Состав приспешников принца де Гонзага не изменился. Не хватало лишь Шаверни. А ведь Шаверни был единственным, кто питал к принцу капельку искренней привязанности.

Бескорыстными его друзьями, пожалуй, можно было назвать еще Навая, которого привлекал внешний блеск Гонзага, да Шуази и Носе, дворян по воспитанию и привычкам; остальные же, пресмыкаясь перед Гонзагом, руководствовались исключительно соображениями выгоды и честолюбия. Ориоль, маленький толстый делец, Таранн, барон де Батц и прочие продались бы Гонзагу меньше чем за тридцать серебреников. Однако даже они не были законченными негодяями – по правде говоря, среди них не было ни одного негодяя. Они были игроками, сбившимися с верного пути. Гонзаг принял их такими, какими они были. Сначала они пошли за Гонзагом по доброй воле, потом по принуждению. Им не нравилось причинять зло, но опасность горячила кровь. Гонзаг это отлично знал и не променял бы их на самых отпетых мерзавцев. Они были как раз теми, кто ему требовался.

Они вошли все вместе. Их сразу поразили унылая мина Пейроля и высокомерный вид принца. За тот час, что они прождали в гостиной, было выдвинуто бог знает сколько предположений. Они буквально под лупой рассматривали все подробности случившегося. Некоторые явились с намерением взбунтоваться, поскольку прошлая ночь оставила неприятные впечатления, но тут прошел слух, будто фавор принца при дворе достиг апогея. Не время поворачиваться спиной к солнцу.

Правда, ходили и другие слухи. Улица Кенкампуа и Золотой дом сегодня особенно сильно интересовались господином де Гонзагом. Говорили, будто его отношения с регентом испортились, что после ночной оргии, закончившейся кровопролитием, его положение хрупко, как стеклянный бокал. Но один факт опровергал все эти слухи: Огненная палата вынесла решение – шевалье Анри де Лагардер приговорен к смерти. Все эти господа хотя бы в общих чертах знали суть дела. Раз все обернулось именно так, значит, Гонзаг очень силен!..

Шуази принес странную новость. Сегодня утром маркиз де Шаверни был арестован в своем особняке и под конвоем препровожден в карету: обычное путешествие, совершаемое по подорожной, именуемой «ордером на тайный арест». О Шаверни говорили мало, поскольку каждый был сам за себя. Кроме того, любой из них подозревал соседа. Но нельзя было не заметить общее настроение: усталость, отчаяние и явное отвращение. Они хотели остановиться посреди скользкого пути, на который ступили. Возможно, среди приспешников Гонзага не было ни одного, кто не имел тайной мысли разорвать договор с ним.

Пейроль сказал правду – все снарядились словно для военного похода: ботфорты со шпорами, дорожные камзолы, боевые шпаги. Вызывая их, Гонзаг потребовал, чтобы они так оделись, и это только усиливало не покидавшие их тревожные предчувствия.

– Кузен, – обратился вошедший первым Навай, – мы вновь прибыли по вашему приказу.

Гонзаг улыбнулся и покровительственно кивнул ему. Остальные поклонились принцу с обычными выражениями почтения. Не предлагая им сесть, Гонзаг обвел вошедших взглядом.

– Отлично, – произнес он, едва шевеля губами. – Вижу, пришли все.

– Нет Альбре, – поправил его Носе, – Жиронна и Шаверни.

Повисло молчание, поскольку все ожидали ответа хозяина.

Гонзаг слегка нахмурил брови.

– Господа де Жиронн и Альбре исполнили свой долг, – сухо сказал он.

– Черт побери! – ругнулся Навай. – Надгробная речь коротковата, кузен. Мы ведь являемся подданными только для короля.

– Что же касается господина де Шаверни, – продолжал Гонзаг, – он оказался слишком щепетильным, и я освободил его от обязательств передо мной.

– Не пожелает ли монсеньор пояснить нам, что он имел в виду, говоря об освобождении от обязательств? – спросил Навай. – Ходили слухи, будто Шаверни в Бастилии.

