«Сегодня с утра ополченские части, занимавшие позицию на правом фланге 3-й армии, отошли под напором противника от р. Дунайца. С ночи начался жесточайший обстрел, а затем и атака противником левого участка 9-го и всего фронта 10-го корпусов» – такой телеграммой начальника штаба Юго-Западного фронта в Ставку начинается печальная хроника нашего отступления из Галичины!

Как мы видели, наступательные действия немцев против французов, а затем англичан не удались в той мере, в которой они были задуманы.

Но в течение протекшего времени многое изменилось в обстановке и на восточногерманском фронте. Мы успели подтянуть на театр военных действий все наши силы, не исключая даже войск из Владивостока. Мы успели также доказать своими активными действиями, что ради общего дела готовы на великие жертвы и что до тех пор, пока не потушен наступательный порыв наших войск, никакие решительные успехи на Западном фронте неосуществимы.

Этот последний факт вошел в сознание начальника германского полевого штаба генерала Фалькенгайна, действительного руководителя в тот период войны боевыми действиями германской армии. Его решением в начале 1915 г. вновь сформированные в Германии корпуса были направлены не на Западный, а на Восточный фронт войны, и использованы, как о том уже рассказано в одном из предыдущих моих очерков. Коренного изменения в обстановке эта жертва со стороны германского командования, впрочем, не принесла, и положение на русском фронте оставалось угрожающим. В течение всего марта австрийцы постепенно сдавали на Карпатах, и руководители Центрального союза должны были опасаться полного крушения австро-венгерской монархии. При условии нарастания опасности в районе Константинополя (Дарданелльская экспедиция англо-французов) и колеблющихся настроениях в Италии и Румынии прорыв русских войск в Венгерскую равнину мог явиться для Центральных держав весьма и весьма грозным фактором в военном отношении. Необходимо было во что бы то ни стало предупредить эту ближайшую опасность.

Так думалось в начале апреля в Мезиере и Тешене, в пунктах расположения в то время главных квартир германской и австро-венгерской армий.

Генерал Конрад, начальник австро-венгерского Генерального штаба и ближайший сотрудник австрийского главнокомандующего эрцгерцога Фридриха, предпочитал, однако, для поддержания разлагавшегося фронта частичное вкрапливание в австрийские войска германских частей. При таких условиях не могло возникать вопроса о передаче руководства австрийским фронтом германскому командованию, и таким путем генералу Конраду удавалось сберечь внешний престиж армии и своей страны. Но германское Верховное командование вскоре убедилось, что такой способ частичного подпирания не дает положительных результатов и что деятельность прибывающих германских войск как бы растворяется в общем бессилии австрийского фронта. Необходимо поэтому было принять решение, которое могло бы в корне изменить положение. Таким решением могло стать только временное перенесение главных действий германцев на восток. Приходилось расстаться с мыслью о нанесении смертельного удара на западе и, не покончив там с врагами, обратиться против того из противников, который в данный период времени являлся наиболее угрожающим. Этому решению отчасти благоприятствовала и сложившаяся обстановка в том смысле, что, создав на Западном фронте от Северного моря до швейцарской границы почти неодолимую стену укреплений, оплетенных проволокой и усиленных мощной артиллерией, германцы получали возможность безопасной переброски значительных сил на восток.

Но куда же именно направить этот принципиально решенный удар? Где та больная точка, на которую всего расчетливее нацелить новый германский молот?

Надо сказать, что к весне 1915 г. наш растянутый фронт, представлявший огромную дугу, обращенную выпуклостью к противнику, имел много слабых мест. Русская армия, как читатель уже знает, была на исходе своих сил. В непрестанных боях на Карпатах она понесла очень крупные потери. Некомплект во многих частях угрожающий, катастрофичен недостаток в предметах вооружения и боевых припасах. При таких условиях войска могли еще продвигаться вперед, имея своим противником австрийцев, но выдержать серьезный напор более энергичного и настойчивого врага им было едва ли по силам. Лишь победа над австрийцами могла влить в уставшую русскую армию свежие силы, но эту-то победу германское Верховное главнокомандование и решило вырвать своим контрударом.

Для германцев, однако, не все равно, где нанести подготовлявшийся контрудар. Их успех должен был оказать непосредственное влияние на улучшение положения австрийцев. К тому же на юго-восточном театре Центральных держав, как я уже говорил, зарождались новые политические факторы, развитие которых надлежало по возможности задержать или затруднить.

При таких условиях весьма важно было демонстрировать мощь Германии сильным ударом в пределах именно австро-венгерской территории. Вступлением значительных сил на территории ее союзницы устанавливался, кроме того, и известный контроль над ней, небесполезный с точки зрения германской политики и стратегии.

