сообщества в Тарсе и такой же влиятельный и зажиточный, как алабарх Александрии. Ты знаешь, что Тиберий завоевывает славу производственного центра, занятого ткачеством и крашением шерстяной ткани. Торговля шерстью началась еще при нашем отце, который был близким другом Берадина, а сейчас Берадин проявил интерес и сочувствие ко мне и нашему дому – явление не очень распространенное среди зажиточных торговцев-фарисеев.

Сам Полемон, царь Силиции, язычник, но, как ты знаешь, в его городе имеется большая и влиятельная еврейская диаспора, так же как и в Зефирионе и Таурус-Амане – двух других крупнейших городах Силиции. Полемон зависит от евреев, так как все его слуги и помощники – евреи. Они же составляют костяк офицерского корпуса армии. Кроме того, евреи занимаются внешней торговлей. Растет и число перекрестных браков между детьми благородных семей Силиции и еврейскими семьями.

Не припомню, обращала ли ты когда-нибудь внимание на Полемона. Он уверенный в себе, высокий, здоровый, прилично образованный мужчина на переломе пятого десятка лет. И ты ему приглянулась. Он видел тебя несколько раз. Впервые на празднествах в честь церемонии твоего бракосочетания с Иродом, а ближе к нашим дням – проездом в Калки. Скорее всего, в связи с твоим трауром он не устроил никакого приема, но твои помощники провели его во дворец на обед, и перед застольем он с балкона наблюдал за тобой в саду.

Он клянется, что его сердце принадлежит тебе с того самого момента, когда вперые увидел тебя на твоей свадьбе четыре года назад, и уверяет, что любовь его постоянна. Полемон уже не может есть и спать, и нет у него других мыслей, кроме как о тебе.

Я заметил, что у него уже есть жена. Тогда Полемон заявил, что она утомила его и он готов избавиться от нее. Он даже говорил с жрецом Тарса об условиях церковного расторжения брака. Полемон даже спросил меня, не слишком ли ты расстроишься, если его жена внезапно скончается. Я ему ответил, что об этом не может быть и речи, так как вызовет не только твой гнев, но еще и породит новые сплетни вокруг тебя, меня и нашего дома. Должен сказать, он не обращает внимания ни на какие сплетни о нас с тобой.

Берадин одобряет такой брак. Он считает, что это приведет к значительному объединению царств на севере Израиля либо в пользу нашего дома. Или же они останутся под его контролем. Что касается меня, у меня нет больших амбиций, однако такой брак позволит тебе проводить по крайней мере лучшую часть года в Тиберии. Берадин строит виллу на берегу озера недалеко от города, а Полемон обещает выстроить для себя небольшой зимний дворец здесь, чтобы ты всегда могла наслаждаться видом мест, которые так любишь. Мне его предложение по душе».

Беренис своему брату царю Агриппе:

«Посылаю тебе гонца, чтобы ты ответил царю Силиции: все его надежды и желания бесцельны и бессмысленны. Мне надоели до смерти ваши стареющие мужчины, мечтающие вновь обрести юность в промежности молодой женщины! Я знаю твоего Полемона и не желаю видеть его своим мужем. Скажи ему, чтобы он не убивал свою жену ради меня. Объясни, что я суха и холодна, мое семя ушло и использовано до последнего и смерть следует за мной, куда бы я ни пошла.

И я не выйду замуж за язычника. У меня нет желания снова выходить замуж, но, если такое случится, моим мужем будет только еврей».

Агриппа, царь Тиберия и Калки, своей сестре Беренис:

«Поверь мне, ты недооцениваешь Полемона. Не хочешь оценить его достоинства.

Когда я передал известие, что ты выйдешь замуж только за еврея, то очень надеялся, что все этим закончится. Но ошибся. Полемон отложил свое возвращенние в Тарсу и остался здесь. А после трех дней размышлений объявил, что должен стать евреем.

