Минувшая война не только в России, но и в остальных государствах, принявших в ней участие, развернулась в войну общенародную. Поэтому она, несомненно, требовала предельного напряжения всех живых и материальных сил борющейся нации.

Чтобы дать это напряжение и тем облегчить победу, необходимо было обеспечить тесное единение фронта с тылом, армии с народом. Отсутствие такового единения составляло одно из самых больных мест в организации войны в России.

Проистекало это больное явление из того, что в годы мира правительством, которое не вело активной политики и вместе с тем по причинам внутренним опасалось приобщения населения к государственным делам, ничего не сделано для создания в народе к моменту возникновения вооруженного конфликта соответственной «психологии». В силу этого население России встретило войну без необходимого «пафоса».

Народ в России держался вдали от государственной жизни; ему были очень мало знакомы интересы страны, и дальше своей деревенской колокольни он в большинстве мало что и видел.

Нельзя отрицать, конечно, факта некоторого подъема настроения у населения в начале войны, но таковой сосредоточивался по преимуществу в городах, где больше следили за событиями, и, главное, подъем этот имел только поверхностный характер. В глубине народа не было убеждения в необходимости победить, и запасные шли на призыв скорее из чувства послушания к требованиям власти, чем из патриотического сознания. Эта мысль лучше всего доказывается теми беспорядками, которые в некоторых местах отмечены призывом запасных.

В интеллигентских кругах также не было всеобщего подъема. Молодежь часто не стеснялась искать случая или уклониться от призыва вовсе, или пристроиться на службу в тылу.

В свою очередь, и власть стала на ту ложную точку зрения, что войну можно выиграть без организации народных сил, усилиями одной армии, опирающейся на свой кадровый состав мирного времени и поддерживаемый правительством. Мобилизация армии не повлекла за собой мобилизации всей страны, т. е. приспособления строя всей ее жизни к суровым требованиям войны. Опыт Русско-японской войны в этом смысле оказался не достаточен. На факт объявления войны взглянули недостаточно серьезно; больше гадали о том, когда война может закончиться, чем думали, как бы придать ей силы для победного конца.

Недостаточная сознательность важности и ответственности наступившего с войной периода времени, таким образом, первая причина тому, что внутренняя жизнь фронта и тыла, под коим следовало понимать всю страну, пошли не по одному руслу.

Русские люди, покорные и в большинстве инертные, шли на призыв и умирали лишь до тех пор, пока не настали великие испытания. Очевидно, что в изложенных условиях достигаемые успехи не могли быть прочными. И когда в 1915 г. Германия нашла возможным, прочно укрепившись на западе, сосредоточить против России свои главные силы, то русская армия, к тому же лишенная боевых припасов, не могла не сдать и не откатиться обратно на свою территорию.

Второй причиной расхождения жизни фронта и тыла явилось то недоверие, которое, как я уже имел случай отметить, сложилось при дворе к личности великого князя, а за ним и к его ближайшим сотрудникам. Недоверие это было настолько чудовищно, что едва ли его целиком мог разделить лично государь. По крайней мере, он тщательно скрывал все то, что ему нашептывалось, и, наоборот, всегда умел маскировать свое действительное отношение к Ставке знаками особого внешнего внимания к ней и расположения.

Глубина всех подозрений стала известна лишь впоследствии, когда всеобщим достоянием явились письма императрицы Александры Федоровны к ее супругу.

Из этих писем видно, что императрица считала великого князя опасным честолюбцем. Ее больной мозг вместе с тем подозревал Ставку то в каком-то ужасающем предательстве, то в заговоре, имевшем целью низложение царствовавшего императора и насильственное удаление ее в монастырь. Само собой разумеется, что все эти слухи, отнесенные к первому периоду войны, сплошной вздор.

«Шпионы, находящиеся в Ставке, – писала императрица по поводу одной из предполагавшихся поездок царя на фронт, – сразу же сообщат немцам, и тогда их аэропланы начнут действовать…»[10]

Надо быть очень злостно настроенным и совсем не знать духовного облика великого князя, чтобы питать в этом смысле какие-либо опасения!

Верховный главнокомандующий был одним из самых лояльных подданных своего монарха. Подобно многим лицам, получившим религиозно-мистическое воспитание, он видел в русском царе помазанника Божьего, только внутренне скорбя, что его окружали близорукие, а иногда и темные советники, стремился изыскать способы к улучшению положения.

Тем не менее недоверие к Верховному главнокомандующему императрицы, не встречавшее должного отпора у государя, несомненно, положило известный отпечаток на отношения к великому князю правительства, среди членов которого было много закоснелых реакционеров и таилось отчасти желание подчеркнуть свою от Ставки независимость.

Этому способствовало и наше Положение о полевом управлении войск в военное время, которое составили, как я уже отмечал, в том предположении, что во главе действующей армии будет находиться сам император. В этом случае на военном и морском министрах, органы которых должны нести функции заготовителей всех снабжений, необходимых для армии и флота, естественно, лежала обязанность быть выразителями и проводниками в Совете министров всех требований к стране войны. Через посредство этих лиц должна быть установлена прочная связь фронта с тылом и достигаемо необходимое объединение армии с народом в течение самой войны. С нарушением же основной схемы управления, т. е. с вручением обязанностей Верховного главнокомандующего особому лицу, оба министра выходили, таким образом, из подчинения Верховному главнокомандующему, который лишался возможности авторитетно влиять на Совет министров и чувствовать уверенность, что его требования будут исполнены. В Совете министров он не имел даже своего представителя!

В дополнение ко всей этой картине надо добавить еще и то, что начальник штаба Верховного главнокомандующего вследствие недисциплинированности своего характера, легко переходившего допустимые границы, совершенно не сумел установить правильных отношений и приобрести необходимое влияние на направление деятельности министров, которые имели весьма много оснований жаловаться на его действия.

Держась в силу своей неподготовленности в вопросах стратегии по большей части нейтрально, он проявил свою властную жестокость и малодисциплинированный характер в отношениях своих с министрами и в доходивших на его разрешение делах внутреннего управления тем обширным районом, который, составляя театр военных действий, был в известной степени изъят из общего управления территорией всей империи.

В результате такого положения многие министры избегали лично бывать в Ставке и входить с ним в общение, старый же председатель Совета министров И.Л. Горемыкин, чаще других навещавший Ставку, не пользовался в правительстве тем авторитетом, который соответствовал бы важности переживаемого военного времени.

Я не помню случаев посещения генералом Янушкевичем Совета министров с целью установления единства взглядов взаимного обмена мнениями или подробного доклада о нуждах армии. Единственным соединенным заседанием Совета министров и чинов главнокомандования стало то совещание, о котором читатель найдет сведения несколько дальше.

Жизнь в стране текла своим особым руслом, вне влияния на все требования войны!