Большая зала дворца Гонзага искрилась огнями. Во дворе слышалось цоканье копыт коней гусарского Савойского полка; вестибюль был полон солдат французской гвардии; гвардейцы маркиза де Бонниве взяли под охрану все двери. Было видно, что регент пожелал придать предстоящей церемонии как можно больше блеска и торжественности. Кресла, расставленные на помосте, были заняты теми же людьми: те же высшие чиновники, те же судьи, те же вельможи. Вот только за креслом де Ламуаньона на некоем подобии трона восседал регент в окружении Ле Блана, Вуайе д’Аржансона и графа Тулузского, губернатора Бретани.

Позиции сторон изменились. Когда вошла принцесса, ее посадили возле кардинала де Бисси, занявшего теперь место справа от председателя. Де Гонзаг, напротив, расположился перед столом, освещенным двумя факелами, – на этом месте два дня назад стояло кресло его жены. Таким образом, Гонзаг сидел спиной к драпировке, закрывающей дверь, через которую в прошлый раз вошел горбун, и в точности напротив одного из окон, выходящего на кладбище Сен-Маглуар. Дверь за драпировкой, о существовании которой организаторы церемонии не знали, не охранялась.

Нельзя не упомянуть, что разметки торговых палаток, бесчестившие самим своим существованием этот благородный дворец, убрали. Благодаря коврам и драпировкам их следы не были видны.

Принц де Гонзаг, войдя раньше жены, почтительно поздоровался с президентом и с остальными собравшимися. Все заметили, что его королевское высочество ответил на приветствие фамильярным кивком.

По приказу регента принцессу встретил у дверей граф Тулузский, сын Людовика XIV. Сам регент сделал ей навстречу три или четыре шага и поцеловал руку.

– Ваше королевское высочество, – сказала принцесса, – не соблаговолили принять меня сегодня…

Она замолчала, заметив остановившийся на ней удивленный взгляд герцога Орлеанского. Гонзаг следил за ними краешком глаза, делая вид, будто поглощен раскладыванием на столе бумаг, среди которых был большой пергаментный пакет, запечатанный тремя висячими печатями.

– Ваше королевское высочество, – снова заговорила принцесса, – также не соблаговолили принять во внимание мое письмо.

– Какое письмо? – шепотом спросил герцог Орлеанский.

Госпожа де Гонзаг невольно посмотрела на мужа.

– Очевидно, письмо перехватили… – вздохнула она.

– Мадам, – торопливо перебил ее регент, – еще ничего не решено, действуйте без страха, руководствуясь лишь вашей совестью. Отныне между вами и мной никто не встанет. – Он повысил голос: – Сегодня для вас великий день, мадам, и мы согласились присутствовать на этом семейном совете не только ради нашего кузена де Гонзага. Пробил час мести за друга нашего Невера: его убийца скоро умрет.

– Ах, монсеньор! – попыталась продолжить разговор принцесса. – Как жаль, что ваше королевское высочество не получили моего письма…

Регент подвел ее к креслу.

– Я сделаю для вас все, о чем вы попросите… – быстро сказал он и громко добавил: – Занимайте ваши места, господа, прошу вас.

Он подошел к своему импровизированному трону. Президент де Ламуаньон шепнул ему на ухо несколько слов.

– Существует процедура, – ответил его королевское высочество. – Я люблю, чтобы соблюдались все формальности. Мы пойдем путем соблюдения законов и, надеюсь, наконец-то поприветствуем наследницу Невера.

Говоря это, он опустился в кресло и надел шляпу. Президент предоставил слово де Гонзагу. Дул южный ветер, и время от времени он заносил в залу жалобный звон колокола с часовни Сент-Шапель и гул собранной этим звоном толпы – зеваки выстроились на улицах по пути следования приговоренного. Когда Гонзаг поднялся, чтобы заговорить, колокол зазвонил так громко, что на несколько секунд установилась вынужденная тишина. Снаружи толпа восторженными криками приветствовала торжественные звуки.

