Подведем итог всему сказанному выше.

Я думаю, что читателю, прежде всего, бросилась в глаза необыкновенная, скажу исключительная любовь великого князя Николая Николаевича к России и желание, не ослабевавшее на протяжении всей его относительно долгой и разносторонней жизни, служить ей беззаветно. Великий князь был горячим патриотом, для которого благо России – стимул всей его жизни.

«Молю Бога, да узрим Отечество наше свободным и в нем торжество Веры и царство мира, любви и правды.

Памятуйте о России и здесь, в изгнании. Ей отдавайте все ваши помыслы, не числя трудов, сил и средств на дело ее спасения, ибо безмерно тяжко испытание и наступают решительные сроки.

Народ русский! Собери твои силы и с крестом выйди вновь на путь тебе данного великого и сильного бытия!»

С такими словами, написанными всего за несколько часов до смерти, великий князь кончал свою земную жизнь. Эти слова составляют его политическое завещание, ибо никакого другого завещания он не оставил и никаких записей в течение жизни не делал.

Даже в гробу он лежит, крепко сжав в безжизненных пальцах кроме обычного для верующего человека распятия еще горсть русской земли и камень с гор Кавказа! Это все, что имело для него наибольшую ценность в его жизни.

Любовь к Родине руководила всеми его поступками, и многое из очень дорогого в его миропонимании он принес в жертву этой любви.

По рождению, воспитанию и цельности своего характера великий князь принадлежал к кругу людей, проникнутых чувством глубокого лоялизма. Между тем сколько раз жизнь ставила перед ним сложнейшие искушения, манившие его в сторону от этого честного и прямого пути! Если вследствие его благородного и истинно рыцарского характера ему относительно легко удавалось обходить те искушения, которые вели к достижению личных целей путем авантюры, то много сложнее было выбирать правильную линию поведения в той обстановке, где сплетались интересы более высшего порядка, именно счастья Родины. Тут легко было взять неверный курс, и потому его невольные ошибки, если таковые были, не должны ему ставиться в вину. Давно уже известно, что не ошибается только тот, кто ничего не делает.

Авантюризм вообще не был сродни натуре великого князя, и его природное качество лояльности было главной причиной, почему он никогда не мог бы стать Бонапартом, несмотря на то что жизнь неоднократно толкала его взять на себя эту роль. Его всегда прельщали законность и преклонение перед установленным порядком, который заставлял его, несмотря на свой крутой нрав, молчаливо склонять свою гордую голову.

«Я родился вскоре после смерти императора Николая Павловича, – часто говаривал он, – и все воспитание мое прошло в традициях того времени, в числе которых одной из главных и едва ли не наиболее существенной являлось повиновение».

Но тем сильнее он ощущал и право, и обязанность борьбы законной за лучшее будущее своего народа и своей Родины!

В сущности, вся жизнь его была посвящена этой борьбе, которую хотя и в разных смыслах, но можно обобщить в понятии о борьбе «освободительной».

Уже с ранних лет он должен был вступиться за права своей матери, угнетавшейся ненормальным положением ее в семье отца.

Затем его служба в войсках. Польза дела требовала пробития той закоснелой брони, в которую была закована доблесть русской армии. Побольше для нее свободы и свежего воздуха! Что нужды в том, что в надетых на русскую армию при Николае I оковах имеются звенья, выкованные трудами его отца! Долой неправду, долой оковы, но… лишь с предварительного благословения тогдашнего хозяина Русской земли императора Александра III!

Получив это разрешение, он с горячностью молодости кидается на своего врага – рутину. С блестящими глазами, в лихорадочном неистовстве, ничего и никого не видя, кроме злого чудища, уже смертельно вцепившегося в русского витязя Родины, он бесстрашно берется за дело. Смелость для этого нужна огромная, ибо нет достаточного опыта, а навстречу глядят тысячи недоброжелательных глаз и образуются тысячи препятствий. Удивительно ли, что в деловом забвении летят направо и налево неосторожные слова, судорожно сжимаются руки, мнется и кидается с головы на землю плохо сидящая на воспаленной голове фуражка! Порыв буйной молодости, за которым следуют трогательное раскаяние, извинения перед обиженными и всезабываемое примирение! Кто может, простит, кто не поймет деловой несдержанности уходит озлобленный, негодующий.

Но что делать?! Лес рубят, щепки летят! По счастью, уходит далеко не всегда самое лучшее!

