Под таким радужным настроением близкого и решительного успеха над австрийцами состоялось посещение императором Николаем II Галичины.

В придворных кругах это путешествие намечалось уже давно, при первых же успехах наших войск, но великий князь Верховный главнокомандующий всячески стремился отдалить время высочайшей поездки, предвидя те политические затруднения, которые при организации ее могут возникнуть.

Очевидно, что в простом посещении русских войск, находящихся на боевом фронте, их верховным главой императором всероссийским не могло встретиться никаких особых препятствий, кроме заботы о личной безопасности монарха. Но некоторыми кругами посещению императором Николаем завоеванного края имелось в виду придать характер более внушительного акта, которым как бы закреплялось стремление России к будущему присоединению к ней Галичины. Поездка такого рода могла вызывать уже сомнения политического свойства.

Не входя в подробный их разбор, укажу лишь на переменчивость военного счастья, которое могло это стремление, как это и случилось впоследствии, дискредитировать неожиданным образом. В подобном случае авторитет русского монарха мог подвергнуться нежелательному умалению, если бы при посещении государем Галичины не проявили должной сдержанности и такта. К сожалению, на это не приходилось рассчитывать ни со стороны администрации, ни со стороны придворных чинов. К тому же великому князю было совершенно ясно, что опрометчивая политика русского правительства в Галичине не подготовила благоприятной почвы для возбуждения в населении симпатий к русским приемам управления.

Недостаточно отзывчивое отношение Верховного главнокомандующего к вопросу о посещении государем императором Галичины, в свою очередь, истолковали при дворе как доказательство чрезмерно развившегося у великого князя честолюбия. Его обвиняли в простом нежелании допустить в завоеванный край государя, имевшего законное право на доминирующий почет и уважение. Уже давно за спиной великого князя Николая Николаевича ходила злая клевета о тайном его намерении занять российский престол, пользуясь приобретенной им во время войны популярностью. Эта клевета вызывала к великому князю недружелюбные чувства не только в ближайших ко двору сферах, но вполне вероятно, она доходила и до самого императора.

Придворные круги ответили на сдержанность Ставки к задуманному путешествию государя стремлением не допустить к участию в нем ни великого князя, ни чинов Ставки. Официальным мотивом такого намерения было соображение о невозможности для Верховного главнокомандующего и его ближайших сотрудников покинуть Ставку на несколько дней, что якобы могло нарушить руководство боевыми действиями.

При нынешних средствах связи и том обстоятельстве, что поездка в Галичину совпала с пребыванием Верховного как раз в районе главнейших действий, очевидна вся нелепость подобного соображения. Но отсутствие великого князя как Верховного русского главнокомандующего представляло еще особые опасности: поездке императора Николая II мог быть в этом случае придан особенно ярко именно тот характер, которого так желал избежать великий князь.

В конце концов пришлось примириться на том, что поездка все же состоится, что ей будет придан строго военный характер и что в ней должны будут принять участие Верховный главнокомандующий, его личная свита и, сверх того, начальник штаба, генерал-квартирмейстер и два офицера Генерального штаба Ставки.

Государь со свитой в назначенное утро 22 апреля прибыл на пограничную станцию Броды, где его уже ждали Верховный главнокомандующий с указанными выше чинами. Отсюда дальнейшее путешествие до Львова должно было быть совершено в автомобиле. Стоял тихий и ясный весенний день, делавший этот переезд в 100–120 км особенно приятным.

Государь сел в автомобиль с Верховным главнокомандующим, начальник штаба генерал Янушкевич поместился со мной, в прочих автомобилях – остальные сопровождавшие.

Ехали по пути наступления нашей 3-й армии. Близ Золочова случайно у братской могилы чинов 166-го пехотного Ровенского полка кортеж остановился. Государь оставил автомобиль, немного прошелся по полю бывшего здесь сражения и выслушал рассказ о действиях русских полков. Для меня вся эта сцена имела особенно трогательное значение, так как по странному совпадению за несколько лет до войны я имел высокую честь командовать именно названным полком в родном мне Киеве.

Конечно, факт пребывания русского монарха у братской могилы чинов полка мной подробно описан и сообщен в полк в надежде, что впоследствии запись эта будет включена в полковую историю как интересный для полка эпизод из минувшей войны.