– Монсеньор! Господа, – начал Гонзаг, – моя жизнь всегда была на виду. Негодяям просто причинить мне вред, ибо я напрочь лишен такого качества, как хитрость. Совсем недавно вы видели, с какой страстностью я искал истину. Этот пыл несколько охладел. Я устал от обвинений, выдвигаемых против меня. Устал постоянно встречать на своем пути ни на чем не основанную подозрительность либо гнусную и трусливую клевету. Я представил здесь ту, кого считал и продолжаю считать подлинной наследницей Невера. Я, к сожалению, не вижу ее на месте, которое ей подобает занимать. Его королевское высочество знает, что с сегодняшнего утра я отказался от чести быть ее опекуном. Придет она или нет, для меня не важно! У меня осталась лишь одна забота: показать всем, на чьей стороне в этом деле были добрая воля, честь и величие души.

Он взял со стола сложенный пергамент и добавил, держа его в руке:

– Я принес доказательство, которое требовала предъявить госпожа принцесса: страница, вырванная из регистрационной книги часовни замка Келюс. Она здесь, под тремя печатями. Поскольку я представил свое доказательство, пусть госпожа принцесса покажет свои.

Вторично поклонившись собранию, он сел. По рядам пробежал шепоток. У Гонзага больше не было горячей поддержки, как в прошлый раз. Но он в ней и не нуждался. Гонзаг ничего не просил, он лишь настаивал на своей порядочности. А на столе лежало материальное подтверждение его слов, которое трудно было сбросить со счетов.

– Мы ждем, – сказал регент, переглянувшись с президентом де Ламуаньоном и маршалом де Вильруа, – ждем ответа госпожи принцессы.

– Если бы госпоже принцессе было угодно передать свои полномочия мне… – начал кардинал де Бисси.

Аврора де Келюс встала.

– Монсеньор, – произнесла она, – я нашла свою дочь и получила доказательства ее происхождения. Посмотрите на меня – вы все, видевшие меня лишь в слезах, – и вы поймете мою радость от встречи со своим ребенком.

– Вы говорили о доказательствах, мадам… – вмешался де Ламуаньон.

– Эти доказательства будут представлены совету, – перебила его принцесса, – как только его королевское высочество выполнит просьбу, с которой к нему почтительно обратится вдова Невера.

– Вдова Невера, – ответил регент, – может высказать мне любую просьбу.

Принцесса подняла на Гонзага уверенный взгляд.

– Какая великая и прекрасная вещь – дружба, – сказала она. – Последние два дня все, кто интересуется мною, повторяют: «Не обвиняйте вашего мужа, не обвиняйте вашего мужа!» Очевидно, это означает, что один сиятельный друг готов предоставить господину принцу свое покровительство, а перед ним все бессильны. Впрочем, я не стану никого обвинять, но скажу, что обратилась к его королевскому высочеству с покорнейшей просьбой, а чья-то рука – не знаю чья – перехватила мое письмо.

На губах Гонзага играла спокойная и усталая улыбка.

– Чего же вы требовали от нас, мадам? – спросил регент.

– Я, монсеньор, – ответила принцесса, – взывала к вашим дружеским чувствам. Я просила, я умоляла. Я говорила вашему королевскому высочеству, что публичного покаяния на могиле недостаточно.

Гонзаг изменился в лице.

– Я говорила вашему королевскому высочеству, – продолжала принцесса, – что нужно другое публичное покаяние: более торжественное, более достойное, более подобающее. Я умоляла разрешить, чтобы прямо здесь, во дворце Невера, где мы находимся, перед главой государства, перед этим блистательным собранием, обвиненный выслушал вынесенный ему приговор стоя на коленях.

Гонзагу пришлось полуприкрыть глаза, чтобы скрыть досаду, которая в них мелькнула. Принцесса лгала. Гонзаг прекрасно знал это, поскольку ее письмо к регенту лежало у него в кармане, перехваченное им самим. В этом письме принцесса уверяла регента в невиновности Лагардера и торжественно объявляла себя гарантом его честности. И больше ничего. Какую же цель она преследовала своей ложью? Какую ловушку подстроила дерзкая неблагодарная женщина? Впервые в жизни Гонзаг почувствовал, как его кровь стынет в жилах от ощущения страшной и неизвестной опасности. Он понял, что у него под ногами заложена мина, готовая взорваться в любую секунду. Но он не знал, где именно она заложена, и поэтому не мог ее обезвредить. Опасность была рядом, но где? Было темно. Любое движение могло его выдать. Он чувствовал прикованные к нему взгляды и невероятным усилием сохранял видимость спокойствия. Он выжидал.