Услышав о таком решении, я собрал совет с Бендавидом и Бенсимоном, которые пришли к единому мнению: наиболее разумным было бы сообщить о решении Полемона Вибию Марку, проконсулу Сирии. Дело в том, что мы не могли рассматривать это просто как религиозный или даже медицинский вопрос. В сложившихся условиях он превращается прежде всего в проблему политическую. Кажется, все мы питаем иллюзию, что являемся хозяевами своей судьбы, но, когда дело касается основополагающих вещей, как-то: будет ли еврейский царь восседать на троне Силиции, последнее слово остается за Римом. Тем не менее все прошло относительно гладко, так как Вибий Марк отмахнулся от проблемы, заявив, что в его обязанности не входит следить, какую часть тела кто решил себе отрезать: руку, голову или крайнюю плоть. Рим больше заботит лояльность его вассалов, а не их вероисповедание. Похоже, Полемон сумел доказать свою преданность. Когда Марк обвинил его брата Челета в заговоре против Рима, Полемон после пыток повесил его. Своего брата Челета, разумеется, а не проконсула. Таким образом, Вибий Марк нам не помеха.

Анат Берадин попросил меня объяснить Полемону, что он рискует своим здоровьем. Одно дело – пройти обрезание в младенчестве, и совсем другое – в зрелом возрасте. Операция может оказаться болезненной и опасной. Было много случаев инфекции, которая приводила даже к смерти. Пациент истекал кровью. Результатом операции обрезания в позднем возрасте может стать импотенция. Нет необходимости утомлять тебя всеми этими деталями, но мне кажется, тебе стоит знать, на что шел этот человек и что я пытался ему втолковать.

Ничто не могло его остановить.

«По крайней мере, вернись в Тарс и прооперируйся там», – умолял я его. Но он стал возражать, заявляя, что там, в Тарсе, нет хирурга-еврея, который осмелился бы провести обрезание из-за опасения репрессий со стороны его семьи. Поверь мне, сестра, меня одолевали такие же опасения, и не было ни малейшего желания получить его труп и стать объектом кровавой мести.

Когда я занялся поисками врача, мои опасения подтвердились, так как я обнаружил, что в Тиберии ни один хирург не хочет его оперировать. И опять я стал умолять его вернуться в Тарс, где его все-таки будут окружать любящие люди. Но он ответил, что эти любящие воспользуются случаем, чтобы отравить его и свалить все на неудачную операцию. Какой у меня оставался выбор? Отвергнуть его?

Наконец мы нашли врача, но при любопытных обстоятельствах. Мне сообщили, что в Тиберии у родственников остановился молодой человек, который учился медицине у самых лучших мастеров Афин и Эфеса. Дом Шломо – семья с известным влиянием, правами на лов рыбы в озере, у которой имеется двенадцать рыболовных судов и коптильня в Доре, рыбацкой деревне к северу от Кесарии. Их семья принадлежит к израэлитам, они не относят себя ни к жрецам, ни к левитам, но считаются очень богатым и уважаемым римлянами родом. Почти целое поколение их семьи занималось поставками для армии Рима. В Тиберии у них дом с двумя десятками слуг, и мне никак не хотелось бы обидеть такую семью. Я узнал все про этого врача. Симеон Бенгамалиель – отпрыск рода, еврейский врач в третьем поколении. Как и члены дома Шломо, они не имеют кровной связи ни с жрецами, ни с благородным сословием и не признают за собой высокого происхождения, но в то же время обладают чувством собственного достоинства и независимостью, как если бы вели прямую линию от Давида и Задока, вместе взятых.