Следующую остановку сделали, когда мы подъезжали ко Львову, при встрече какой-то довольно жидкой депутации, при которой находился генерал-губернатор Галичины граф Г.А. Бобринский. Подношение русского хлеба-соли, чтение адреса, пожелания, приветствия – во всем этом уже было нечто, выходившее за пределы простого военного объезда.

Остановка эта пришлась близ огромной закрытой сигарной фабрики. Мне припомнилась кем-то описывавшаяся забавная сценка. Сидит в полковом обозе 2-го разряда на облучке наш несуразный подолянин-хохол Никита Ткачук, призванный по мобилизации; лениво размахивает он кнутищем и сосет вместо обычной «цыгарки» из «тютюна» предлинную, никогда им до сего времени не виданную заграничную сигару. Она, однако, ему не по вкусу, и он непрерывно поплевывает направо и налево. Мне рассказывали, впрочем, что наши «солдатишки» предпочитали крошить сигару и такой «крошенкой» набивать свои «люльки»[9]. Привычнее и потому вкуснее.

Во Львове государь остановился во дворце бывшего наместника, занимавшемся теперь графом Бобринским. Великий князь, генерал Янушкевич и я в доме одного из польских магнатов, по приглашению последнего, переданному нам графом Адамом Замойским. Этот граф Замойский поступил в самом начале войны вольноопределяющимся в лейб-гвардии Уланский Его Величества полк, состоял сначала ординарцем у главнокомандующего Северо-Западным фронтом, а затем, будучи произведен в офицеры, находился при Ставке; впоследствии, кажется, назначен флигель-адъютантом к Его Величеству.

Лично от меня многие детали пребывания государя в Галичине ускользнули, так как я видел императора лишь мельком, имея свое прямое дело и стараясь не удаляться слишком далеко и надолго от помещения, где расположилась моя походная канцелярия, которая была связана прямым проводом со Ставкой. Но великий князь во время всей поездки был не в духе, и лица, непосредственно при нем состоявшие, рассказывали мне немало случаев, явно выражавших стремление администрации, шедшей в этом отношении даже против графа Бобринского, придать посещению императора Николая II более широкое, чем это хотелось Ставке, значение. В этом отношении особенно мало такта проявили власти в Перемышле с русским комендантом генералом А. во главе.

В день приезда государя во Львов во дворце наместника был прием, затем обед и вечером раут, на котором граф Бобринский получил звание генерал-адъютанта. На всех этих празднествах присутствовали сотни приглашенных. Преимущественно военные. Статские лишь изредка выделялись на фоне походных мундиров своими черными фраками. Были ли дамы – не помню. У меня осталось внешнее впечатление как бы специально военного собрания. Впрочем, на рауте я оставался очень недолго, занятый собиранием данных для подробного доклада императору. Доклад этот был назначен на утро на вокзале, перед отправлением государя в дальнейшую поездку.

Ночлег во Львове, в роскошных палатах польского магната, связан у меня с чрезвычайно оригинальным утренним впечатлением, полученным мной при пробуждении, от обширных размеров занимавшейся мной комнаты и ее высокого потолка. С моего выезда на войну из Петрограда 14 августа 1914 г., т. е. свыше 8 месяцев, я ведь спал все время в узком низком помещении вагонного купе! Понятно поэтому мое удивление, когда, проснувшись во Львове и забыв о перемене обстановки, я вместо своих обычных тесных и сдавленных перегородок получил сразу впечатление большой и радостно залитой солнцем комнаты! С чувством какой-то особенной свободы я только и могу сравнить мое первое утреннее ощущение.