– Такого никогда не бывало, – пожал плечами президент де Ламуаньон.

Гонзаг готов был броситься ему на шею и расцеловать.

– Какие мотивы госпожа принцесса могла бы… – начал маршал де Вильруа.

– Я обращаюсь к его королевскому высочеству, – перебила его госпожа де Гонзаг. – Правосудию понадобилось двадцать лет, чтобы найти убийцу Невера, так что оно в долгу перед вдовой, столь долго ожидавшей возмездия. Мадемуазель де Невер, моя дочь, сможет войти в этот дом лишь после того, как получит полное удовлетворение. А я отказываюсь от всех радостей до тех пор, пока не увижу, как суровые взгляды наших предков испепеляют с этих фамильных портретов убийцу – униженного, побежденного и наказанного!

Наступило молчание. Президент де Ламуаньон покачал головой в знак отказа.

Но регент еще не сказал своего слова. Регент, казалось, размышлял.

«Чего она хочет этим добиться?» – мысленно спрашивал себя Гонзаг.

Под волосами у него выступил пот. Он уже жалел об отсутствии своих приспешников.

– А каково мнение по этому вопросу принца де Гонзага? – вдруг спросил герцог Орлеанский.

Словно пойманный за руку вор, Гонзаг изобразил полную равнодушия усмешку.

– У меня нет мнения, – ответил он. – Да и какое может быть мнение по поводу этого нелепого каприза? Я не хочу, чтобы меня обвинили в нежелании пойти навстречу госпоже принцессе. Не считая задержки исполнения приговора, я не вижу в этом ничего страшного.

– Задержки не будет, – возразила принцесса, прислушивавшаяся к звукам, которые доносились с улицы.

– Вы знаете, где находится осужденный? – спросил герцог Орлеанский.

– Монсеньор!.. – хотел снова протестовать президент де Ламуаньон.

– Немного нарушив формальности, – сухо и внушительно заметил регент, – порой можно выяснить истину.

Принцесса, вместо того чтобы ответить на вопрос его королевского высочества, протянула руку к окну. На улице усиливался гул голосов.

– Осужденный поблизости! – прошептал Вуайе д’Аржансон.

Регент подозвал маркиза де Бонниве и что-то тихо сказал ему. Бонниве поклонился и вышел. Принцесса села на свое кресло. Гонзаг изо всех сил старался выглядеть спокойным, но его губы дрожали, а глаза горели. В вестибюле послышалось бряцание оружия. Все невольно поднялись, столь велико было любопытство, которое вызывал этот дерзкий авантюрист, чья история со вчерашнего вечера была главной темой разговоров. Кто-то видел его на празднике у регента, когда его королевское высочество сломал его шпагу, но большинству он был незнаком.

Когда дверь открылась и все увидели красивого, словно бог, человека со связанными впереди руками, окруженного солдатами, по залу пробежал тревожный шепот. Регент не сводил глаз с Гонзага. Гонзаг не шелохнулся. Лагардера подвели к суду. Секретарь суда нес свиток с приговором, который, согласно традиции, должен был зачитать частями: первую – над могилой Невера, где приговоренному отрубили бы руку, а вторую – в Бастилии, перед обезглавливанием.

– Читайте, – приказал регент.

Секретарь развернул свиток и начал читать:

– «…Заслушав обвиняемого, свидетелей, королевского адвоката; принимая во внимание улики и показания, Огненная палата приговаривает Анри де Лагардера, именующего себя шевалье, уличенного в убийстве высокородного и могущественного принца Филиппа Лотарингского-д’Эльбёф, герцога де Невера: 1) К публичному покаянию у статуи означенного принца Филиппа, герцога де Невера на кладбище Сен-Маглуар, с последующим отсечением мечом кисти правой руки. 2) К отсечению головы означенного Анри де Лагардера рукой палача во дворе Бастилии…» и так далее.

Закончив чтение, секретарь отошел в дальний угол.

– Вы удовлетворены, мадам? – спросил регент принцессу.

Она вскочила так внезапно, что Гонзаг тоже поднялся, сам не сознавая, что делает. Он был похож на человека, принявшего защитную стойку, чтобы встретить страшный удар.