Но вот наступают тяжелые дни испытаний 1905 г. Для великого князя тяжесть этих дней заключалась в коллизии между справедливым стремлением русского народа обеспечить себе право распоряжения собственной судьбой и самодержавными принципами, исповедовавшимися исстари русскими царями и, естественно, усвоенными лично им, великим князем, со дня рождения. Родина и царь оказались в непримиримом противоречии.

Великий князь Николай Николаевич, как и большинство привилегированных людей его времени, воспитан в строго религиозном духе, скажу больше – в религиозно-мистическом экстазе. Религия при этом у него накрепко связана с понятием о божественном происхождении на Руси царской власти и с внутренним убеждением в том, что через миропомазание русский царь получает какую-то особо таинственную силу, ставящую его в отношении государственного разума в какое-то недосягаемое для других положение. Все эти идеи глубоко культивировались в среде, к которой принадлежал по рождению великий князь; они составляли главную сущность воспитания общества того времени. Жизнь, однако, говорила о другом. Она постоянно указывала на недостатки самодержавного строя, особенно сказывавшиеся в период царствования лично очень симпатичного, но безвольного, упрямого и действующего наперекор жизни императора Николая II, который к тому же подпал под несчастное влияние больной и истеричной императрицы и оказался окруженным плотной стеной малопрозорливых, а иногда и просто недобросовестных советников. Самодержавие в конце концов стало для небольшого класса людей, оберегавших свои прерогативы, орудием полицейской сдержки народа!

Великий князь принадлежал по рождению, привычкам и даже внутренним чертам своего характера именно к этому классу людей, но те же внутренние чувства справедливости, великодушия, а может быть, и известной государственной дальнозоркости тянули его в направлении прямо обратном: он ощущал необходимость пойти навстречу народным стремлениям. В возникшем споре на одной чаше весов стоял прогресс России, указывавший ей путь всех культурных государств, на другую был положен вековой предрассудок, согласно которому Россия должна была идти каким-то своим особым путем на основе принципа самодержавия царя. Внутренняя борьба должна была быть для человека той складки, к которой принадлежал великий князь, жестокой, но сознательная любовь к России превысила бессознательное тяготение к тому, что с юных лет являлось воплощением все того же величия Родины, облеченного только в детскую формулу божественного единения царя с народом. Разум одержал победу над сердцем, Россия стала выше царя, и великий князь Николай Николаевич открыто перешел на сторону защитников тех реформ, которых требовал народ и которые неизбежно вели Россию на путь конституционализма.

«Я поддерживал его (графа Витте), – говорил великий князь Николай Николаевич своим ближайшим друзьям, стремясь впоследствии отделить лично себя от инициатора Манифеста 17 октября, которого он вообще не любил, – лишь потому, что считаю его единственным человеком, который способен был провести реформы. В ту минуту положение было таково, что кроме него никого подходящего не было, а реформы были нужны (курсив автора)».

Но и тут великий князь избрал строго лояльный путь, стремясь «повлиять» на императора, от которого зависело окончательно, дать или не дать ожидавшиеся реформы. Говорят, однако, что только благодаря решительному влиянию великого князя проект реформ графа Витте приняли.

С изданием акта 17 октября народные волнения, однако, не прекратились. Революционные страсти разгорелись и требовали все дальнейших уступок. Тут великий князь в своей роли главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа явился твердым и непреклонным охранителем данного порядка. Он не только водворил строгими мерами порядок в столице, но ему подчиненные и им воспитанные войска сумели остановить развитие беспорядков в Москве и в Прибалтийском крае. Кроме того, мысль о посылке карательных поездов барона Меллера-Закомельского в Сибирь и Ренненкампфа из Харбина также принадлежала, как кажется, великому князю Николаю Николаевичу. Конечно, все эти строгие меры были очень тяжелы для исполнителей, но они были необходимы для пресечения анархии, разбоев и убийств, обыкновенно следующих с революцией.

Кто знает, не удержалась ли бы революция 1917 г. на гребне, если бы во Временном правительстве нашлись сильные люди, которые своевременными и решительными мерами не дали бы возможности разойтись революционным страстям!