«Я уже давно обдумываю, – писал в апреле 1915 г. генерал Фалькенгайн, – сильное наступление из района Горлице в направлении к Саноку». И действительно, успех наступления в этом направлении мог свести на нет все наши успехи на Карпатском фронте, по отношению к которому намечавшийся удар являлся фланговым. В особо трудное положение он мог поставить те из наших войск (левый фланг 3-й армии и всю 8-ю армию), которые далеко углубились к тому времени в горы на Бартфельдском, Дуклинском и Лупковском перевалах.

Генералу Конраду, ясно видевшему безвыходное положение австро-венгерской армии, ничего не оставалось, как пойти навстречу предположениям Фалькенгайна, и задуманное наступление было окончательно решено на одном из апрельских совещаний в Берлине.

Свыше 16 пехотных дивизий с невиданной по числу и мощности артиллерией должны были развернуться на фронте между верхней Вислой и подножием Бескид: 11-я германская армия на участке Горлице – Громник и 4-я австрийская армия севернее до Вислы. В состав этой фаланги должны войти четыре германских корпуса, подлежавшие перевозке с запада и, как я уже говорил, избранные из числа лучших ударных войск германской армии. Так, в составе этих корпусов находилась и императорская гвардия.

Понятно, что руководство столь ответственной операцией соединенных германо-австрийских сил имелось в виду поручить германскому генералу. Это предположение не вызывало возражений даже со стороны Конрада, тем более что таковым лицом являлся стяжавший себе блестящую боевую репутацию и отличавшийся большим тактом генерал фон Макензен. Но вот вопрос: от кого сам Макензен должен был получать директивы? Конрад здесь не сдал и настоял на сохранении этого права за австро-венгерским главнокомандованием, хотя постепенно, с развитием наступательных операций против России, право это и приобрело характер простой фикции.

Согласившись на то, чтобы генерал Макензен был подчинен на время совместной наступательной операции австро-венгерскому главнокомандованию, генерал Фалькенгайн, однако, не имел желания выпустить из своих рук высшего наблюдения за общим ходом военных событий на Восточном фронте.

В начале мая главная германская квартира переместилась в небольшой пограничный городок Плесе, находившийся всего лишь в расстоянии одного часа автомобильной езды от Тешена, пункта расположения австро-венгерской главной квартиры. Этим перемещением центрального органа германского руководства войной всего лучше подтверждается та мысль, что соединенным действиям вооруженных сил Центральных держав на востоке придавалось в этот период времени первенствующее значение. И, таким образом, Западный фронт на тот же период времени должен был явиться для немцев лишь источником для питания силами и средствами задуманного удара на востоке.

1 мая 1915 г. свыше 1000 неприятельских пушек, до самого большого калибра включительно, зарокотали на пространстве от Виолы до Бескид протяжением около 80 км. В короткий срок наши окопы и проволочные заграждения были сровнены с землей. С нашей стороны на этом участке находились части только двух корпусов, в состав которых были введены ополченцы. 2 мая противником произведен был прорыв у Горлице, а на следующий день он овладел Тарновом. При отходе в особо трудном положении оказался наш 24-й, одной из дивизий которого командовал Лавр Георгиевич Корнилов, имя которого впоследствии прогремело далеко за пределами России. Раненный в руку и захваченный австрийцами, генерал Корнилов, как известно, бежал потом из плена и поспешил вернуться к родным знаменам.

Боевые успехи, сопровождавшие действия германо-австрийцев над нашими истомленными войсками, лишенными к тому же боевых припасов, развились настолько быстро, что уже к середине мая армии нашего Юго-Западного фронта оказались отошедшими за Сан и к Днестру. Здесь была надежда отстояться, но новый толчок неприятеля к югу и северу от Перемышля повел к оставлению нами названной линии и к дальнейшему отходу из Галичины. 22 июня нами оставлен Львов, и вслед за тем войска Юго-Западного фронта были поставлены в необходимость разделиться надвое. Одна часть должна удерживать неприятеля на фронте между Вислой и Припятью, базируясь на пути к северу от Полесья; другой, меньшей части оставалась задача, по возможности удерживая наступление противника, выполнить отход к пределам Киевского военного округа.

В этот же период времени наши западные союзники, англо-французы, не преминули использовать отвлечение части германских сил на восток и приступили в конце апреля или начале мая к подготовке собственного наступления в Артуа, севернее Арраса. Генерал Жоффр, осведомленный великим князем о серьезности нашего положения после германского прорыва, начал свое наступление уже 9 мая. Развернувшиеся на западе бои продолжались, с довольно большим, впрочем, перерывом посередине, до конца июня. Но эти наступательные действия не остановили и даже не ослабили напора враждебных сил против нас. Германское командование было уверено в прочности своих позиций на западе и продолжало безбоязненно усиливать свои войска на востоке.