– Говорите, Лагардер! – закричала принцесса, обращаясь к нему со слезами. – Говори, сын мой!

Собрание словно получило удар электрическим током. Это было что-то невероятное и неслыханное. Регент встал. Кровь прилила к его щекам.

– Ты дрожишь, Филипп? – спросил он Гонзага, впившись в него взглядом.

– Нет, смерть Христова! – ответил тот, нагло подбоченясь. – Ни сейчас, ни когда бы то ни было мне нечего бояться!

Регент повернулся к Лагардеру и сказал:

– Говорите, сударь!

– Ваше высочество, – начал приговоренный звонким и спокойным голосом, – вынесенный мне приговор окончателен, и даже вы не имеете права помиловать меня. Да я и не хочу милости. Но у вас есть право творить правосудие, и я требую правосудия!

Можно было заметить – и это было чудо, – как на головах внимательно слушающих почтенных старцев шевелятся седые волосы. Президент де Ламуаньон, невольно разволновавшись – настолько разительным был контраст между двумя лицами: Лагардера и Гонзага, – как бы помимо своего желания произнес следующие слова:

– Чтобы отменить приговор Огненной палаты, нужно признание виновного.

– Мы получим признание виновного, – ответил Лагардер.

– Поторопись, дружок! – велел регент. – Мне не терпится закончить.

– Мне тоже, монсеньор, – поклонился Лагардер. – Однако потерпите немного и выслушайте то, что я хочу вам сказать. Я всегда держу свое слово. Я поклялся честью своего имени вернуть госпоже де Гонзаг ее дочь, доверенную мне отцом, и я сделал это!

– Будь стократ благословен! – прошептала Аврора де Келюс.

– Я поклялся, – продолжал Лагардер, – отдаться в руки правосудия после двадцати четырех часов свободы – и в назначенное время отдал шпагу.

– Это верно, – согласился регент. – С тех пор я не спускаю с вас глаз… И с других тоже.

Гонзаг скрипнул зубами.

«Регент, похоже, с ними заодно», – подумал он.

– В-третьих, – добавил Лагардер, – я поклялся доказать свою невиновность, разоблачив перед всеми истинного преступника. Я здесь, я пришел исполнить свою последнюю клятву.

Гонзаг все еще держал в руке конверт с тремя красными восковыми печатями, выкраденный из квартиры на улице Шантр. В настоящий момент он был его козырной картой.

– Монсеньор, – резко бросил он, – мне кажется, комедия слишком затянулась.

– А мне кажется, – перебил его регент, – вас пока никто не обвинял.

– Что мне до обвинений этого сумасшедшего? – усмехнулся Гонзаг, пытаясь придать своему голосу презрительный оттенок.

– Этот сумасшедший скоро умрет, – сурово заметил регент. – Слова умирающего святы.

– Если монсеньор еще не понял, чего стоят слова этого субъекта, – воскликнул итальянец, – я умолкаю. Но поверьте мне, все мы – знатные дворяне, вельможи, принцы – опора королевских тронов, которую нельзя расшатывать. И сегодня ваше королевское высочество подает прискорбный и опасный пример унижения своих приближенных. Терпеть оскорбления от подобного ничтожества…

Лагардер медленно повернулся к нему.

– …от подобного ничтожества, – повторил Гонзаг, – я не намерен. У него даже нет ни свидетелей, ни улик…

Лагардер шагнул к нему со словами:

– У меня есть и свидетели, и улики.

– Ну где они, где ваши свидетели? – закричал Гонзаг, обводя зал взглядом.

– Не ищите их, – ответил осужденный. – У меня два свидетеля. Первый – вы!

Гонзаг попытался надменно посмеяться, но издал лишь какое-то жалкое кудахтанье.

– Второй, – продолжал Лагардер, холодный пристальный взгляд которого зажал принца, словно тисками, – второй лежит в могиле.

– Мертвецы молчат, – сказал Гонзаг.

– Они говорят, когда это угодно Богу! – возразил Лагардер.

