По оставлении Крыма Николай Николаевич с семьей поселился сначала в Италии, а затем, с 1922 г., на юге Франции, в Антибе. В июле 1923 г. он переехал в имение Шуаньи, поближе к Парижу.

В Антибе великий князь поселился в нанятой им даче «Thenard», вблизи небольшой виллы, составлявшей собственность его брата, великого князя Петра Николаевича.

Нанятая великим князем Николаем Николаевичем дача представляла собой трехэтажный дом, нижний этаж которого занимала великокняжеская чета, а наверху жили лица, составлявшие личную свиту великого князя. Внизу находились гостиная, столовая и внутренние комнаты великокняжеской четы. Гостиная, служившая вместе с тем и кабинетом великого князя, представляла собой большую комнату с открытым видом на море, на котором нередко маневрировали суда французского флота. Столовая была также достаточных размеров, вмещала всех жителей дома, которые в числе 10–12 человек собирались в ней ежедневно к завтраку и обеду.

Великий князь жил в Антибе вполне уединенно под скромной фамилией Борисов, которую он принял в воспоминание о названии своего главного имения в России Борисово. Он принимал у себя только самых близких людей и всячески избегал встречи с лицами, носившими на себе политический отпечаток. В глубине души он, видимо, решил отойти от всякого участия в активных делах эмиграции, будучи того мнения, что Россию исцелит и спасет только время.

В начале 20-х гг. я, будучи в Сербии, задумал писать свои воспоминания, вылившиеся затем в книгу «Россия в мировой войне». Уважая принятую великим князем на себя отчужденность от внешнего мира, я обратился не лично к великому князю, а через одного из приближенных к нему лиц его домашней свиты с просьбой передать мое ходатайство о временном предоставлении мне материалов по войне, если бы таковые у великого князя сохранились. Через несколько времени я получил ответ из Рима, в котором мне сообщалось, что «личных записей это лицо (великий князь) не вело. Документов, освещающих и имеющих значение для оперативных вопросов, тоже не имело. Таким образом, дать Вам что-либо, могущее служить помощью в предполагаемом вами труде, оно не может…».

Затем, в марте 1923 г., уже будучи в Париже, я послал в Антиб для ознакомления великому князю рукопись моей статьи «Основные идеи стратегического развертывания и первых операций русской армии в 1914 г.». Статья эта мною составлена для французского военного журнала «Revue militaire français», в котором она и была помещена, в майском и июньском номерах того же года.

«С большим интересом, – сообщал мне мой корреспондент, – статья прочитана Его Императорским Высочеством великим князем Николаем Николаевичем, которому я имел честь ее представить…»

Наконец, осенью того же, кажется, года я был по своим личным делам в Ницце. Опасаясь нарушить ту же усвоенную великим князем позицию полного изолирования себя от течений современной жизни – позицию, которую я не мог не признавать правильной, я ограничился сообщением на виллу «Thenard» о своем случайном проезде через Ниццу. Основываясь на совместном переживании с великим князем многих тяжелых и радостных дней, выпавших на нашу долю в 1914–1915 гг., я просил засвидетельствовать ему мои чувства неизменного уважения. На это письмо ко мне прибыл в гостиницу доверенный великого князя, который, не застав меня дома, просил принять его вторично. Наше свидание состоялось; мы обменялись несколькими любезными словами и мелкими впечатлениями о прошлых днях войны.

Этими небольшими знаками внимания закончились наши личные отношения с великим князем, которые я справедливо счел не сложившимися. Великого князя окружили впоследствии новые люди, которые вовлекли его в современную жизнь и выдвинули его имя, далеко не без внутреннего сопротивления и личного его колебания, на позицию руководителя политической деятельности части русской эмигрантской общественности. Из этой попытки, как я и предвидел, вышло очень немного. Хотя великий князь сразу выставил лозунг «непредрешенства» будущего устройства Русской земли, тем не менее русская левая общественность, которая окончательно сменила верхи монархические на республиканские, отказалась признать его авторитет. Возможно, что и заграничные политические деятели, всегда сдержанно относившиеся к русскому самодержавию, видели в великом князе также лицо прежде всего «царского» корня, почему неохотно отзывались на совместную с ним политическую работу, подозревая в нем стремление к восстановлению в той или другой форме прежних порядков. Да и обстановка на территории нашей родины оставалась для каких-либо прямых действий малоблагоприятной. «Завоевать» Россию, т. е. навязать ей чужую волю после всего пережитого, едва ли кому удастся! Время же для освобождения, видимо, еще не настало, ибо будущая Россия едва ли сама знает, чего именно она хочет и в какую форму выльется ее государственность. К тому же процесс освобождения для прочности выздоровления должен начаться, несомненно, изнутри, т. е. зародиться в толще самого народа, которому одному дано будет почувствовать в себе биение новой жизни. Роль эмиграции в этом процессе едва ли поэтому может быть первенствующей. Пока лишь ее работа лежит в области сохранения и развития для будущей России тех культурных сил и традиций, которые унаследованы ею от прежней, довоенной России. В этом отношении традиции ее доблестной армии, несомненно, унаследованы и усвоены теми военными контингентами, которые оказались за рубежом. Поэтому работа великого князя в области сохранения этих контингентов и развития их традиций, как более реальная, и не могла не быть более плодотворной. Для военных контингентов имя первого русского Верховного главнокомандующего в период небывалой мировой войны навсегда останется окруженным известным ореолом и сохранится как лозунг доблести, присущей всему русскому национальному воинству.