Прибывший на вокзал лишь за несколько минут до отхода поезда, государь не мог, конечно, вдумчиво отнестись к сделанной мной оценке общей обстановки, а между тем уже тогда с запада стали поступать глухие сведения о каких-то перевозках, совершаемых немцами на восток. Я особенно дорожил поэтому наличием у Хырова в распоряжении Верховного главнокомандующего 3-го Кавказского корпуса. Этот корпус под командой своего доблестного командира генерала Ирманова приобрел громкую боевую репутацию в русской армии, и мне стоило немало усилий сберечь его до описываемой поездки от всепоглощающей наступательной энергии генерала Иванова, отправлявшего все попадавшие к нему войска в Карпатские горы и тем лишь облегчавшего неприятелю выполнение уже подготовлявшегося контрудара. Корпус этот составлял «единственный» резерв на всем Юго-Западном фронте, и тем с большим усердием я стремился к его наилучшему пополнению и снабжению, что было очень нелегко ввиду общего недостатка вооружения и снабжения. Меня также искренно радовали предстоявший корпусу высочайший смотр и предположенная раздача самим государем некоторых боевых наград, что должно было поднять дух корпуса еще на большую высоту. «Возможно и даже вероятно, – писал я в одной докладной записке еще от 12 апреля, – что германцы имеют в виду собрать значительные силы на австро-венгерской территории, дабы не дать развиться нашему наступлению за Карпаты. Имеются указания о вероятности удара германцев на центр 3-й армии с целью выйти на правый фланг наших войск, переваливших главный карпатский хребет, каковой удар может обещать им успех в силу происшедшей растяжки фронта названной армии».

К сожалению, я оказался правым в своих соображениях. Но что мог сделать один корпус против макензеновской фаланги, да еще тактически неудачно направленный! Он только увеличил собой ряды отступавших!

В этот день, 23 апреля, предстояли железнодорожный переезд в Самбор, место расположения штаба 8-й армии, затем в Хырове, как я уже сказал, смотр 3-му Кавказскому корпусу и вечером прибытие в Перемышль.

В Самборе нас приветствовал командующий 8-й армией генерал Брусилов. Для встречи государя из карпатских дебрей вызвали почетный караул 16-го стрелкового полка, шефом которого состоял государь. Полк этот принадлежал к составу 4-й стрелковой бригады, которая была прозвана еще по отличиям в турецкую войну «железной» бригадой. Тот же вид «железных стрелков» сохраняли и теперь смуглые, загорелые лица людей «почетного» караула, в большинстве украшенных одним, двумя и более Георгиевскими крестами. Их бравая внешность и молодецкая выправка, прекрасное обмундирование и хорошо пригнанное снаряжение, конечно, весьма мало говорили о страданиях и лишениях тех русских воинов, которые вынуждены были карабкаться в горах с камня на камень и гнать штыками перед собой австрийцев без содействия артиллерийского и ружейного огня из-за отсутствия боевых патронов.

Полный порыва, Брусилов ручался за успех, но… просил подкреплений и патронов!..

Читатель уже знает, что генерал Брусилов был в свое время начальником офицерской кавалерийской школы в Петербурге и что он являлся ближайшим сотрудником великого князя Николая Николаевича в вопросах совершенствования кавалерийских офицеров в их специальной службе. Это очень образованный генерал, хотя и не прошедший академического курса, но много читавший и размышлявший над военными вопросами.

Непосредственно до войны генерал Брусилов одно время являлся помощником командующего войсками Варшавского военного округа; затем командовал 12-м армейским корпусом и с первого же дня мобилизации вступил в командование 8-й армией.

Генерал Брусилов – военачальник, так сказать, кавалерийского типа и по своему физическому строению, и по моральным данным. В деле ведения боевых операций он отличался большим порывом и необыкновенной стремительностью, каковые качества удваивались при успехе. Но вместе с тем под влиянием встречавшихся затруднений, и особенно при отсутствии немедленной поддержки, эти его качества имели свойство довольно быстро падать. Во всяком случае, это был один из самых выдающихся русских генералов. В революционный период он занимал одно время даже должность Верховного главнокомандующего, не имея, впрочем, как это видно из изложенного, необходимых для этой должности данных.

Известна позиция Брусилова во время русской революции и после перехода власти в России в руки большевиков. Никто, конечно, серьезно не заподозрил генерала Брусилова в большевизме. Но в период русской революции он, как мне думается, находя ее, видимо, непредотвратимой, слишком тесно, хотя, быть может, только и внешне, связал себя с ней. Таким образом, с незаметным скатыванием власти к большевизму ему обратного пути уже больше не было, тем более что путь этот связан с мучительной долей изгнанника-эмигранта.

Во всяком случае, не нам, современникам, слишком близко стоящим к печальным событиям нашей Родины, судить этого генерала, давшего России немало блестящих побед.