Вокруг них установилась полнейшая тишина, такая тишина, от которой сжимается сердце и стынет в жилах кровь. Далеко не каждому человеку удалось бы произвести такое впечатление на собравшихся – здесь сидели скептики и циники. Девять из десяти дворян были готовы с презрением и недоверием расхохотаться в начале этой речи – подумать только, осужденный обращается за помощью к потусторонним силам! Это была эпоха скептицизма: скептицизм правил в аристократических салонах так же, как в университетах. Призраки-мстители, разверзшиеся могилы, окровавленные саваны, так пугавшие прошлый век, сейчас вызывали громкий смех. Но говорил об этом не кто-нибудь, а Лагардер. Успех или провал пьесы зависят от актера. Его необыкновенный голос проник в каждое сердце, тронув такие струны, которые давно молчали или вовсе не имели голоса. Величие и благородная красота этого бледного лица заставили исчезнуть усмешки с губ собравшихся. Всех заворожил этот взгляд, под которым извивался, словно раненый зверь, Гонзаг.

Этот человек мог, не вызывая смеха, обращаться к призраку в XVIII веке, при дворе регента, в присутствии самого регента. Здесь не было ни одной живой души, которая не почувствовала бы значительности момента. Все слушали разинув рот и навострив уши: когда Лагардер делал паузу, все, как один, издавали сдавленный вздох.

– Вот мои свидетели, – говорил Лагардер. – Мертвец скажет свое слово, клянусь, ведь в этом деле речь идет о моей голове. Что же касается доказательств, они здесь, в ваших руках, господин де Гонзаг. Подтверждение моей невиновности находится в конверте с тремя печатями. Вы сами принесли сюда этот конверт, и он поможет обличить вас; вы уже не можете его уничтожить: он принадлежит правосудию, а правосудие – это люди, сидящие здесь! Чтобы заполучить эту бумагу, которая у вас в руках, вы проникли в мой дом, как вор, – вы, принц де Гонзаг, взломали замок на моей двери и вскрыли шкатулку.

– Монсеньор! – закричал принц, и глаза его налились кровью. – Прикажите этому негодяю замолчать.

– Защищайтесь, принц! – воскликнул Лагардер звонким голосом. – Защищайтесь, а не требуйте, чтобы мне заткнули рот! Нам обоим предоставили слово – и вам, и мне – потому что один из нас должен умереть, а, как сказал его королевское высочество: «Слова умирающего святы!»

Он стоял с высоко поднятой головой. Гонзаг машинально размахивал конвертом, не зная, на что решиться.

– Что ж! – сказал Лагардер. – Пора. Сломайте печати… Сломайте, ну же! Что вы дрожите? Там всего лишь один листок бумаги – свидетельство о рождении мадемуазель де Невер.

– Сломайте печати! – приказал регент.

Казалось, у Гонзага отнялись руки. То ли случайно, то ли намеренно, Бонниве и двое его гвардейцев подошли к нему, заняв позицию между столом и судом, и повернулись к регенту, словно ожидая его приказов. Гонзаг не подчинился – печати остались нетронутыми. Лагардер сделал шаг к столу. Его глаза сверкали, как клинки шпаг.

– Господин принц, вы догадываетесь, что в конверте есть что-то еще? – спросил он, понизив голос, и все подались вперед, чтобы не пропустить ни единого его слова. – Я вам скажу, что там. На обороте страницы с записью о рождении дочери герцога де Невера написаны три строки. Всего три строки, выведенные кровью. Вот так мертвецы говорят из могил!

Гонзаг заметно вздрогнул. В углах губ его выступила пена. Регент, перегнувшись через голову Вильруа, положил руку на стол председательствующего. А в напряженной тишине зала вновь зазвучал голос Лагардера:

– Господь ждал двадцать лет, прежде чем сорвать покров с этой тайны. Господь не хотел, чтобы голос мстителя звучал в пустоте. Господь собрал здесь знатнейших людей королевства, во главе с правителем государства. Час пробил. В ночь убийства я был рядом с Невером. До сражения оставалась какая-то минута. В темноте уже сверкали шпаги убийц, собиравшихся по ту сторону моста. Невер помолился; потом на обороте листа кровью из своей проколотой вены написал три строки, заранее объявлявшие о совершении преступления и открывавшие имя убийцы.

Зубы Гонзага громко лязгнули друг о друга. Он стал пятиться от стола, скрюченные пальцы его, казалось, хотели смять, уничтожить этот конверт, который жег ему теперь руки. Поравнявшись с крайним факелом, он схватил его и трижды взмахнул им, не сводя глаз с Лагардера. Это был условный сигнал его сообщникам.