Неблагоприятно складывалась для держав Согласия и обстановка в районе Дарданелл; затягивались также безнадежно переговоры о выступлении Румынии. Что касается Италии, то хотя правительством Саландры и подписано политическое соглашение в конце апреля, но Италия выговорила себе месячный срок для вступления в войну, которое, таким образом, отодвигалось до 26 мая. Наш министр иностранных дел С.Д. Сазонов в письме от 27 апреля на имя нашего посла в Лондоне горько сетовал на позицию, занятую в переговорах с Италией союзной дипломатией вообще и английским министром иностранных дел Греем в частности, согласившимися на слишком широкие требования Италии. «Результат подобного ведения переговоров налицо, – говорит он, – и его нельзя назвать иначе как полной капитуляцией трех великих держав (Россия, Англия и Франция) перед предъявленными им Италией требованиями, причем не удалось даже обеспечить достаточно скорое выступление последней».

Ради каких же военных результатов была принесена державами Согласия эта политическая «капитуляция»?

Италия открыла военные действия против Австрии действительно 26 мая, но ее наступление на восток замерло в пограничной же полосе на р. Изонцо.

Это стало большой неожиданностью для Конрада, который всегда держался мнения, что одновременное наступление Италии и России создаст неразрешимую для Австро-Венгрии задачу войны на два фронта. В стремлении избежать таковой в австро-венгерском Генеральном штабе, как нам позже стало известно, обсуждалась даже мысль о заключении с Россией сепаратного соглашения с уступкой последней восточной части Галичины, как раз по линии рек Сана и Днестра, но под условием свободы действий Австрии в западной части Балканского полуострова. Эти настроения австрийцев, по-видимому, даже создали временное колебание в планах генерала Фалькенгайна, который одно время думал о приостановке дальнейшего наступления против России и о повороте германских войск на юг, в сторону Балкан, для установления надежного сообщения с Турцией. Лишь колеблющаяся политика болгарского правительства, не выражавшего еще окончательного решения стать на сторону держав Согласия, временно, до осени, оставила германскую стратегию на прежнем пути и при прежней задаче наступления против России. Предоставив в распоряжение Австрии альпийский корпус для обороны Тироля и еще три дивизии для наблюдения за Сербией и Румынией, германское командование облегчило тем самым австрийцам задачу сосредоточения необходимых сил против итальянцев. В результате с русского фронта было переброшено австрийцами на границу с Италией лишь минимальное количество войск (по некоторым источникам, всего 2 дивизии), и, таким образом, выступление Италии также не дало русскому фронту сколько-нибудь осязательного облегчения.

Трудность изолированной борьбы с соединенными силами германо-австрийцев увеличивалась еще крайне недостаточным развитием в нашем тылу рокадных железнодорожных линий. Подкрепления с Северо-Западного фронта могли прибывать только «малыми пакетами» и немедленно же расходовались генералом Ивановым на подкрепление передовых линий. Попытки организовать контрманевр при таком способе расходования резервов, естественно, не удавались, и вновь прибывшие части быстро сгорали в общем огне пожара, не принося коренного изменения в обстановке.

Наконец, 7 июля по инициативе генерала Жоффра в Шантийи собрали междусоюзный военный совет, имевший задачей обсудить меры помощи России. По донесению А.П. Извольского нашему министру иностранных дел, генерал Жоффр, открывая заседание, сказал приблизительно следующее: «В августе и сентябре 1914 г. русская армия перешла в наступление в Восточной Пруссии и Галичине, чтобы облегчить положение французов и англичан, вооруженные силы которых отступали перед напором почти всей германской армии. Нынешнее положение в России требует таких же действий с нашей стороны. Это необходимо с точки зрения как военной чести Франции и Англии, так и собственных их интересов».

Все присутствовавшие присоединились к словам, выраженным в столь трогательной форме генералом Жоффром, и наш представитель (граф Игнатьев) счел необходимым благодарить собравшихся за намерение предпринять наступление, имеющее целью облегчить наше положение на Восточном фронте.

Но действительность оказалась сильнее слов и желаний. Новое англо-французское наступление в Шампани и Артуа началось лишь 25 сентября. Наступление же итальянцев, как я уже сказал, не развилось далее р. Изонцо. При таком положении самостоятельное выдвижение ослабленной и обескровленной сербской армии являлось, конечно, нецелесообразным. Русские армии, предоставленные себе, обречены были на дальнейший отход.