– Бастилия просторная крепость, – ответил принц с жестокой усмешкой. – Там еще много свободных камер.

В этот момент Ориоль готов был отдать свое столь вожделенное и столь недавно приобретенное дворянство плюс половину акций и любовь мадемуазель Нивель впридачу лишь за то, чтобы избежать этого кошмара. Господин де Пейроль молча и неподвижно стоял в уголке у камина. Навай взглядом посоветовался со своими товарищами.

– Господа, – обратился к ним Гонзаг, сменив тон, – прошу вас не беспокоиться о господине де Шаверни и о ком бы то ни было. У вас есть дела. Решайте сами, верите ли вы мне.

Он обвел присутствующих взглядом, заставляя всех опустить глаза.

– Кузен, – тихо произнес Навай, – в каждом вашем слове слышится угроза.

– Кузен, – ответил Гонзаг, – мои слова просты. Угрозы исходят не от меня, а от судьбы.

– Что случилось? – спросили одновременно несколько голосов.

– Ерунда! Чтобы закончить разыгрываемую партию, мне понадобятся все мои карты.

Поскольку круг его свиты непроизвольно сжался, Гонзаг почти королевским жестом заставил их отступить и, встав спиной к камину, принял ораторскую позу.

– Сегодня вечером соберется семейный совет, – объявил он. – Председательствовать на нем будет его королевское высочество.

– Нам это известно, монсеньор, – пожал плечами Таранн, – поэтому мы и удивились, когда вы попросили нас одеться именно так. Не подобает в таком виде присутствовать на столь серьезном собрании.

– Все так, – кивнул Гонзаг. – Но вы мне не понадобитесь на совете.

Все удивленно вскрикнули и переглянулись.

– Речь снова пойдет о наших шпагах? – спросил Навай.

– Возможно, – ответил Гонзаг.

– Монсеньор, – решительно заявил Навай, – я говорю только за себя…

– Не говорите даже за себя, кузен! – перебил его Гонзаг. – Вы встали на скользкую почву. Предупреждаю, мне даже не придется подталкивать вас, чтобы вы упали, – достаточно просто перестать вас поддерживать. Если вы все же хотите что-то сказать, Навай, подождите, пока я изложу свою просьбу.

– Я подожду, пока монсеньор объяснится, – прошептал молодой дворянин. – Но предупреждаю, со вчерашнего дня мы многое передумали.

Гонзаг секунду смотрел на него с сочувствием, потом отвернулся.

– Вы не понадобитесь мне на втором собрании семейного совета, господа. Вы нужны мне в другом месте. Для того, что вам предстоит сделать, придворные костюмы и парадные шпаги не годятся. Смертный приговор вынесен, но вы же знаете испанскую поговорку «Полный кубок еще надо поднести к губам». Палач ждет осужденного.

– Лагардера? – перебил его Носе.

– Или меня, – холодно заметил де Гонзаг.

– Вас? Вас, монсеньор? – Все застыли в изумлении.

Перепуганный Пейроль шагнул к хозяину.

– Успокойтесь, – произнес принц с гордой усмешкой. – Выбор делать не палачу. Но этот дьявол – я имею в виду Лагардера – сумел обзавестись влиятельными союзниками даже в тюрьме. Я буду уверен в успехе только тогда, когда его труп опустят на шесть футов в землю. А до тех пор, пока он жив, – пусть связанный по рукам, зато с ядовитым умом, – пока он может открыть рот и заговорить, мы должны держать руку на шпаге, а ногу в стремени. И беречь наши головы!

– Наши головы? – повторил Носе, вздрогнув.

– Клянусь небом! – воскликнул Навай. – Это уж слишком, монсеньор! Пока вы говорили только о себе…

– Право, – пробормотал Ориоль, – игра стала слишком опасной. Я больше не выдержу.

Он шагнул к двери. Она оставалась открытой, и в вестибюле, куда выходил большой зал Неверов, были видны вооруженные гвардейцы.

Ориоль попятился. Таранн закрыл дверь.