– Видите! – шепнул кардинал де Бисси на ухо де Мортемару. – Он обезумел.

Никто больше не говорил ни слова. Все затаили дыхание.

– Имя убийцы написано здесь! – продолжил Лагардер, поднимая связанные руки, чтобы указать на конверт. – Настоящее имя, господа! Вскройте конверт, и мертвец вам его назовет!

Гонзаг, растерянный, весь в поту, обвел злобным взглядом собравшихся. Бонниве и два гвардейца закрывали его от зала. Он за их спинами, воспользовавшись факелом, поджег конверт. Бумага загорелась. Лагардер видел это, но, вместо того чтобы выдать его, продолжал настаивать:

– Читайте! Читайте вслух! Пусть все узнают, кто настоящий убийца!

– Он сжигает конверт! – закричал Вильруа, услышавший потрескивание пергамента.

Бонниве и два гвардейца обернулись. Раздался всеобщий крик:

– Он сжег конверт! – конверт, в котором было имя убийцы.

Регент бросился к столу.

Лагардер, указывая на обгоревшие клочки бумаги, произнес:

– Мертвец заговорил!

– Что же там было написано? – спросил регент, волнение которого достигло наивысшей точки. – Говори скорее, тебе поверят, ибо этот человек только что погубил себя.

– Там ничего не было! – ответил Лагардер и посреди всеобщего оцепенения громко повторил: – Ничего! Ничего, вы слышите, господин де Гонзаг! Я пошел на хитрость, и ваша грязная совесть попалась в мою ловушку. Вы сожгли бумагу, которой я угрожал вам как разоблачающим вас документом. Но вашего имени там не было, вы сами написали его. Это и есть голос убитого: мертвец заговорил!

– Мертвец заговорил! – глухо повторили собравшиеся.

– Пытаясь уничтожить эту улику, – произнес де Вильруа, – преступник выдал себя.

– Это признание преступника! – как бы непроизвольно вырвалось у президента де Ламуаньона. – Приговор Огненной палаты может быть аннулирован.

До сего момента регент, задохнувшийся от негодования, молчал, но тут закричал:

– Убийца! Убийца! Арестуйте этого человека!

Но Гонзаг, более быстрый, чем их мысль, уже обнажил шпагу, промчался мимо регента и с яростью нанес удар в грудь Лагардера, который вскрикнул и покачнулся. Принцесса подхватила его.

– Тебе не насладиться твоей победой! – проскрежетал Гонзаг, насупившийся как взбешенный бык.

Он развернулся, сбил с ног Бонниве, потом своей шпагой остановил бросившихся на него гвардейцев. Отбиваясь от десяти клинков, он отступал. Гвардейцы теснили его, но в тот момент, когда они решили, что, прижатый к стенке, он у них в руках, принц нырнул за драпировку и исчез, словно провалился в люк. Послышался лязг засова, задвинутого снаружи.

Первым на дверь навалился Лагардер. Он знал о ее существовании, потому что воспользовался ею в день первого семейного совета. Теперь у Лагардера руки были свободны. Подлый удар Гонзага разрезал стягивавшие их веревки и лишь слегка поцарапал его. Дверь оказалась прочной. Когда регент уже отдал приказ преследовать беглеца, из глубины зала донесся женский голос:

– На помощь! На помощь!

Донья Крус, с растрепанными волосами, в рваном платье, едва живая, упала к ногам принцессы.

– Моя дочь! – вскрикнула та. – С моей дочерью произошло несчастье!

– Люди… на кладбище… – едва переводила дух запыхавшаяся цыганка. – Они… ломают дверь церкви. Они ее похитят!

В большой зале царила суматоха, было шумно, но все перекрыл голос, чистый, как сигнал полкового горна.

Это Лагардер крикнул:

– Шпагу мне! Ради бога, дайте мне шпагу!

Регент вынул из ножен свою и вложил ему в руки.

– Благодарю, монсеньор, – поклонился Анри. – А теперь откройте окно и крикните вашим людям, чтобы пропустили меня. Убийца получил фору во времени, и горе тому, что преградит мне дорогу!

Он поцеловал шпагу, взмахнул ею над головой и исчез, словно молния.