12 июля началось наступление неприятеля и на Наревском фронте. Будь у немцев побольше свободных сил в описываемый период времени, уже тогда могло бы со всей силой выявиться грозное значение Восточно-Прусского района. Известно, что по вопросу о «направлении» германского наступления из этого района среди немецких военачальников возникли серьезные разногласия. Немецкое командование Восточным фронтом было сторонником глубокого удара на Ковно и развития затем широкой наступательной операции в направлении на Вильно и Минск. Удар этот, своевременно организованный, мог создать, конечно, очень трудное положение для наших отступавших севернее Полесья армий. Но генерал Фалькенгайн, не сочувствовавший столь широкому размаху, может быть по недостатку сил, и все еще опиравшийся на авторитет императора Вильгельма, ограничил первоначальное наступление из Восточной Пруссии направлением к нижнему Нареву.

Это решение, несомненно, способствовало в значительной мере благополучному выполнению русским командованием очень трудного вытягивания наших войск из польского Минска. В начале августа нами была эвакуирована Варшава, а в последней трети того же месяца крепость Осовец.

Что же стало с Новогеоргиевском, в котором оставили гарнизон в составе до 100 тыс. человек при огромном количестве орудий? По поводу этой крепости напомню, что в 1910 г. при пересмотре системы инженерной подготовки нашей западно-пограничной полосы Новогеоргиевск единственный пункт на Висле и Нареве, за которым решили сохранить значение крепости. Главным основанием к такому решению было стремление несколько успокоить общественное мнение нашей союзницы Франции и местного населения, взволновавшихся неправильным освещением вопроса о мерах, принимаемых в связи с новым планом войны, и видевших в упразднении некоторых крепостей доказательство оставления русской Польши в случае войны на произвол судьбы. Но независимо от этого мотива, характера скорее политического, Новогеоргиевская крепость могла иметь также некоторое военное значение. Она заключала в себе постоянные мостовые переправы через Вислу и Нарев, удержание которых в первый период войны имело для нас существенное значение.

К сожалению, ко времени открытия военных действий перестройка устарелых укреплений Новогеоргиевска, требовавшая применения совершенно новых начал, далеко не была закончена, и, по расчетам инженеров, бетонные работы были выполнены всего лишь в размере 25–30 %. Совершенно не были подготовлены, например, к обороне промежутки между фортами. Тем более, конечно, тяжела ответственность коменданта и старших начальников, которым в военное время крепость была подчинена и которые не позаботились в течение годичного срока восполнить инженерные недочеты крепости мобилизационными работами!

Что касается артиллерии, то она состояла преимущественно из орудий устарелых типов, но все же среди них имелись и новые орудия – дальнобойные, подвижные и скорострельные. Хуже обстояло дело с боевыми припасами, которые надо было экономить.

Постоянного пехотного гарнизона крепость не имела, да по условиям войны и не могла иметь. Трудно было бы удерживать в крепости ее гарнизон в то время, когда впереди в поле шли ответственные операции. Это было бы нарушением одного из основных правил стратегии о разумном сосредоточении всех сил к месту решительного боя. Но все же надо сказать, что в Новогеоргиевске пехотные части менялись излишне часто, и в конце концов в состав этого гарнизона по распоряжению главнокомандующего Северо-Западным фронтом вошли дивизии очень слабых боевых качеств, из которых две (ополченские) не закончили даже своего формирования. От всех этих дивизий нельзя, конечно, ожидать проявления высокого воинского духа. Между тем при технической неготовности крепости активность гарнизона имеет, конечно, особо существенное значение.

Таковы элементы, из которых должно было сложиться сопротивление крепости.

Мы вправе, однако, поставить рядом и другой вопрос о том, какое влияние имело вообще наличие Новогеоргиевской крепости на сложившуюся в то время стратегическую обстановку данного театра военных действий. Генерал Людендорф по этому поводу говорит, что действия под Новогеоргиевском не оказали непосредственного влияния на общий ход германского наступления. Действия эти были, по его словам, лишь «отдельным эпизодом в тылу германских армий, которые продолжали продвигаться на восток». И этот взгляд на значение сопротивления Новогеоргиевской крепости являлся глубоко справедливым. Взятие Новогеоргиевска было немцами поручено ближайшим частям их 12-й и 9-й армий, вошедшим в подчинение генерала Безелера, покорителя Антверпена. В его распоряжение предоставлена также мощная тяжелая артиллерия до 16-дюймового калибра (австрийские гаубицы), обильно снабженная боевыми припасами. При таких условиях генерал Безелер не сомневался в успехе порученного ему дела и высказывался даже против обложения крепости, требовавшего некоторого времени.