Последние пять с половиной лет великий князь Николай Николаевич прожил в имении Шуаньи, расположенном в 25 км от Парижа недалеко от железнодорожной станции Сантени в департаменте Сены и Уазы.

Здесь с июля 1923 г. в еще более скромной даче по сравнению с виллой «Thenard» поселился тот, в чьих руках когда-то находилось руководство миллионной русской армией.

К его дому вела старая аллея пирамидальных тополей, прегражденная воротами с железной решеткой. Через эти ворота совершался подъезд к его дому. Тополя, составлявшие аллею, представляли особую прелесть, напоминая далекий Киев. К сожалению, сильным ураганом, пронесшимся года два тому назад, часть их снесло. Сам дом, в котором жил великий князь, небольшой, выстроен из серого камня и имеет по сторонам ряд пристроек. К подъезду дома примыкало небольшое крыльцо с каменными старинными вазами по бокам, составлявшими единственное его украшение.

Пройдя стеклянную дверь, вы входите в небольшую переднюю, затем поднимаетесь на два марша по широкой лестнице и вступаете в кабинет хозяина, где вас встречает кудластый, кофейного цвета пес великого князя по кличке Макс.

Кабинет – большая комната в два окна, выходящих на открытую зеленую площадку, поросшую отдельными деревьями. Главное место в комнате занимали столы. Их было три. Один большой, совершенно простой, даже некрашеный, который выполнял роль рабочего стола. Вероятно, он напоминал великому князю тот также некрашеный и огромный по величине стол, который стоял в Ставке в Барановичах в моем кабинете и за которым великому князю производились ежедневные доклады о действиях ему вверенной русской армии! Затем небольшой круглый стол с лампой посередине и двумя креслами вокруг, очевидно любимый. Принимая кого-нибудь, великий князь опускался в одно кресло и предлагал другое своему собеседнику. На этом столе были разбросаны мелкие вещи хозяина: блокнот, карандаш, пенсне, папиросница и т. д. Наконец, в глубине комнаты третий стол с двумя ящиками, куда складывалось все подлежавшее впоследствии более внимательному прочтению. На полу во всю комнату стелился старенький ковер, около двери – книжный шкаф, а на стенах – прежняя Россия в портретах, гравюрах и литографиях.

«Все просто и не ново. Как на русской даче или в старом имении под Москвой», – говорит П. Краснов, недавно делившийся в печати своими впечатлениями об условиях жизни великого князя в Шуаньи.

Здесь, в этом кабинете, великий князь принимал всех тех, кто хотел думать или думал, что спасение России придет извне и что зарубежной эмиграции придется в этом движении сыграть едва ли не главную активную роль. Но неизменно пылкого собеседника встречали осторожные слова хозяина, что, прежде чем думать о спасении, необходимо найти почву для возможного объединения всех сил.

Великий князь обладал в эмиграционный период его жизни крайне ограниченными средствами. Но, отказывая себе во всем, даже в одежде, он неизменно соблюдал у себя дома привычное гостеприимство и всякого, которого в его доме захватывало время завтрака или обеда, он не отпускал, не накормивши.

Столовая помещалась внизу, и здесь, по словам бывавших в ней, особенно бросались в глаза старая широкая жизнь и скромная современность. Простой стол, покрытый клеенчатой скатертью, говорит генерал Краснов, и вместе с тем старый, случайно вывезенный фарфор с великолепными царскими коронами. Верный старый дворецкий, торжественно провозглашающий: «Ваше Императорское Высочество, кушать подано», и простой обед, чаще из двух блюд, без сладкого, с обыкновенным столовым вином! Каждый десяток франков ведь надо было экономить!..

В чем только не мог себе отказать великий князь – это в удовлетворении своей религиозной жажды. В одной из пристроек к дому была устроена домашними средствами небольшая православная церковка. Иконостас сделан простыми плотниками из темного дуба. Иконы простые; столь же просты церковная утварь и облачение. Постоянного священника, конечно, не было, временами приезжал священник из Парижа и служил без дьякона. Пел просто дьячок и только иногда в торжественных случаях импровизированный хор из казаков, служивших в качестве прислуги при доме великого князя. Впрочем, изредка, в особо торжественных случаях, в Шуаньи приезжали русские хоры из военных контингентов, и тогда маленькая церковь не вмещала всех желающих присутствовать на богослужении. Чаще всего это было в пасхальную заутреню, которую великий князь особенно любил.