Читатель, вероятно, заметил, что в течение последующих лет после событий 1905 г., и особенно в период мировой войны, великий князь всегда находился на стороне необходимости уступок ожиданиям народа. Он был сторонником земельных реформ П.А. Столыпина и горячо приветствовал мысль А.В. Кривошеина о наделении солдатских семей дополнительной землей после войны, уверенный, что этим он может возбудить тот «пафос», которого недоставало в среде наших военнопризывных. Он не только не препятствовал, но оказывал всяческое содействие развитию гуманитарной деятельности на войне общественных организаций, зная, насколько бедны наши войсковые лечебные средства и как необходимо установление тесной связи между правительством и обществом в течение той суровой войны, которая велась. Он принял также деятельное участие в подготовке успеха состоявшегося решения государя об удалении из Совета министров трех наиболее реакционно настроенных министров: юстиции Щегловитова, внутренних дел Н.А. Маклакова и обер-прокурора Священного синода Саблера с заменой их более прогрессивными деятелями: А.А. Хвостовым, князем Н.Б. Щербатовым (едва ли не им рекомендованным) и А.Д. Самариным, а также о замене бездеятельного и юношески легкомысленного военного министра В.А. Сухомлинова умным и опытным администратором А.А. Поливановым. Наконец, все поведение великого князя в знаменательный день 27 июля в Ставке, когда он смело и открыто поднял голос в пользу примирения правительства с общественными силами и необходимости для власти добиваться доверия страны, ясно показывало, что в борьбе власти с народом он на стороне последнего.

Что касается позиции великого князя на Кавказе в период, предшествовавший революции, то и в этом случае он, как мы уже знаем, сперва отклоняет от себя предложенное участие в возникшем движении, являвшемся, во-первых, нелояльным по отношению к царствовавшему императору, но всего более по причине возникших у него сомнений в том, поймут ли мотивы этого движения солдаты, отражающие мнение «русского народа», хотя и жаждущего известных реформ, но могущего не признать насильственного свержения с престола своего законного монарха.

Конечно, Бонапарт говорил бы не таким языком, но великий князь, как я уже сказал, никогда не чувствовал в себе склонности к диктаторству и всегда должен был помнить о своем происхождении, мешавшем ему стать таковым.

«Я не имею желания провозглашать себя диктатором, – говорил он одному из русских общественных деятелей князю Гр. Трубецкому. – Мне это претит. Это нерусское слово и нерусское понятие».

Только когда образовалось Временное правительство и когда царь и великий князь Михаил Александрович отреклись от престола, только тогда великий князь Николай Николаевич в полном согласии с советом отрекшегося императора, выраженным в его прощальном приказе, признал Временное правительство и с той минуты отдался с обычной своей страстностью желанию служить России при новом режиме.

«Я солдат, который привык повиноваться», – говорил он по этому случаю.

В своем месте я уже приводил слова бывшего начальника штаба действующей армии генерала Алексеева о том, что характер великого князя не допускал подозрений в двуличии и что, признав новый порядок, он ни на шаг от этого признания более не отступит.

Блестящее тому доказательство великий князь и явил, удалившись безропотно в отставку, как только он получил извещение от главы Временного правительства о том, что нахождение его в должности Верховного может осложнить необходимое для русского народа успокоение и повредить делу продолжения войны.

Вот, казалось, удобный момент для захвата власти узурпатором! Но великий князь, оценив настроение не только в армии, которая все же за ним, вероятно, пошла бы, но всего народа, предпочел удалиться в Крым, унося в своем сердце, несомненно, глубокую рану. Пролитие крови, о котором говорил князь Львов, было избегнуто, и Временному правительству очищено было поле для развертывания собственных сил.

К сожалению для России, они оказались ничтожными!

Через несколько месяцев утвердился большевизм, покрывший интернациональным налетом ослабевшее тело России.

Началась Гражданская война. Возглавлявший Добровольческую армию генерал Алексеев в период этой войны довел до сведения великого князя то, что армия мечтает видеть его в известный момент у себя во главе. Великий князь ответил, что борьбу против большевиков как интернационалистов он принципиально считает допустимой, но что на предложение генерала Алексеева стать во главе войск он может ответить утвердительно лишь в том случае, если это предложение будет отвечать желаниям широкого национального объединения, а не какой-либо отдельной партии.

«Если меня призовет Добровольческая армия, – поручил он передать посланцу генерала Алексеева, – но против меня будет Сибирская армия, то на братоубийственную борьбу из-за своей личности я не пойду».

Как читателю уже известно, великий князь Николай Николаевич, будучи вынужден к эмиграции, вначале сторонился всякой деятельности и если принял в ней некоторое участие, то почти против своей воли.

«Я лично для себя ничего не ищу, – сказал он при свидании уже помянутому князю Гр. Трубецкому[20]. – Но ко мне постоянно обращаются с разных сторон. Если я могу оказаться полезен для целей объединения, то моя совесть требует, чтобы я выполнил свой долг. Но я не могу связывать это дело с какой-либо из партий, классовыми или личными интересами. Я могу служить России только в ее целом».

Конечно, великий князь по своему внутреннему облику был монархистом. Но не к монархии призывал он, не в ее пользу он взывал к объединению. Его лозунгом была Россия, его паролем «непредрешенство» государственного устройства.