Таким образом, Новогеоргиевская крепость своим сопротивлением могла дать России лишь новую героическую главу для истории ее армии. Но вправе ли были современники ее ожидать при тех средствах, которые для этого затрачены?

Значение крепостей-точек и весь характер инженерной подготовки территории претерпели в последнее время существенные изменения в результате условий современных войн, и нельзя было не приветствовать ответственного распоряжения великого князя Николая Николаевича о том, чтобы в будущем все остальные наши крепости, находившиеся в смысле обороны в еще худшем положении, чем Новогеоргиевск, эвакуировались по распоряжениям командующих армиями, как только выяснится бесполезность их дальнейшей обороны для полевых действий. В силу этого распоряжения эвакуированы Осовец, укрепления Ивангорода, Гродно и Брест-Литовска.

В середине августа в ясный солнечный день среди полной тишины чудного соснового леса, в котором близ Барановичей располагалась Ставка Верховного главнокомандующего, неожиданно раздался артиллерийский выстрел, гулко разнесшийся по всей Ставке. Затем послышался шум быстро опускавшегося аэроплана.

Что это, «свой» или «чужой»? Неприятель неизменно надвигался на восток, и появление его воздушной разведки над нами могло казаться вполне естественным.

«Молодцы артиллеристы», – подумал я о взводе, находившемся при Ставке и кустарным образом приспособившем свои полевые пушки к стрельбе по аэропланам. Но если опустившийся аппарат «свой», то как бы не был на нем кто-либо ранен!..

Через несколько минут стало известно, что опустился «свой» из Новогеоргиевска и что на нем прибыл из крепости офицер.

Вести, доставленные им, были плохие. По словам прибывшего, крепость находилась в безнадежном состоянии. Северо-восточные форты, обращенные к Млаве, разрушены, и настроение в гарнизоне подавленное. Победителем явилась мощная неприятельская артиллерия, бросавшая снаряды ужасающей силы. Распространявшиеся при разрывах ядовитые газы и звуковой эффект поражали нервы защитников.

Тяжелые предчувствия прибывшего вестника оправдались: крепость, как потом выяснилось, 19 августа сдана немцам.

Печальные подробности хода ее обороны долго не были известны. Ходили кошмарные слухи об измене каких-то инженерных офицеров, якобы выехавших из крепости навстречу немцам с подробными планами. Этому плохо верилось, ибо на кого только в то тяжелое и обидное для русского национального чувства время не падали легкомысленные обвинения в предательстве. И действительно, в приведенном рассказе, насколько мне известно, правда только в том, что три инженерных офицера, выехав однажды в автомобиле на передовые позиции, действительно там случайно попали в район действий немецкой разведки. Возможно и даже вероятно, что при них были некоторые планы, без которых при работе обойтись невозможно. В завязавшейся с немцами перестрелке два офицера были убиты, а третий вместе с автомобилем и содержимым в нем взят в плен. Так именно рисуется в письмах ко мне картина печального эпизода теми, для которых дорога память и доброе имя упомянутых офицеров. Своим нравственным долгом считаю и я предать гласности сообщенный мне рассказ.

К концу августа на фронте северо-западных армий уже не было войск западнее линии Белосток – Брест и, таким образом, роковая опасность, висевшая над армиями этого фронта, быть сдавленными двухсторонним охватом в русской Польше миновала.

Наш вынужденный отход из Галичины и Польши летом 1915 г. вызывал у Верховного главнокомандования естественный вопрос: где же тот наивыгоднейший рубеж, на котором желательно было бы остановить дальнейшее продвижение неприятеля вглубь страны? Казалось, что наиболее удобной и короткой линией для нашего будущего фронта к северу от Полесья представлялась линия к юго-западу от железной дороги Либава – Радзивилишки – Кошедары (например, в южной части по течению р. Дубиссы); затем среднее течение р. Немана (с крепостями Ковно, Гродно и предмостным укреплением у Олиты); далее Беловежская Пуща и крепость Брест-Литовск, которая уже примыкала к верховьям Пинских болот.

На фронте этой линии имелись природой заготовленные для неприятеля препятствия в виде рек, которые усилили в некоторых наиболее важных пунктах крепостями и долговременными укреплениями. Правда, крепости были в период перестройки, но все же представляли известную силу. Правый фланг названного фронта упирался в Либаву, представлявшую передовую базу для нашего минного и подводного флота. Обход же левого фланга заставил бы противника втянуться в лесисто-болотистые пространства Полесья. Наконец, в тылу пролегала в виде рокадной линии железная дорога Либава – Вильно – Барановичи с несколькими ответвлениями в сторону фронта.