Я вдаюсь в такие подробности, чтобы показать тебе, насколько я старался удовлетворить Полемона, и чтобы ты поняла: я отношусь к возникшей проблеме со всей серьезностью. Я отправил за Симеоном царского гонца, но вместо того, чтобы поспешить ко мне на прием, как поступил бы каждый разумный человек, получивший такое сообщение, он прислал мне письмо, в котором сообщил, что ждет меня в доме Шломо, где для меня готов самый радушный прием. Должен признаться, с тех пор, как я унаследовал свой сплетенный из прутьев трон и бессмысленную корону, мне пришлось вынести множество оскорблений, но ни одного не было на моей памяти настолько беспардонного. Что мне оставалось делать? И что бы ты стала делать, сестра? Послать солдат, чтобы те приволокли его во дворец? Но тогда против меня ополчится не только дом Шломо, но и все фарисейские дома, обладающие богатством и значимостью в Галилее, если не во всем Израиле. Только подумай, в какой форме было отвергнуто мое безупречно спокойное и обоснованное приглашение. Мог ли я проигнорировать такое? Вся морока с этим Полеймоном продолжает оставаться моей головной болью. А как решать эту проблему? Вызвать врача снова и опять нарваться на оскорбление? Я не видел в этом смысла.

Мы все обсудили с Анатом Берадином. Так как семьи купцов прочно связаны друг с другом, Берадин оказался невероятно осведомленным человеком. Он согласился, что наш выбор должен пасть именно на этого молодого врача. Объяснил, что этот человек – выходец из дома Гиллеля, известной фамилии, правда всеми поносимой. Дело в том, что жрецы очень враждебно настроены в отношении этого дома. А Берадин утверждает: большая часть их претензий к его основателю Гиллелю, умершему лет сорок назад, чистой воды вымысел. Неожиданно для себя я обнаружил, опять же со слов Берадина, что дом Гиллеля популярен во всех уголках земли, где живут евреи, и взгляды его членов живо обсуждаются и передаются из уст в уста в низших слоях общества – среди носильщиков, ремесленников и крестьян. Как же так случилось, что я остался неосведомленным даже в общем плане о сути их учения? Мы не занимаемся наукой, но среди нескончаемых сплетен, вьющихся вокруг нас, никогда не было обвинений в невежестве. Мы с тобой, еще будучи детьми, провели бесконечные, скучнейшие часы с философами и за чтением Закона. Страницу за страницей зубрили Платона, помоги нам Небеса, не говоря уже о неподдающихся счету часах в общении с Торой. Так вот, я высказал все это Берадину, который ничуть не удивился. Он объяснил, что учением дома Гиллеля занимались фарисеи, а среди вельмож принято просто игнорировать его. Вполне естественно, что теории Гиллеля не стали предметом нашего обучения.

В то же время Берадин рассказал мне, насколько широко учение Гиллеля распространилось среди населения. Он поведал мне, что этот дом в каждом поколении отправлял одного из сыновей учиться у лучших греческих врачей, чтобы потом они поделились приобретенными знаниями в Израиле. Не вдаваясь в хитросплетения всего этого, сообщаю тебе, что Берадин считает: если уж Симеон Бенгамалиель находится в Тиберии, то ему и оперировать. Таким образом, Полемон не просто становится евреем, но переходит к нам наилучшим способом.

Но остается еще оскорбление, нанесенное врачом.

«Поверни все в свою пользу, – посоветовал Берадин. – По большому счету скажем, что царская особа дома Ирода отправилась по собственной воле побеседовать с членом семьи Гиллелей. Ты себе не представляешь, какой результат даст этот визит».

Меня такое предложение совсем не обрадовало, и я указал Берадину, что подобного рода сношения с сомнительными людьми, как бы они ни называли себя – фарисеями или гиллелитами, может лишить меня поддержки благородных семей. По его мнению, однако, эта поддержка и сейчас невелика.