«Пройдет время – Россия сама свободно выскажется о том, какую форму правления на будущее время она предпочитает», – говорил он.

Другой всем известный русский общественный деятель и ученый П.В. Струве[21]приблизительно так охарактеризовал позицию великого князя в зарубежном рассеянии:

«Великого князя выдвинули как объединяющую силу, как центр национальных упований, как выразителя русских чувств и русской идеи. В этом не было никакой политической доктрины, никакой партийности. Одним великий князь внушал уважение как член царствующего дома, под водительством которого укрепилась Россия с ее великой культурой. Другим он был дорог как вождь доблестной и самоотверженной Российской армии, наконец, третьим как лицо, вознесенное над всеми мелкими и жалкими счетами самолюбий и лично чуждое каких-либо домогательств».

Я уже отметил в особой главе, насколько несправедливо и предвзято считать великого князя Николая Николаевича активным деятелем в вопросе недоверчивых взаимных отношений между Россией и Германией и о якобы слепой ненависти его к немецкой национальности. Исповедовать это – значит умышленно упрощать сложную проблему европейских довоенных международных отношений до предела, скажу, наивного понимания, что величайший мировой катаклизм могли вызвать личные симпатии или антипатии отдельных людей. На самом деле причины, приведшие в конце концов к вооруженному столкновению народов, много сложнее. На одной стороне уже много лет тому назад зародившегося спора стоял 70-миллионный немецкий народ, сильный избытком населения, крепкий духом, общей культурой и народным трудом. Народ этот почувствовал себя сдавленным собственными границами и, вооруженный до зубов, выразил настойчивую волю к выходу на мировую политическую арену. Это был его новый курс.

На другой стороне три ближайшие соседки Германии – Англия, Россия и Франция, имевшие существенные интересы вне европейского материка. Новая немецкая Weltpolitik («мировая политика»), несомненно, грозила каждой из названных стран опасными последствиями, которые, естественно, и вынуждали их защищать свои политические и экономические позиции. Всякий, вероятно, был прав по-своему. При отсутствии возможности примиряющих соглашений вооруженное столкновение являлось в существовавших условиях неизбежным.

В частности, проведение германцами железнодорожной линии Берлин – Багдад, являвшейся одним из звеньев новой мировой политики Германии, включало в себе зародыш неизбежного столкновения с Россией вследствие соединенного с этим шагом стремления к подчинению, через Австрию, немецкому влиянию западных и балканских славян и к непосредственному установлению политического влияния Германии в районе Константинополя и проливов. Я уже не говорю об экономическом внедрении Германии в Персию, где Россия была принуждена сделать Германии серьезные уступки!

Россия, уже принесшая огромные жертвы во имя освобождения родственных ей по крови западных и южных славян, не могла, конечно, по своим историческим и политическим традициям молчаливо присутствовать при постепенном поглощении этих славян лоскутной империей Габсбургов, которая в своей славянской политике опиралась на слишком очевидную поддержку Германии. Грубые и дерзкие приемы венских дипломатов лишь вызывали ускорение конфликта. В русской истории дипломатических отношений с Австро-Венгрией никогда не забудется некорректное поведение Эренталя по отношению к России и бывшему у нас министру иностранных дел А.П. Извольскому в деле присоединения Боснии и Герцеговины. В этом инциденте, несмотря на тяжесть полученной раны, Россия принуждена была к молчанию, ибо то были годы ее военной беспомощности, явившейся результатом неудачной Русско-японской войны и последовавших за ней беспорядков. Но этот же инцидент ясно показал России, что в ее недоразумениях с Австрией германская вооруженная сила всегда будет на стороне последней. Безоговорочно поощряемая Германией, Австро-Венгрия уже мало задумывалась над своими шагами, зная, что ее политическую агонию может продлить лишь успех внешней политики или победоносно законченная война.

Что касается затем утверждения германского влияния в Константинополе, то оно грозило такими серьезными изменениями в режиме проливов, которые не могли не вывести Россию из ее миролюбивых настроений. Начало этой печальной политики для взаимоотношений двух соседних государств было положено известным посещением германского императора Вильгельма II турецкой столицы. После такового, собственно, и началось быстрое осуществление идеи Берлинского халифата, во главе которого пожелал стать молодой германский император, объявивший себя покровителем ислама. Затем, в 1913 г., осуществлена посылка на новых основаниях немецкой миссии генерала Лимана фон Сандерса, который должен был стать во главе 1-го (Константинопольского) турецкого корпуса. Это отдавало окончательно Турцию и особо интересовавшие нас по историческим и экономическим причинам проливы в руки немцев. Лишь по особому настоянию русского министра иностранных дел генерал Лиман получил назначение не командира столичного корпуса, а верховного инструктора турецких войск, что, впрочем, мало меняло положение Германии в Турции.