Но не все оценивали так значение упомянутой линии.

«Отечественная война» – пустил кто-то мысль, быстро привившуюся.

Надо, впрочем, сказать, что сближение наступившей войны с Отечественной носилось вообще в воздухе с самого ее начала. Известные, например, слова императора Александра I об условиях, при которых мог быть заключен мир с Наполеоном, почти дословно вошли в речь, произнесенную 2 августа 1914 г. его правнуком после торжественного молебна в Зимнем дворце по случаю открытия военных действий с немцами.

В тот период времени, о котором идет речь, оскорбленное самолюбие русских людей сравнением развертывавшихся событий с обстановкой 1812 г., по-видимому, стремилось вложить в отступление, являвшееся, несомненно, вынужденным, идею какого-то преднамеренного внутреннего замысла.

«Чем дальше мы уйдем на восток, тем лучше. Придет наше время, тогда зарвавшемуся немцу труднее будет убраться восвояси».

Да, конечно, война в конце лета 1915 г. приняла для русской стороны характер «отечественной». Но лишь в смысле перенесения ее на отечественную территорию. Всякое иное сближение переживавшегося времени с эпохой 1812 г. являлось неправильным и практически только вредным.

В самом деле, оно приводило лишь к тому, что под конец отступления довольно легко отдавалось то пространство родной земли, которое, в сущности, можно было оберечь от тяжестей неприятельского нашествия. Начиная с конца августа враг уже не с прежней энергией нажимал на наши войска.

Замечалось даже некоторое ослабление его сил вследствие увода ряда австро-германских дивизий в тыл. Теперь-то мы знаем, что во второй половине августа германское командование задумывало уже новую операцию в сторону Балкан и потому стало перевозить в Южную Венгрию часть своих дивизий. Между тем в наших войсках под влиянием мысли об отечественной войне постепенно вырабатывалась дурная деморализующая привычка, как тогда говорили, «выравнивать» фронт. Достаточно было неприятелю толкнуть наши войска назад в одном каком-либо месте, чтобы отступали и соседи во избежание угрозы флангу. С этой легкостью отхода на неатакованных или слабо атакованных участках боролись вначале недостаточно энергично, и зло постепенно пустило более глубокие корни; оно приобрело даже как бы право некоторой законности.

С другой стороны, обратное отобрание каждой пяди отданной врагу земли при современных способах ее закрепления и отсутствия у нас достаточных технических средств должно было столкнуться с крайними трудностями, почти невозможностью.

Обо всех этих обстоятельствах мне неоднократно приходилось докладывать великому князю Верховному главнокомандующему, убеждая его громко произнести свое властное слово для прекращения дальнейшего отхода. Я напоминал великому князю, какое магическое действие произвело его слово в августе 1914 г., когда потребовалось вырвать победу из рук австрийцев. Великий князь терпеливо меня выслушивал, но… молчал. Была ли это потеря веры в войска или же сознание, что он доживает в должности Верховного свои последние дни и потому не должен затруднять работы генерала Алексеева, главнокомандующего Северо-Западным фронтом, приобретавшего все большее влияние на ход дел и, очевидно, шедшего ему на смену, мне осталось неизвестным.

«Ваше Высочество, пока вы у власти, Россия знает только вас одного, и только вы один отвечаете за общий ход войны!» – сказал я ему однажды.

«Я подумаю», – коротко ответил мне великий князь, замяв тем дальнейший разговор. Только в последнем слове перед своим отбытием из Ставки, благодаря меня за совместную годовую работу, великий князь добавил:

«Я особенно ценил ваше откровенное слово, высказывавшееся мне во всех случаях!»

Я понял, о каком случае он говорил.

Явились, впрочем, и другие обстоятельства, которые сделали неосуществимой остановку русской армии на той линии фронта, о которой я говорил в начале моего настоящего очерка.

Пока наши войска удерживали в своих руках, хотя бы только и частично, территорию Восточной Пруссии, до тех пор было немыслимо распространение неприятельских вооруженных сил в направлениях к среднему и нижнему Неману. Но с отступлением после февральских боев нашей 10-й армии к Неману и Бобру и после окончательного оставления в середине марта мысли о восстановлении прежнего положения правый фланг нашего стратегического фронта оказывался на весу. Германцы получали возможность продвижения не только в направлении на Ковно, но и в обход этого пункта с севера, со стороны Тильзита на Шавли. Значение Риго-Шавельского района, через который возможен был обход наших войск с севера, начало вырисовываться тогда с полной отчетливостью.