– Успокойтесь, господа, это не за вами, – усмехнулся Гонзаг. – Эти храбрецы здесь по случаю предстоящего приезда регента. Вы выйдете отсюда не через вестибюль. Я сказал «наши головы», и это, кажется, вас оскорбило?

– Монсеньор, – ответил Навай, – вы переходите все границы. Таких людей, как мы, не остановишь угрозой ареста. Мы были вашими друзьями до тех пор, пока не нужно было делать ничего постыдного для дворян. Теперь же, похоже, речь идет о позоре и бесчестье. Прощайте, монсеньор!

– Прощайте, монсеньор! – повторил целый хор голосов.

Гонзаг горько засмеялся.

– И ты тоже, мой Пейроль! – сказал он, заметив, как его доверенное лицо присоединилось к дезертирам. – Да, господа, я верно оценивал вас. Вы настоящие друзья, как выразился господин де Навай. И куда же вы отправитесь? Из этой двери вам одна дорога – в Бастилию.

Навай уже взялся за ручку двери, но тут остановился и положил руку на эфес шпаги. Гонзаг хохотал, скрестив руки на груди. Он единственный сохранял спокойствие среди этих перепуганных людей.

– Вы разве не понимаете, – произнес он, обведя их презрительным взглядом, – не видите, что я ожидал этого шага от таких честных дворян, как вы? Разве вам не говорили, что я беседовал с регентом наедине с восьми утра до полудня? Поверьте, что ветер его милости, сильный, как буря, снова дует в мои паруса. Этот ветер, возможно, сметет меня, но сначала он, клянусь, сметет вас, мои верные друзья! Если сегодня последний день моего могущества, я им воспользуюсь как надо! Имена всех вас есть в списке, лежащем на столе у господина де Машо. Это список на арест и конфискацию имущества. И стоит мне сказать лишь одно слово…

– Мы попытаем свой шанс, – ответил Навай, однако очень слабым голосом.

Остальные хранили молчание.

– «Мы пойдем за вами, монсеньор!» – издевательски повторил Гонзаг слова, произнесенные несколько дней назад. – «Мы пойдем за вами покорно и слепо! Образуем вокруг вас священный отряд». Чьи это обещания, мои или ваши? А теперь, при первом дыхании бури, я не могу найти ни одного солдата из своей храброй армии! Где же вы, мои верные соратники? Ударились в бега? Нет, смерть Христова, еще нет! Я у вас за спиной со шпагой, которая остановит беглецов. Молчать, кузен де Навай! – резко выкрикнул он, когда тот открыл рот, чтобы что-то сказать. – У меня не осталось хладнокровия выслушивать ваши нравоучения. Вы все встали под мою руку, добровольно и безоговорочно. Я вас принял и держал при себе. Ах-ах, говорите вы, это слишком! Ах-ах, мы выходим за рамки приличий! Надо выбирать такие тропы, мои щепетильные дворяне, по которым удобно и легко ходить! Ах-ах, вы боитесь позора – вы, Навай, живущий за мой счет, вы, Таранн, объевшийся моими милостями, вы, Ориоль, шут, который благодаря мне выглядит человеком, и все прочие, мои прихвостни, мои слуги, мои рабы, поскольку вы продались, а я вас купил!

Он возвышался над ними на голову, его глаза метали молнии.

– Разве речь идет не об общем нашем деле? – продолжил он более проникновенным тоном. – Вы вынуждаете меня говорить за себя одного? Клянусь Господом, мои добродетельные друзья, это и ваше дело, самое важное ваше дело, единственное ваше дело на данный момент. Я дал вам кусок пирога, вы жадно вцепились в него, и тем хуже для всех, если пирог оказался отравленным. Ваша часть окажется не менее горькой, чем моя! Но все это отвлеченные споры, а я в них не силен, не так ли, барон де Батц, суровый философ? Почему вы прицепились ко мне? Чтобы подняться повыше, смерть Христова! Так поднимайтесь! Ах, у вас кружится голова? Все равно идите вперед! До самого эшафота!