Традиционная дружба между Германией и Россией при таких крупных расхождениях могла поддерживаться лишь искусственно: родством царствовавших домов и общностью их династических интересов. Политико-экономические пути этих государств с каждым годом расходились все более. Вот почему, несмотря на резкое различие между государственным устройством России и Франции, союз был естествен и, соответственно, упрочивался из года в год. Что касается Англии, то ее недружелюбное отношение к России было обосновано всего более на исторических недоразумениях и неприязни, искусственно разжигавшихся в личных целях Германии Гогенцоллернами. Со времени заключения Персидского соглашения лед между Англией и Россией стал растаивать, и кто знает, до каких пределов дошло бы дальнейшее сближение двух народов, по существу, не имевших серьезных точек соприкосновения для взаимной вражды.

Все изложенные выше обстоятельства заставляли Россию, постепенно оправлявшуюся от расстройства, внесенного в ее армию неудачной японской войной, выступить на защиту Сербии, когда в 1914 г. ей предъявлен Австро-Венгрией унизительный для самостоятельного государства ультиматум. Глубоко неправильно думать, что в России в этот период существовал какой-то воинственный задор. Ее армия была доведена лишь до предела необходимой обороноспособности, и все, даже наши противники, сходятся на том, что оттяжка войны для России только выгодна.

В соответствии с этим русская дипломатия употребляла все усилия, чтобы закончить мирным путем возникший конфликт. И еще 31 июля надежда эта не была потеряна, ибо австро-венгерский посол в Петрограде граф Сапари в этот день сделал С.Д. Сазонову важное заявление, что его правительство согласно возвратиться к обсуждению вопроса по существу предъявленных к Сербии требований. Россия потребовала лишь приостановки уже начавшихся военных действий Австрии на сербской территории, после чего переговоры могли бы быть продолжены. Однако в полночь на 1 августа германский посол в Петрограде граф Пурталес предъявил свой ультиматум о полной демобилизации, очевидно долженствовавший привести к войне.

Насколько мне известно, существует мнение о том, что Россия существенно обострила конфликт, объявив в ночь на 31 июля взамен частной общую мобилизацию всей своей армии. В своей книге «Россия в мировой войне» я уже подробно излагал неизбежные мотивы такого решения и потому повторю их здесь только вкратце.

Вопрос о частной мобилизации был решен на известном совещании 25 июля без участия компетентных военных лиц, лишь под влиянием стремления возможно полнее ограничить конфликт. Между тем технически производство частной мобилизации было в России невозможно без полного нарушения расчетов общей мобилизации. И потому если вслед за частной потребовалось бы проведение общей мобилизации, то Россия оказалась бы перед неразрешимой катастрофой. При этом нельзя не сознавать, что за Австро-Венгрией стоит Германия, которая не преминет вступить в вооруженный конфликт. Независимо от того и сама Австро-Венгрия ко времени разрыва представляла собой могущественную военную державу, для успешной борьбы с которой было недостаточно мобилизовать всего 4 округа, дававших всего только 13 корпусов, приведенных на военное положение. Читатель уже знает, что первая же наступательная операция в Галичину потребовала со стороны России участия 16 корпусов!

Совершенно очевидно, что каждое государство содержит свою армию, в ее целом, для борьбы с тем из своих соседей, который ему в данное время угрожает. По имевшимся в России сведениям, приказ об общей мобилизации австро-венгерской армии подписан 28 июля, и поэтому мобилизацию русских войск, стоявших на германской границе, никак нельзя было без известной натяжки рассматривать как меру, направленную против Германии, тем более что в день приступа к этой мобилизации императором Николаем II была послана специальная телеграмма германскому императору Вильгельму II, выражавшая обязательство не предпринимать никаких вызывающих шагов, пока будут продолжаться переговоры с Австро-Венгрией.

Основательность этой точки зрения в отношении мобилизации признавалась и в Германии, если судить по тому, что, объявив России войну, она приступила к мобилизации всей своей армии, а не только ее части, которая примыкала к России, хотя в то время Германия еще не была в войне с Францией. Очевидно, на берегах Шпрее сознавали, что вслед за конфликтом с Россией неизбежен для Германии конфликт с Францией, как не могла не сознавать и Россия, что ей предстоит неизбежно иметь дело если не с тремя западными своими соседями, считая Румынию, то во всяком случае с Австрией и Германией, из которых каждая в отдельности требовала для успешности борьбы полной мобилизации всех русских вооруженных сил.