«Я не в том положении, чтобы советовать тебе, Агриппа Бенагриппа, – заявил он мне довольно высокомерно, так как относится к тем людишкам, которые всего в жизни достигли сами благодаря твердости характера и высоко ставят свое «я». – У тебя есть свои советники. Просто позволь мне заметить, что они плохо информируют тебя. В Израиле сейчас множество теоретических течений, в которых замешаны многие и многие великие семьи, имеющие хотя бы малейшее родство с аристократией или духовенством. Их не следует игнорировать, хотя бы потому, что, по сути, они более многочисленны, чем ваши благородные семьи. Твои корни в земельных владениях прослеживаются в родословной в глубь времен, накапливаясь как золотые слитки и мечты о днях античных хазмонцев. Но поверь мне, молодой человек, те дни прошли навсегда и больше не вернутся никогда. Сегодня еврей стал другим. Он избороздил все моря на своем корабле. Его караван пересек многие пустыни и горы. Он покупает шелк у китайцев, а лен у людей с Ганга, он берет олово в Карнвалле и доставляет его на кораблях в Египет, где приобретает муку, чтобы разгрузить ее в устье реки Тибр. Ваши благородные семьи до сих пор почитают Храм и его духовенство превыше всего, однако по всему миру в каждом городе уже появились синагоги. И евреи, молящиеся в этих синагогах, представляют себе Храм только как понятие или мечту, а учение Гиллеля для них вещь очень даже реальная. В таких сообществах уже не интересуются, является ли человек израэлитом или в нем течет кровь левита, выходец ли он из дома Давида или дома Зелока, состоит ли его пятая кузина в родстве с Коганом. Нет. Они почти не спрашивают о таких вещах. И еще меньше обращают на них внимание. Человека ценят за власть и богатство, которые стоят за его домом, и многие могли бы купить и продать твой тетрархат над Галилеей. Поэтому меньше оглядывайтесь на так называемых «благородных», которые торгуют своей хилой поддержкой, а подумайте о том новом, что появилось в мире».

Я долго думал над его словами. Поверь мне, сестра, не легкое дело – выбрать тот или иной совет, понять противоположные значения двух частей одной и той же рекомендации. После упорных размышлений я принял решение смирить гордыню и пойти поговорить с этим Симеоном Бенгамалиелем. Рассказываю тебе подробно, что произошло потом. Честно и откровенно.

Я пошел один в дом Шломо. Именно так, один, за исключением моего оруженосца – переростка жлоба галилеянина, чья шея толще моей талии, а все мозги заключаются в кулаке. Его имя Адам Бенур. В споре он – олицетворение праведного гнева, страшнее и крупнее человека трудно встретить, но внимания он привлекает меньше, чем вооруженный отряд стражи. Дом Шломо расположен за пределами городской стены. Это одно из огромных поместий, что возникло на берегу озера. Ступенчатые террасы спускаются к самой воде. Здание построено из розового камня, привезенного из Мегиддо. Поверь мне, эти рыбаки очень недурно устроились. Меня приветствовал глава дома Гидеон Бенгармиш (эти вновь разбогатевшие израэлиты вернулись к старым ивритским именам). Для купца хозяин дома, высокий, с приятной манерой разговора пятидесятилетний мужчина, обладает вполне хорошими манерами. Повсюду стояли слуги. Хозяин дома, его жена и ближайшие родственники всемерно демонстрировали мне свое почтение, искренне кланялись, делали реверансы и оказывали всяческие знаки внимания. Для меня стало очевидно, что они никогда бы не осмелились потребовать, чтобы я пришел к ним в дом. Это сделал, разумеется, Симеон, который только на несколько лет старше меня. Они даже оказали почести моему коню, как будто он тоже относился к царскому роду, а огромного Адама отвели на кухню, где он насытил свою утробу. В своем роде они тоже были приняты как почетные гости.

Сам Симеон стоял позади, в стороне от ближайших родственников хозяина дома. Поэтому прошло некоторое время, прежде чем меня представили ему. Симеон – крупный мужчина, на целую голову выше меня, с темными глазами и коротко остриженной бородой. Одет очень просто, но презентабельно: белые штаны, по последней моде обрезанные по колено, холщовая безрукавка, открывающая его крупные мускулистые руки, слишком крупные и мускулистые, как мне показалось, для врача и ученого, обут в сандалии. Как и все ортодоксальные фарисеи, он не носит на одежде украшений или цветных орнаментов, хотя аскетом его тоже не назовешь. За обильным столом, который был накрыт, он ел, как и все, даже больше многих.