Опытный глаз генерала Людендорфа сразу оценил выгоды вторжения германских войск в Россию через Литву и Курляндию. Однако настойчивые атаки русских армий на Карпатах и грозивший нашим противникам развал австро-венгерского фронта отвлекали в то время внимание германского Верховного командования в другую сторону. Тем не менее Людендорфу под предлогом демонстрации все же удалось собрать на фронте Юрбург – Мемель несколько кавалерийских и пехотных дивизий, с которыми генерал Лауенштейн, бывший германский военный агент в Петербурге, и произвел в конце апреля вторжение в Литву на Шавли и Либаву.

Уже через несколько дней после начала этой операции германцами взяты оба упомянутых выше пункта, а затем правый фланг наших войск пришлось отнести в направлении к Виндаве.

Вскоре постепенно усиливавшиеся в Литве и Курляндии германские войска образовали особую Неманскую армию, командование которой было вверено энергичному и деятельному немецкому генералу Отто фон Белову.

С нашей стороны на правом берегу р. Немана немцы встретили сначала лишь слабые отряды, прикрывавшие границу с Германией. Стереотипное выражение в донесениях «в Риго-Шавельском районе без перемен» характеризовало положение в этом крае. Только однажды, в феврале, обычное спокойствие здесь было нарушено пограничным наступлением немцев на Тауроген, в конце концов отбитым, и ответным набегом наших войск на Мемель, выполненным, впрочем, уже в марте. Теперь, под давлением войск генерала Лауенштейна, русские части стали отходить, как уже сказано, на Виндаву и Дубиссу.

С началом этого наступления немцев главнокомандующий Северо-Западным фронтом генерал Алексеев распорядился усилением данного района новыми войсками. Эти войска вошли в состав ближайшей 10-й армии, штаб которой находился, однако, в Гродно, в 200–250 верстах от центра Шавельского района. Оказавшиеся при таком способе управления суетливость и беспланность действий войск Риго-Шавельского района были столь велики, что генерал Алексеев вынужден был даже командировать туда особое лицо разобраться в обстановке.

«С глазу на глаз, – пишет командированный генерал Палицын в своих воспоминаниях, – я попросил начальника штаба 10-й армии хотя бы три дня не посылать старшему начальнику в Шавельском районе никаких приказаний и вообще не вмешиваться в его работу…»

Позднее генералу Алексееву пришлось перевести в этот район генерала Плеве с его штабом. Хотя с этого момента управление войсками упорядочено и дальнейшее распространение неприятеля приостановлено, но время для вытеснения немцев за Неман было упущено, и неприятель своим присутствием на Виндаве и Дубиссе должен был всегда напоминать об опасности возможного продвижения его дальше, в направлении на Вильно, Двинск и Ригу.

Собственно говоря, уже с этого времени (конец мая и начало июня) настала пора для выделения армии генерала Плеве из ведения Северо-Западного фронта и непосредственного подчинения ее Верховному главнокомандующему. Может быть, тогда и удалось бы более своевременно сформировать особый Северный фронт для прикрытия путей севернее Ковно, на Петроград и Москву. Но образование этой новой группы войск могло идти лишь за счет Западного фронта в связи с эвакуацией им Польши. А так как эту трудную операцию великий князь Николай Николаевич вверил генералу Алексееву, то он и опасался своим вмешательством стеснить свободу его действий.

«Мы должны, – писал я в конце июля после целого ряда словесных докладов, – отказаться от стремления удерживать во что бы то ни стало линию р. Вислы и в своих решениях принимать исключительно требования стратегической обстановки, стремясь при первой возможности усилить и закрепить наше положение в Риго-Шавельском районе, который приобретает первенствующее значение при данных условиях обстановки…»

17 августа русскую армию постиг наконец на ее правом фланге очень тяжелый удар: в результате германского штурма пала крепость Ковно.

Общественное мнение привыкло в течение минувшей войны по опыту Западного фронта к бессилию крепостей и довольно быстрому переходу их в руки неприятеля; поэтому оно не обратило особого внимания на падение названной крепости. Едва ли была даже усмотрена разница в положении и условиях обороны Ковно и Новогеоргиевска, перешедших в руки германцев почти одновременно. На самом деле различие было весьма и весьма существенное. Новогеоргиевск сдался по оставлении нашими полевыми войсками линии р. Вислы и нижнего Нарева, т. е. в условиях, так сказать, «изолированной» обороны. Ковенская же крепость была расположена на линии общего фронта и не была окружена неприятелем, сохранив, таким образом, боевую связь с полевыми войсками, от которых при лучшем управлении должна была бы получить помощь. Помощь эта могла сказаться тем более действительной, что атаковавший ее германский корпус Лицмана едва ли в значительной мере превосходил гарнизон крепости в силах, а его артиллерию никак нельзя было назвать подавляющей. «Ни одна крепость не бралась еще такими скромными средствами», – говорит о штурме Ковно в своих воспоминаниях генерал Людендорф. Даже с падением западных отделов обороны, располагавшихся на левом берегу Немана, Ковенская крепость имела, в сущности, возможность продолжать сопротивление, сомкнувшись укреплениями на правом берегу той же реки!