Несколько выше я сказал, что для зарубежных воинских контингентов имя великого князя всегда останется дорогим знаменем прежней доблести русской армии. В соответствии с этими настроениями великий князь Николай Николаевич после целого ряда настойчивых просьб, шедших из толщи этих контингентов, принял на себя с декабря 1924 г. высшее руководство жизнью всех русских военных зарубежных организаций, которые к тому времени были объединены в Русский общевоинский союз. Сначала это руководство шло через генерала Врангеля – основателя этих организаций, а после преждевременной кончины последнего непосредственно.

История образования этого союза генералом Врангелем вкратце такова.

После вторичного захвата большевиками осенью 1920 г. Крыма прибыли на всякого рода судах на чужбину, в константинопольские воды, 150 тыс. русских людей, не пожелавших подчиниться нависшему над Россией игу, и в числе их до 100 тыс. русских воинов разных категорий. Эти последние сведены их главнокомандующим в Крыму генералом Врангелем в три корпуса – 1-й армейский, Донской и Кубанский, которые и были устроены в лагерях Галлиполи, Чаталджи и Лемноса. При этом большое число бывших войсковых начальников вследствие поредения рядов, естественно, осталось за штатом и вынуждено временно оставить ряды армии. Временно были разлучены с ней и многочисленные чины тыловых учреждений. Наконец, оказались оторванными от родных частей раненые и больные, размещенные в госпиталях Константинополя, Пирея, Бизерты и т. д.

Деля долгие годы с родной им армией, они, временно от нее оторванные, просили числить себя в ее рядах. Помимо этих воинов за рубежом России находились уже многие десятки тысяч русских, эмигрировавших раньше и рассеянных по всем странам Старого и Нового Света. Большинство из них боролись за идею освобождения родины от интернациональной власти на всех концах русской земли: одни в Сибири, другие на Севере, третьи в Прибалтике, четвертые в Польше. Нищие и беззащитные, они несли в одиночку все тяжести эмигрантской жизни.

Поставив себе задачей сохранить на чужбине все остатки великой русской армии, сплотить их вокруг родных знамен и по мере сил прийти им на помощь в деле подыскания им занятий, которые могли бы обеспечить их существование, генерал Врангель в 1921 г. приступил к осуществлению идеи образования из всех этих контингентов военных обществ.

При этом установили два нерушимых принципа: запись в союз допускалась только добровольная и все члены воинских союзов должны были отказаться от участия в каких-либо политических организациях, имея в виду только одну идею – службу России.

Счастливая идея генерала Врангеля, одного из достойнейших и талантливейших генералов, выдвинутых не только белой борьбой, но и мировой войной, нашла горячий отклик в сердцах всех бывших русских военных.

Вследствие этого военные союзы стали расти во множестве, и в настоящее время ими, без преувеличения, покрыта вся наша планета.

Считая желательным все эти отдельные союзы, образовавшиеся вначале по признакам частей войск, родов оружия, учебных заведений, мест проживания, участия в одном общем походе или преследуемым целям (неполитического характера), слить в один организм, генерал Врангель осенью 1924 г. предложил им всем объединиться в один Русский общевоинский союз, для которого выработали особое Временное положение, действующее и по сей день.

Кроме общего руководства Русским общевоинским союзом, задачи которого заключаются в поддержании среди членов его воинского рыцарского духа, укрепления начал воинской дисциплины и военной этики и в содействии по оказанию членам общества материальной, трудовой и моральной помощи, великий князь принял на себя также звание почетного председателя Зарубежного союза русских военных инвалидов…

Союз этот, как организация гуманитарная и не имеющая чисто военного характера, не вошел в состав Русского общевоинского союза и живет своей отдельной жизнью. Он был окончательно сконструирован лишь к апрелю 1927 г. и в настоящее время является учреждением общепризнанным.

По данным к 1 февраля сего года, в состав опекаемых этим Союзом вошло 6082 русских инвалида, 1288 женщин и 1089 детей. Начав дело помощи без всяких денежных средств, Союз этот в настоящее время хотя и не обладает запасными средствами, но все же оказывает русским инвалидам посильную помощь, собрав, например, в минувшем году до 5 млн франков в месяц. Нужда же в средствах столь велика, что годовой недостаток средств против составленной сметы выразился в этом же году почти в 14,5 млн франков!

Не имея возможности прийти на помощь русским инвалидам сколько-нибудь существенно в материальном отношении, великий князь тем не менее горячо принимал к сердцу их интересы.