Наконец, мобилизация армии не есть еще война, и потому если бы германское правительство пожелало проявить побольше хладнокровия, то оно могло бы ответить на нашу общую мобилизацию не войной, а объявлением у себя только общей же мобилизации. При такой обстановке скрестившиеся мечи могли бы еще опуститься…

Не вина, конечно, России, если в германском Генеральном штабе не смогли отделить акта войны от акта мобилизации. Подобное совмещение двух, казалось бы, совершенно отдельных мероприятий, искусственно сокращавших число мер дипломатического воздействия, приняли и в России, но года за два или три до войны мне удалось убедить начальника Генерального штаба и военного министра в несоответствии такого совмещения, так как мобилизация, являясь преддверием войны, в то же время может иметь самостоятельное значение в качестве последнего перед войной средства в руках дипломатии, свидетельствующего о готовности довести дело до войны в случае упорства противной стороны.

В последнее время в Германии, к сожалению, некоторыми авторами вновь поднят злополучный и, на мой взгляд, ненужный вопрос об ответственности за минувшую войну. Эти авторы своими талантами, а иногда и писательским мастерством, рисуя события июльской недели 1914 г., овладевают читателем, рисуя ему картины, хотя исторически и не всегда верные, но отвечающие его настроениям и потому глубоко его волнующие. Общеизвестно ведь, что «der Wunsch ist Vater des Gedanken» («Желание – отец мысли»).

По отношению к России в этих трудах, посвященных затрагиваемому вопросу, неизменно склоняется имя великого князя Николая Николаевича как горячего и якобы активного сторонника доведения июльского конфликта 1914 г. до войны. Это явление обязывает меня твердо заявить, что приписываемое великому князю Николаю Николаевичу влияние на ход событий, приведших к войне, положительно неверно. Я уже не говорю о том, что никакой военной партии ни вообще, ни якобы возглавлявшейся великим князем в России не существовало. Вполне возможно и даже вероятно, что среди военных сознавалась неизбежность в более или менее близком будущем кровавого столкновения на западе из-за не разрешимых, по-видимому, мирным путем проблем; еще вероятнее, что много горячих голов в армии мечтали о подвигах и жертвенности, которую они проявят в случае войны, но совершенно категорически утверждаю, что все эти лица не были объединены никакой партией и не имели никакого влияния на ход русской политики и развитие германо-русского конфликта. В частности, по отношению к великому князю Николаю Николаевичу мною уже были приведены (в гл. V) те условия, которые совершенно исключали для него возможность проявления своего влияния на внешнюю политику России вплоть до того дня, когда состоялось его назначение на пост русского Верховного главнокомандующего. Перебирая вновь и вновь в своей памяти минувшие события, я могу добавить следующие соображения. В силу традиций самодержавного строя ведение внешней политики в Русском государстве составляло одну из неотъемлемых прерогатив царя. Положение это настолько глубоко внедрилось в сознание верховной власти, что в 1917 г., в дни обсуждения вопроса об ответственном министерстве, государь соглашался на дарование такого министерства, ответственного перед Думой, но лишь с условием непосредственного подчинения себе министров иностранных дел, военного и морского, иначе говоря – оставляя, таким образом, по-прежнему за собой руководство внешними делами, равно как и вопросами войны и мира.

Я уже приводил фразу императора Николая II, доказывающую, до какой степени русский государь дорожил этой прерогативой руководства внешними делами, вмешательство в которые не могло бы остаться без решительного отпора с его стороны или в лучшем случае ответного молчания. К тому же мы знаем, что великий князь Николай Николаевич в период, предшествующий войне, значительно подорвал доверие к себе со стороны двора решительной поддержкой проектов графа Витте, и это недоверие было тем сильнее, что его стали подозревать в стремлении занять императорский престол.