Коменданта крепости, в действиях которого оказалось немало погрешностей, отстранили от должности, предали полевому суду, и он понес очень суровое наказание; вопрос же о том, почему крепость, нуждаясь в помощи полевых войск, не получила таковой, к сожалению, не подвергся соответственному освещению.

В этом печальном эпизоде для общей обстановки хуже всего было то, что с переходом Ковно в руки неприятеля фронт наш, по существу, оказывался прорванным в прямом направлении на Вильно. В руки неприятеля перешли мосты через р. Неман и железнодорожная линия на Вильно, только частично разрушенная гарнизоном крепости. Вследствие этого штурм Ковенской крепости не остался отдельным эпизодом; он повлек за собой дальнейшее наступление немцев на правом берегу р. Немана. Генерал Людендорф вернулся к своей первоначальной заветной идее наступления в обход правого фланга русских войск в общем направлении на Вильно – Минск.

Вследствие этого решения дела на нашем правом фланге становились для нас все более угрожающими. Чтобы облегчить их, Ставкой приняты самые решительные меры, заключавшиеся в распоряжениях по сосредоточению гвардейского корпуса к Вильно, по переброске туда же двух пехотных корпусов и одной кавалерийской дивизии и, наконец, по выделению из войск Юго-Западного фронта 120 отдельных рот с офицерами и вооружением «для быстрого и надежного усиления сплоченными частями корпусов армии генерала Плеве». Эта исключительная мера была вызвана крайне ответственным положением названной армии, ослабленной предыдущими боями. С помощью полученных подкреплений генералу Плеве удалось остановить немецкое наступление на левом берегу р. Северной Двины.

Наконец, к 31 августа с большими трудностями закончили формирование штаба Северного фронта, и в командование им вступил генерал Рузский.

Все упомянутые распоряжения относятся к числу последних, исходивших от великого князя Николая Николаевича. Как известно читателю, 5 сентября во главе всех действующих войск армии и флота стал император Николай, а начальником полевого штаба к нему был назначен генерал Алексеев.

С большим трудом к концу сентября русская армия вышла из очень опасного для нее положения, создавшегося стремлением немцев охватить правый фланг их главной массы. Идея наступательной операции германцев, явившаяся в результате систематического пренебрежения русскими армиями вопроса о прикрытии их операционных линий со стороны Восточной Пруссии, не разразилась катастрофой и «повисла в воздухе» лишь вследствие недостатка у германцев сил для ее выполнения. Но в результате немецкого наступления по правому берегу р. Немана мы все же потеряли значительную полосу местности и должны были закрепиться к северу от Полесья на довольно случайной линии от Риги по Двине до Двинска и далее на юг до Припяти, восточнее Пинска. Мы потеряли возможность пользоваться в качестве рокадной не только железной дорогой Либава – Радзивилишки – Вильно, но и линией Рига – Двинск – Вильно. Южнее же мы целиком отдали немцам железнодорожный путь от Вильно на Барановичи и такие важные железнодорожные узлы, как Вильно, Лида и Барановичи, владение которыми представляло бы для нас существенную пользу в дальнейшей длительной позиционной войне.

Так или иначе, но лишь к концу сентября 1915 г. русские армии вновь заняли сплошной фронт от Риги до румынской границы, на котором они и успели закрепиться.

Я не стану вводить читателя в трудные и спорные расчеты того количества войск, которое было переброшено германцами против нас с их Западного фронта за весь период наступательной операции, приведшей их от Дунайца к Западной Двине и Стыри. Укажу только на вполне достоверное распределение неприятельских сил, данное нашим военным представительством в Париже в 1920 г., в распоряжении которого имелись все необходимые для подсчета документы и данные. Из этого распределения видно, что в то время как от начала войны до сентября 1915 г. неприятельские силы на западе по числу дивизий не увеличились, держась на цифре 83 пехотные дивизии, параллельно на Восточном фронте против нас число неприятельских дивизий возросло с 50 до 137.

Эти цифры лучше всяких слов свидетельствуют о том, какая помощь была оказана русскими войсками их союзникам на протяжении первого года войны, равно как ясно иллюстрируют размеры той опасности, которая была отведена жертвенностью русской армии от наших западных союзников.