Все содрогнулись. Все глаза устремились на лицо Гонзага, которое внушало ужас.

Ориоль, у которого подкашивались ноги, стучал зубами и все повторял последнее слово принца:

– Эшафот! Эшафот…

Гонзаг одарил его взглядом, полным невыразимого презрения.

– Тебя, подлец, ждет виселица, – сурово объявил он.

Потом повернулся к Наваю, Шуази и остальным и отвесил им ироничный поклон.

– Но вы-то, господа, дворяне…[99]

Гонзаг не договорил и вновь обвел их взглядом. Потом, словно его презрение выплеснулось через край, он процедил сквозь зубы:

– Ты дворянин, Носе, сын доблестного солдата и охотник за акциями! И ты дворянин, Шуази! И ты, Монтобер! И ты, Навай! И барон де Батц тоже!

– Проклятие! – пробурчал последний.

– Молчать! Господа дворяне, я запрещаю вам считать себя благородными людьми! Вы должны сгореть со стыда. Это вы-то дворяне? Нет, вы ловкие финансисты, более умелые в обращении с пером, чем со шпагой! Сегодня вечером…

Его лицо изменилось. Он медленно подошел к ним. И не нашлось ни одного, кто не отступил бы на шаг.

– Сегодня вечером, – повторил Гонзаг, – недостаточно темно, чтобы не увидеть вашу бледность. Посмотрите друг на друга – вы трясетесь от страха, вы в капкане собственной трусости! Моя победа станет и вашей; поражение же раздавит вас…

Он дошел до двери в вестибюль, где прохаживались гвардейцы регента, и взялся за ее ручку.

– Я все сказал! – холодно заявил он. – Раскаяние искупает вину, а вы, похоже, начали задумываться. Можете выйти из этой комнаты и стать мучениками. Хотите, я открою дверь?

На этот вопрос ответила мертвая тишина.

– Что нужно делать, монсеньор? – первым опомнился Монтобер.

Гонзаг смерил их всех взглядом, одного за другим.

– Вы тоже, мой кузен Навай? – спросил он.

– Жду приказов монсеньора, – ответил тот, бледный и пристыженный.

Гонзаг протянул ему руку и обратился ко всем тоном отца, с сожалением отчитывающего сыновей:

– Глупыши! Вы уже в порту, но ленитесь в последний раз взмахнуть веслом, чтобы причалить к берегу! Слушайте внимательно. Каким бы ни был исход сражения, я позаботился о вас. Завтра вы будете или первыми в Париже, осыпанные золотом, или на пути в Испанию, полные надежд! Король Филипп ждет нас, и, как знать, не сотрет ли кардинал Альберони Пиренеи с карты, но в ином смысле, чем об этом говорил Людовик XIV[100]. В этот час, – Гонзаг посмотрел на часы, – Лагардера выводят из Шатле, чтобы отвезти в Бастилию, где совершится последний акт этой драмы. Но он поедет туда не по прямой дороге. Вынесенный ему приговор включает в себя публичное покаяние на могиле Невера. Нам противостоит союз двух женщин и одного священника; ваши шпаги против них бессильны. Третья женщина, донья Крус, колеблется, чью сторону ей принять – во всяком случае, мне так кажется. Она хочет стать знатной дамой, но не желает причинять зла своей подруге. Жалкое орудие, которое будет сломано, когда в нем отпадет надобность! Две женщины – принцесса де Гонзаг и ее так называемая дочь Аврора. Мне нужна эта Аврора, поэтому я придумал план, который поможет нам получить ее. Вот мой план: мать, дочь и священник будут ждать Лагардера в церкви Сен-Маглуар; дочь будет в подвенечном наряде. Я догадался, что за комедию они придумали: венчание перед казнью, чтобы разжалобить регента, после чего девственница-вдова бросится к ногам его королевского высочества. Этого не должно произойти. Вот первая часть вашей задачи.

– Это просто, – ответил Монтобер. – Достаточно сорвать комедию.