По описанию В.А. Сухомлинова, одного из личных недругов великого князя Николая Николаевича, последний, будучи приглашен участвовать в известном заседании 25 июля, молчал и усиленно, нервно курил. Нервозность в движениях была всегдашней спутницей великого князя, но и сам вопрос, подлежавший обсуждению, естественно, должен был вызывать у всех возбужденное настроение. Что же касается дополнительного соображения генерала Сухомлинова о том, что великий князь «настроил государя уже заранее, без свидетелей», то оно, составляя лишь догадку писавшего, вполне голословно и не подкреплено никакими фактическими данными. При известной враждебности генерала Сухомлинова к великому князю Николаю Николаевичу едва ли возможно придавать словам его много значения. В.А. Сухомлинов, не перестававший сводить с великим князем личные счеты и в силу своей известной неискренности едва ли затруднявшийся дискредитировать своего врага, тем не менее не мог иначе изобразить поведение великого князя, как словом «Молчал!». Да, молчал! Ибо великий князь на этом совещании по своей должности главнокомандующего столичным округом являлся только в качестве представителя русской армии. Последняя же, как таковая, никогда в России не вмешивалась в политику! «Великая молчальница». «La grande muette!» Она только действует, но не рассуждает! Такова была ее позиция в старой России. Даже сам военный министр генерал Сухомлинов, член Совета министров, рассуждает в своих воспоминаниях так: «Как военный министр, против такого решения (частной мобилизации), бывшего ходом на шахматной доске большой политики, я не имел права протестовать, хотя бы этот шаг и угрожал войной, ибо политика меня не касалась. Постольку же не моим делом, военного министра, было удерживать государя от войны. Я был солдат и должен был повиноваться, раз армия призывается для обороны отечества, а не вдаваться в рассуждения»[22].

Таким образом, даже на уста военного министра наложена в политическом смысле печать молчания.

Великому князю Николаю Николаевичу суждено было сыграть весьма крупную роль во внутренних событиях страны и во внешних во время войны. Что касается внешней политики до войны, то я уже отмечал, что великий князь никогда не был в мирное время предназначаем на пост Верховного главнокомандующего, и потому он не имел ни оснований, ни возможности вмешиваться в политические события, руководство которыми очень ревниво оберегалось государем императором. Лишь будучи после объявления России Германией войны назначенным на пост русского Верховного главнокомандующего, великий князь получил не только право, но и обязанность принимать участие в обсуждении разного рода дипломатических вопросов. С этой минуты и началось его влияние на дипломатию. Но только это случилось уже после объявления войны, когда в его лице как Верховного главнокомандующего сосредоточены некоторые функции, в мирное время присущие только верховной власти. Такова истина.

В этой истине верно еще и то, что великий князь Николай Николаевич был большим сторонником союза с Францией и в глубине души испытывал подобно другим русским людям большую скорбь по поводу тех унижений, которые должна выносить его Родина вследствие бесцеремонной политики Австрии, широко пользовавшейся бессилием России со времен Русско-японской войны.

Если маршалу Фошу приписываются слова, когда-то якобы им сказанные о том, что во время войны интересы английской армии были ему столь же близки, как интересы родной французской армии, то о великом князе будет еще справедливее сказать, что военные интересы Франции и вообще союзников России он трактовал столь же горячо, как и интересы ему вверенной русской армии. И это вполне последовательно, если принять во внимание, что Россия вела коалиционную войну, в которой главную ценность имеет «общий» успех, а не успех отдельных членов коалиции.

«Утешением в нашей тяжкой скорби по неудаче в Восточной Пруссии служит мысль о той пользе, которую наше наступление принесло вам», – сказал великий князь французскому представителю при Ставке генералу Лагишу при выражении последним соболезнования французской армии по поводу понесенных нами потерь.

Читатель, познакомившийся с содержанием глав VII и VIII настоящей книги, сам может оценить степень усилий русской стратегии и жертвенности русского солдата на пользу общего дела союзных держав Согласия. В этой жертвенности, может быть, таилась даже одна из причин преждевременного износа русской армии.

Чтобы дать и здесь хотя бы общее представление о том напряжении, которое выдерживала Россия в первый период войны, достаточно отметить – в начале войны против России наши противники выставили 50 пехотных и 13 кавалерийских дивизий, к сентябрю 1915 г. силы эти возросли до 137 пехотных и 24 кавалерийских дивизий. Таковы бесспорные цифры…

С вымышленной деятельностью великого князя Николая Николаевича в период, предшествовавший войне, некоторые авторы связывают также имя бывшего министра внутренних дел Н.А. Маклакова[23]. Ему приписывают горячие речи ультрапатриотического содержания, которыми он 25 июля старался склонить членов уже названного совещания на сторону войны как единственного средства спасти страну от угрожающей революции. Мне никогда не приходилось слышать о подобном настроении русского министра внутренних дел, для которого не мог быть убедительным опыт Русско-японской войны и последовавшая затем революция 1905 г. Правда, война эта была неудачной, но кто мог бы на себя взять смелость предвидеть конечный результат столкновения России с Германией и Австро-Венгрией!

Но зато мне хорошо известен рассказ генерала Добровольского, бывшего начальника мобилизационного отдела Генерального штаба, о том настроении, в котором он нашел Н.А. Маклакова, представляя ему, как полагалось по закону, на подпись проект телеграммы о мобилизации русской армии.