С прибытием государя в Самбор, после бодрого и полного надежд доклада генерала Брусилова в штабе армий, помещавшемся в каком-то училище, состоялся завтрак, за которым мы все увидели генерала Брусилова в свежих генерал-адъютантских погонах и золотом аксельбанте. Такой знак монаршего внимания к командующему 8-й армией, которая предназначена была для нанесения решительного удара австрийцам, поднял настроение присутствовавших на особую высоту, и, глядя на общее воодушевление, хотелось верить в близкий успех!

После завтрака состоялась поездка в Хыров, к месту стоянки частей 3-го Кавказского корпуса. Весь смотр прошел в столь же радужном настроении, если бы не недовольство Верховного главнокомандующего, выразившееся на сей раз в замечании начальнику штаба корпуса за какое-то не совсем удачное и никем не замеченное построение частей корпуса. Корпус в общем представился отлично, имея полное число рядов и комплект офицеров. Люди выглядели бодро, имели на себе прекрасную обувь, в которой чувствовалась уже острая нужда в армии, а апшеронцы, у которых в мирное время верхняя часть сапожных голенищ полагалась из красного сафьяна в память исторической атаки при Кунерсдорфе, в которой они, по полковому преданию, наступали «по колено в крови», умудрились даже обтянуть соответственную часть голенищ красным кумачом, что придавало им необыкновенно щегольской вид.

Я внутренне радовался, что старания Ставки возможно полнее снабдить корпус, состоявший в резерве Верховного главнокомандующего, увенчались блестящим успехом. Куда только этому корпусу придется направить свой удар? Приведет ли он к разгрому австрийцев или только к отражению германского контрнаступления? Ясно для меня было только одно: что дальнейшее удержание корпуса в распоряжении Верховного главнокомандующего немыслимо. Все кругом кричит: вперед, вперед… без оглядки вперед!.. Вне сомнения, ясно, что передача корпуса в распоряжение генерала Иванова явится для последнего в своем роде царским подарком!

Вечером состоялся приезд государя со всеми сопровождавшими его лицами в недавно взятую австрийскую крепость Перемышль. Свыше 100 тыс. пленных и до 1000 орудий принесла русской армии эта сдача! Русским комендантом крепости назначен генерал А., незадачливый командир одной из очень крупных войсковых частей 2-й Самсоновской армии, по-видимому рассчитывавший своим приемом «русского царя» восстановить поколебленное к себе доверие. Всей русской армии хорошо известны исключительные способности названного генерала втирать в глаза очки, как у нас говорили. Приемы, впрочем, несложны: побольше лести, низкопоклонничества и проявления дешевой преданности «своему государю». И вот в тот же вечер приветствия и торжественный молебен превращены, вопреки указаниям Верховного главнокомандующего, в арену неподобающих условиям обстановки речей и пожеланий!

На следующий день, 4 апреля, посещение нескольких полуразрушенных нашим огнем и неприятельскими взрывами фортов, краткие доклады о событиях и завтрак-обед в прекрасном помещении гарнизонного собрания, на который сквозь прозрачное покрывало неопределенными глазами смотрел из рамы огромного портрета престарелый император Франц-Иосиф.

Посещением Перемышля закончилась главнейшая часть императорского путешествия по прекрасной Галичине, так близко напоминающей по своей чудной природе соседнюю Волынь и Подолию! Обратный путь государь и сопровождавшие его лица совершили до Львова на автомобилях с краткими остановками для выслушивания встречных приветствий, а от Львова по железной дороге до Брод, куда прибыли уже поздно вечером. В поезде уже был сервирован для ехавших холодный ужин.

А в это самое время под руководством германского полковника фон Секта, искусного начальника штаба генерала Макензена, уже подвозилась и устанавливалась мощная неприятельская артиллерия на р. Дунайце, на пространстве между верхней Вислой и Бескидами, предназначенная с маху снести укрепленную позицию, а вместе с ней и войска нашей численно ослабленной 3-й армии, находившейся под начальством генерала Радко-Дмитриева!

В период этой подготовки за границей вражеской печатью усиленно муссировалось сведение о том, что Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич серьезно заболел.

Сведение это вызвало настолько большую тревогу у наших союзников, что русский министр иностранных дел принужден был особой телеграммой от 29 апреля просить нашего посла в Париже опровергнуть это известие как безусловно ложное и заверить французское общественное мнение в отличном состоянии здоровья великого князя, пользовавшегося, как это видно из данного факта, огромным доверием и популярностью за границей.