Симеон поклонился мне и выразил свое почтение. Я даже не смог скрыть своего удивления. Он мне пояснил: «Я выражаю свое почтение дому Маттафея. Мне сказали, что твоя сестра представляется хасмонкой».

«У нас на это есть все права, – подтвердил я, – по линии прабабки Мариам, которая в свою очередь приходится правнучкой Хирсану, мы ведем родословную от самого Маккавея».

Он улыбнулся, услышав мои объяснения, как будто они позабавили его, и сказал, что здесь, в доме Шломо, как и в его собственном доме, у них слишком много дел, чтобы заниматься еще и своей родословной. При этом, по-моему, он, скорее всего, просто хвастался. Мне ведь дали понять, что он приходится внуком Гиллелю – пришельцу из Вавилона, ставшему основателем дома, и гордится этим фактом как павлин, несмотря на краткость родословной и невысокое общественное положение. Как бы там ни было, он оказался приятным человеком, и я думаю, мы стали своего рода друзьями. Мне не пришлось опровергать слухи и сплетни, распространяемые вокруг нас. Он слышал о них, но относится к людям, сочиняющим их, с презрением. Затем я рассказал ему о желании Полемона взять тебя в жены.

«Итак, он жаждет стать евреем», – проговорил Симеон.

«Именно. И нам нужен опытный и авторитетный хирург. Полемон готов заплатить любые деньги».

«Полемону никогда не приходило в голову, что быть евреем – нечто большее, чем жить без крайней плоти на пенисе?»

«Ладно, ладно, – напомнил я ему. – Каждый день тысячи мальчиков появляются на свет и становятся евреями волей-неволей только потому, что, как ты заметил, лишаются крайней плоти. Полемон – царь. Разумеется, он хочет стать евреем, пройдя ту же процедуру, но с большим риском».

«Сильный аргумент», – кивнул Симеон улыбаясь.

«Похоже, тебя это забавляет?»

«Забавляет. Из того, что ты мне рассказал, я понял одно: царица Беренис не горит желанием выйти замуж за Полемона».

«Ее можно убедить».

«Зачем?»

«Я же сказал тебе. Либо ты сделаешь операцию, либо мы подыщем кого-то другого».

«О! Я ее проведу, – пообещал Симеон. – Не бойся. Даже если получится неполноценный еврей, я его сделаю. В этом можно увидеть добрый знак. Незачем афишировать факт появления еще одного еврея в этом несовершенном мире. Сколько тебе лет, мой господин Агриппа?»

Мне польстило его вежливое обращение. Не часто я его слышу от других. И он не ерничал. Видно было, что я ему нравлюсь.

«Двадцать один год», – ответил я.

«Ах! Ты очень молод, не так ли? Но, думаю, царями становятся, когда становятся, а не по выбору или после обучения этой профессии».

«Такое мне в голову как-то не приходило. Но ты прав».

«Понимаешь в чем дело, – сказал он, – делая эту операцию, я создаю нового еврейского царя. Ты не возражаешь?»

«Совсем нет», – пожал я плечами.

«Твой дед, нет, даже твой отец отправил бы меня в ад, приди мне в голову мысль создать нового еврейского монарха в их время».

«Боюсь, мне не хватает страсти, присущей Иродам и хасмонцам. – Я снова пожал плечами. – Царская власть не радует меня. Думаю, мне не хватает характера и амбиций для этого».

«У тебя хорошее чувство юмора, мой господин. И это радует».

Итак, видишь, сестра, мы подружились, и завтра Полемон ляжет под нож Симеона. Умоляю тебя прислать твое согласие с ответным письмом.