Этот рассказ был впоследствии записан генералом Добровольским и напечатан в одном из русских военных журналов[24]. Вот он: «На Елагином острове[25]у министра внутренних дел Маклакова в кабинете царила молитвенная обстановка. Как раз против письменного стола, за которым сидел министр, у противоположного простенка, на узком столе, покрытом белой пеленой, находилось несколько больших образов, перед которыми теплилась лампада и горело несколько восковых церковных свечей. Он сейчас же говорил о революционерах, которые, по его компетентным сведениям, ждут с нетерпением войны, чтобы докончить дело, начатое в минувшую японскую войну. „Война у нас, в народных глубинах, – сказал Н.А. Маклаков, – не может быть популярной, и идеи революции народу понятнее, нежели победа над немцем. Но от рока не уйти…“ – и, осенив себя крестным знамением, министр подписал телеграмму…»

Похоже ли это настроение бывшего русского министра внутренних дел на то, которым должен бы быть полон сторонник войны, искавший в ней выход для страны из тяжелого внутреннего положения?!

«Как вы думаете, – обратился ко мне в первый же день объявления нам войны наш министр иностранных дел С.Д. Сазонов, – что сулит нам надвигающаяся война?»

«Борьба предстоит упорная, – отвечал я. – Результат же этой войны будет в прямой зависимости от того, какова будет внутренняя обстановка в стране. Мы не должны забывать Японскую войну и 1905 г.!»

Призрак возможной революции стоял перед всеми более или менее ответственными русскими людьми. Никто из нас, сознательно глядевших в будущее своей Родины, не мог желать войны, ибо России нужны были для укрепления своего расстроенного внутреннего положения продолжительные годы мира, и только мира!

Мне хотелось бы сказать еще несколько дополнительных слов о великом князе как о вожде-воине, которым он по существу и был до мозга костей. Полученное им воспитание по суровой школе императора Николая I научило его не только повиноваться, но и «повелевать»… Великий князь умел создавать вокруг себя атмосферу обаяния. В мирное время войска его боялись, но вместе с тем и любили. Им импонировали его властный голос, его энергичная манера, его знания и, наконец, живописная фигура. С острым орлиным взглядом в глазах, сидя на шестивершковом огромном коне, великий князь Николай Николаевич производил неописуемое впечатление какого-то таинственного изваяния. Чувствовалось, что по знаку его высоко поднятой шашки все находившееся под его непосредственным влиянием, следившее за ним с напряженным вниманием готово было ринуться без оглядки в огонь и в воду. Уже тогда ходили про него различные легенды, и то, что мог потребовать от войск лично он, было недоступно для других. Вожди-воины ведь обладают исключительной силой массового гипноза!

В военное время войска видели великого князя мало: обязанности Верховного главнокомандующего не отпускали его надолго из Ставки. Но солдатское воображение требовало его присутствия среди войск. И вот создаются рассказы-легенды. Его рисуют народным богатырем, всюду поспевавшим к наиболее опасным местам на помощь, всюду пресекавшим зло и водворявшим порядок. Одни его видели бесстрашно обходившим окопы во время усиленного обстреливания неприятельским огнем, другие видели его тонкую высокую фигуру, лично направляющим войсковые цепи в атаку и им дающим боевые задания; в артиллерии ходили рассказы, как он сам в своем поезде доставлял на ближайшую станцию недостающие боевые припасы; в тылах распространялись сведения, как он строго выговаривал интенданту за недостаток столь желанного для русского солдатского желудка белого хлеба; в штабах – как он разносил начальников за плохо составленную диспозицию; наконец, в глубоком тылу ходили рассказы, что на вопрос императора, наклонившегося над географической картой: «Где противник?» – он якобы отвечал: «В двух шагах позади», намекая своим ответом на министра, стоявшего за императором!.. Чего-чего не рассказывалось только о великом князе! Имя его было столь популярно, что даже в дни революции, когда он ехал из Тифлиса в Ставку, надеясь снова встать во главе русских войск, его триумфально чествовали едва ли не на каждой станции. И наконец, в дни изгнания великого князя в далекой, но родной России, по словам советских газет, от времени до времени появлялись самозванцы, именовавшие себя его именем и собиравшие вокруг себя толпы почитателей из его бывших подчиненных!

Его имя дорого каждому русскому воину, а таковыми в памятные 1914–1917 гг. была едва ли не вся Россия. В нем эта Россия видит и почитает великого русского патриота и достойного носителя русской национальной идеи!..