«Наши инвалиды – это святые страдальцы, перед которыми я прямо благоговею», – сказал великий князь, выслушав первый доклад об их положении и узнав, что в Союз принимают лишь потерявших не менее 50 % своей трудоспособности и что среди 6 тыс. таких инвалидов около 2,5 тыс. считаются утратившими трудоспособность свыше 70 %! Среди последних есть люди без 2 рук и ног, слепые, парализованные, психически больные, навсегда прикованные к постели и другие страдальцы, принужденные влачить жалкую жизнь в эмиграции!

Великий князь горячо радовался каждому более или менее значительному пожертвованию, которое удавалось получить или непосредственно Союзом, или при его личном содействии. Он всегда охотно исполнял просьбы правления и радовался случаю выразить благодарность жертвователю от его имени. Все радости и горести русских инвалидов воспринимались, таким образом, великим князем как свои личные.

С весны 1928 г. здоровье великого князя стало сдавать. Уже пасхальную заутреню, столь им любимую, великий князь должен был в названном году выслушать, лежа больным в постели, поставленной в соседней с его домашней церковью комнате. Первое время, однако, здоровый организм успешно боролся с болезнью. Лишь преклонный возраст больного страшил его приближенных, которые настойчиво советовали ему переехать на юг. Переезд этот совершился. В конце октября того же года великий князь с семьей прибыл вновь в Антиб и поселился на той же даче «Thenard», оказавшейся свободной. Это было его последнее путешествие. В Антибе, в десятых числах декабря, он вновь заболел воспалительным процессом в легких. Болезнь протекала нормально, но ослабленное тяжелыми переживаниями жизни и болезнью сердце сдало. 5 января 1929 г., накануне русского сочельника (24 декабря ст. стиля), вследствие внезапного ослабления деятельности сердца наступила смерть почти мгновенно. Великий князь скончался, окруженный родными, в 9 часов 30 минут вечера, сохранив сознание до последней минуты. В течение всего последнего дня он чувствовал себя хорошо и в 5 часов подписал поздравительную с праздником телеграмму чинам русской армии, находящимся за рубежом. В ней он, как всегда, призывал к единению и заканчивал свой призыв словами: «Памятуйте о России!»

Уже в 11 часов вечера у праха бывшего русского Верховного главнокомандующего отслужили первую литию. Тело великого князя лежало на смертном одре одетым в форму кавказских казачьих войск и украшенным на груди Георгиевскими крестами покойного трех степеней. Кругом стояли лавровые деревья, а почетный караул у праха великого русского воина составляли бывшие чины русской армии. Впоследствии тело великого князя было положено в гроб и покрыто боевым Андреевским флагом с «Меркурия». Флаг этот был в свое время спасен черноморскими моряками и хранился в Париже.

От президента Французской республики и его правительства чувства соболезнования принесены семье почившего префектом департамента des Alpes Maritimes. Префект также уполномочен известить близких усопшего, что правительством поручено маршалу Петену присутствовать от лица Франции на похоронах бывшего русского Верховного главнокомандующего. Кроме того, торжественную панихиду в Париже в память усопшего посетили французский военный министр Пенлеве, бывший президент Французской республики Мильеран и многие другие представители союзных стран. В Италии, королевский дом которой находился в близком родстве с великим князем (король Италии женат на сестре жены великого князя), при дворе был наложен траур на 30 дней. В Белграде на торжественном богослужении присутствовал сербский король Александр, при дворе которого был также наложен траур.

8 января гроб почившего на автомобиле перевезли в г. Канны, где временно поместили в имеющемся при церкви склепе.

В той же церкви было решено устроить для более постоянного пребывания гроба почившего усыпальницу и над ней маленькую часовню. Для украшения усыпальницы чинами русского Общевоинского зарубежного союза к полугодовому дню кончины великого князя была сооружена большая доска из зеленого мрамора. На левой стороне ее, между двумя серебряными ветвями лавровой и дубовой серебряными же буквами начертана надпись: «Верховному главнокомандующему русской армии, Его Императорскому Высочеству великому князю Николаю Николаевичу», а ниже «От российского зарубежного воинства». По углам доски серебряные государственные российские гербы. Под надписью помещен большой белый крест Св. Георгия с черно-желтыми лентами, на которых имеются даты рождения и смерти великого князя.

Чрезвычайно интересно отметить, что доска с надписями, гербами, орденом и лентами, исполненная крайне художественно, сработана собственноручно бывшими офицерами, ныне принужденными обеспечивать свою жизнь тяжелым трудом в качестве простых рабочих. Преданность к почившему была столь велика, что каждый охотно нес на сооружение упомянутой памятной доски свой труд и рабочие деньги.

При гробе великого князя сооружена неугасимая лампада и находится особая книга для записи лиц, посещающих гробницу.

Несомненно, что гробница эта станет местом паломничества многих и многих русских людей!