От Беренис брату Агриппе:

«Не знаю, что и сказать. Проходят дни, недели, месяцы, а я все больше ощущаю себя зверем, запертым в клетке. Куда ни повернись – выхода нет.

Всякий раз я выхожу замуж или венчаюсь только потому, что так нужно или целесообразно. Отец выдал меня замуж за своего брата, так как, по его мнению, я стала потаскухой. Сейчас я не могу приблизиться к месту, где родилась, или к родному брату из-за болтливых злых языков, которые сразу разнесут весть, что мы спим вместе. Мой брат Агриппа! Что мне делать? Я потерялась и не вижу пути найти себя».

Агриппа сестре Беренис:

«Приглашаю тебя вернуться. Посылаю стадо лошадей и подарок Полемона. Это шлейф в два фута в ширину и семь в длину. Вся его поверхность расшита жемчугом – более двух тысяч жемчужин. Мне сказали, он очень ценный. Берадин, у которого сильные связи с дельцами на Дальнем Востоке, ходил за мной по пятам, прося его продать. Он заявил, что сейчас рынок жемчуга в высшей точке своего взлета. Интуиция подсказывает ему, что, если деньги вложить в производство стекла в Тире, в течение года они удвоятся. Он сказал, что такой широкий жест, как подарок тебе шлейфа, – типичный поступок для Полемона. Я понял со слов Берадина, что в финансовом отношении Полемон оставляет желать лучшего, однако выгода от союза с ним перевешивает этот недостаток. В любом случае подарок шлейфа – стоящий жест.

Я поражен хваткой в финансовых делах таких людей, как Берадин или члены дома Шломо. От широты их знаний у меня кружится голова. Как утверждает Берадин, для царя важнее знать счета и резервы своих соседей, чем величину их армий. Он убедил меня вложить деньги в торговлю шерстью, и от этого уже видны выгоды, просто удивительные для меня.

Но я отвлекся, ведь так? Спешу тебе сообщить, что Симеон Бенгамалиель успешно провел свою операцию, и последние две недели Полемон уже чувствует себя хорошо.

Мы отложили операцию до приезда в Тиберий дяди Полемона и его двух сенешалей, проделавших значительный путь из Силиции. Вместе со мной, Берадином и некоторыми другими приближенными они присутствовали на церемонии обрезания их родственника. Такая операция сама по себе не проблема для опытного хирурга. Она заняла всего лишь несколько минут. Симеон не только компетентен в своем деле, он еще делает фетиш из чистоты, являясь последователем школы Гиппократа, который считал, что чистота – преграда для заражения. Для мытья инструмента и дезинфекции оперируемого места Симеон использует (так делает большинство еврейских хирургов) спирт. Но он еще нагревает инструменты и затем охлаждает их.

Бенгамалиель применил также медный сосуд, почти такой, какой использует Могель для своих детей. Разве что больший по размеру, чтобы вместить мужское достоинство Полемона. Оно оказалось нормальных размеров, что само по себе радует. В блюде имеется щель, и после того, как в нее просовывается крайняя плоть, хирург удаляет ее тремя быстрыми движениями ножа. Затем ее поливают водой, а обрезанный член обкладывают ватой, чтобы остановить кровотечение.

Должен сказать, Полемон перенес операцию молодцом, не кричал, только один раз охнул, когда хирург сделал первый надрез. Все присутствующие аплодировали ему и сошлись на мнении, что он продемонстрировал поистине царский характер. Но все-таки, должен признаться, я благодарен судьбе, что мне сделали обрезание в раннем детстве.

На следующий день оперируемый орган поразила небольшая инфекция, и три дня Полемон лежал с повышенной температурой. Меня это заставило поволноваться. Не дай Бог, он заболел бы и умер в Тиберии – нескончаемые политические осложнения не замедлили бы возникнуть. Но Полемон поборол инфекцию, совершенно выздоровел и чувствует себя прекрасно.

Полемон ждет твоего приезда с таким же нетерпением, как и я, сестра. Наша разлука затянулась».