– Вы будете там, чтобы защищать дверь в церковь, – это вторая часть вашей задачи. Если предположить, что удача отвернется от нас и нам придется бежать, у меня достаточно золота, чтобы хватило на всех. Можете поверить мне на слово, у меня есть королевский приказ, который откроет перед нами все ворота.

Он развернул предписание и показал подпись Вуайе д’Аржансона.

– Но мне нужно большее! – вскричал он. – Мы должны захватить живьем наш выкуп – нашу заложницу.

– Аврору де Невер? – спросили сразу несколько человек.

– Между ней и вами будет лишь церковная дверь.

– Но за этой дверью, – заметил Монтобер, – если удача отвернется от нас, очевидно, будет Лагардер?

– Лагардера я возьму на себя! – торжественно объявил Гонзаг и с силой хлопнул по своей шпаге. – Настал час воспользоваться ею! Мой клинок ничем не уступает его клинку, господа. Он обагрен кровью Невера!

Пейроль отвернулся. Это признание, сделанное во всеуслышание, доказывало ему, что его хозяин решил пожертвовать своими вассалами. Из вестибюля донесся громкий шум, привратники повторяли:

– Регент! Регент!

Гонзаг открыл дверь библиотеки.

– Господа, – сказал он, пожимая руки тем, кто его окружал, – будьте хладнокровны; через полчаса все закончится. Если все пойдет хорошо, вам останется лишь помешать конвою подняться по ступеням церкви. В случае необходимости будоражьте толпу, например, кричите: «Святотатство!» Это одно из тех слов, на которые чернь всегда откликается. Если же дела пойдут плохо, обратите внимание на следующее: с кладбища, где вы будете меня ждать, видны окна моей большой залы. Не сводите с них глаз. Как только увидите, что один из факелов трижды поднялся и опустился, выбивайте двери и атакуйте. Через минуту после этого сигнала я буду среди вас. Все понятно?

– Все понятно, – ответили ему.

– Следуйте за Пейролем, господа, он знает дорогу. На кладбище пройдете через сады дворца.

Они вышли. Оставшись один, Гонзаг вытер лоб.

– Человек он или дьявол, – пробурчал принц, – этот Лагардер сдохнет!

Он прошел через спальню в вестибюль.

– Отличная игра для мелкого авантюриста! – продолжал он говорить сам с собой перед зеркалом. – Голова найденного ребенка за голову принца! Ну-ка, сыграйте в такую лотерею!

За запертой дверью церкви Сен-Маглуар принцесса де Гонзаг стояла рядом со своей дочерью, одетой в белое платье, с фатой и венком на голове. Священник был в парадном облачении. Донья Крус молилась и вздыхала. В тени были заметны силуэты трех вооруженных мужчин. Церковные часы пробили восемь раз. Вдали прозвучал голос колокола с часовни Сент-Шапель, возвещавший о выезде приговоренного.

Принцесса чувствовала, что ее сердце готово разорваться. Она посмотрела на Аврору, которая была белее мраморной статуи, но при этом улыбалась.

– Час пробил, матушка, – сказала она.

Принцесса поцеловала ее в лоб.

– Мы должны расстаться, – прошептала она. – Так надо, но мне было бы спокойней, если бы я продолжала держать тебя за руку.

– Мадам, – обратилась к ней донья Крус, – мы позаботимся о ней. Маркиз де Шаверни, если нужно, умрет, защищая ее!

– Нечистая сила! – пробормотал один из троих мужчин. – Жаль, что про нас она даже не вспомнила!

Вместо того чтобы пройти прямо к двери, принцесса подошла к своим телохранителям – это были Шаверни, Кокардас и Паспуаль.

– Кровь Христова! – воскликнул гасконец, не дав ей открыть рта. – Этот дворянин умеет драться, как настоящий дьявол, когда захочет; к тому же он будет сражаться на глазах своей красавицы. А мы – этот прохвост Паспуаль да я – умрем за Лагардера. Все решено, клянусь головой Господней, идите по своим делам!