Ночные казни, происходившие в Бастилии, не обязательно были тайными. Самое большее их можно назвать непубличными. Некоторые совершались по тайному распоряжению короля, без суда и следствия, другие же являлись исполнением приговора, вынесенного более или менее объективным судом. Двор Бастилии был таким же официальным и общепризнанным местом казней, как Гревская площадь. И лишь господин Парижский[101] имел привилегию рубить там головы.

Бастилия вызывала много злобы, много вполне обоснованной ненависти, но парижский плебс в первую очередь обвинял ее в том, что стены крепости мешают любоваться казнями. Человек, прошедший через заставу Ла-Рокетт в ночь смертной казни, сможет судить о том, излечились ли парижане от своей варварской любви к подобным зрелищам. А в ту ночь стены Бастилии должны были скрыть последние мучения убийцы Невера, осужденного Огненной палатой Шатле. Но еще не все было потеряно: публичное покаяние на могиле убитого и отсечение руки мечом палача тоже захватывающее представление. Уж его-то по крайней мере можно будет увидеть.

Колокол часовни Сент-Шапель поднял на ноги все бедные кварталы города. В те времена не существовало тех простых способов, которыми новости распространяются сегодня, но именно поэтому жажда видеть и знать была намного сильнее. В мгновение ока подступы к Шатле и дворцу были запружены народом. Когда кортеж выехал из ворот Коссон, открывающихся на улицу Сен-Дени, десять тысяч зевак уже образовали собой живую изгородь. Никто в этой толпе не знал шевалье де Лагардера. Обычно среди зрителей находится хоть один, кому известно, как зовут приговоренного, – здесь же таковых не было. Но это не мешало обсуждать происходящее, напротив, каждый желающий мог выдвинуть свою гипотезу. Приговоренному, имя которого не знали, придумали сотню имен. Предположения противоречили одно другому. В несколько минут этому красавцу солдату, шедшему со связанными руками в окружении священника и четырех стражников с обнаженными шпагами, приписали все политические преступления последних лет. Доминиканец, с впалыми щеками и огненным взглядом, размахивал распятием, словно мечом. Спереди и сзади гарцевали полицейские. А в толпе слышались возгласы:

– Он приехал из Испании. Альберони отсчитал ему тысячу квадруплей за то, чтобы он устраивал во Франции заговоры.

– О! Смотрите! Вроде бы он очень внимательно слушает монаха…

– Представляете, мадам Дудуи, какой парик можно сделать из его прекрасных светлых волос!

– Дело в том, – врал какой-то толстяк, – что герцогиня дю Мэн вызвала его в свой замок Со и приказала похитить юного короля в ту ночь, когда регент давал балет в Пале-Рояле.

– А зачем ему король?

– Увезти его в Бретань. Его королевское высочество посадили бы в Бастилию и провозгласили Нант столицей королевства…

А другой сочинитель плел:

– Он поджидал во Дворе фонтанов господина Лоу и хотел заколоть его кинжалом, когда тот садился в карету.

– Какой кошмар! Что, если бы ему удался его замысел? Парижу грозила бы нищета…

Когда процессия проходила мимо угла улицы Ферронри, раздался пронзительный крик слившихся воедино женских голосов. Улица Ферронри продолжала улицу Сент-Оноре – госпоже Балао, госпоже Дюран, госпоже Гишар и прочим кумушкам с улицы Шантр надо было сделать лишь несколько шагов, чтобы попасть сюда. Они одновременно узнали таинственного чеканщика, хозяина Франсуазы и малыша Жана-Мари Берришона.

– Ну! – подбоченилась госпожа Балао, – разве я вам не говорила, что это плохо кончится?

– Надо было сразу на него донести, – подхватила Гишар, – как только мы не смогли разнюхать, что у него происходит.

– Какой у него наглый вид, Господи Боже! – возмутилась Дюран.

Другие вспоминали маленького горбуна и красивую девушку, певшую у окна. И все с полной искренностью – о, добрые души – заключили:

– Поделом ему!

Толпа не могла идти впереди кортежа, поскольку не знала места назначения. А конвоиры молчали. Во все времена этим суровым стражникам доставляло удовольствие хранить важный и неприступный вид, чтобы интриговать любопытных. Пока процессия не миновала рынка, все думали, что она направляется к кладбищу Невинных, где стоял позорный столб. Но вот рынок остался позади.

Кортеж продолжал двигаться по улице Сен-Дени и свернул только на маленькую улицу Сен-Маглуар. Тогда те зеваки, что бежали впереди, заметили горящие факелы возле кладбищенских ворот, и вновь посыпались предположения. Но все они оказались неверными – нашему читателю уже известно, что регент потребовал, чтобы приговоренного доставили в большой зал дворца Невера.

Кортеж исчез в воротах дворца. Толпа заняла позицию на улице Сен-Маглуар и стала ждать.

Церковь Сен-Маглуар, бывшая часовня одноименного монастыря, монахи которого были изгнаны в Сен-Жак-дю-от-Па, позднее была домом для кающихся грешников, а уже полтора века является приходской церковью. Она была реконструирована в 1630 году, и первый камень в ее основание положил брат короля Людовика XIII. Она стояла посреди самого большого парижского кладбища.

Больница, расположенная на этом кладбище, тоже имела часовню, куда могли ходить прихожане, потому извилистая улочка, от Сен-Маглуар до начала Оз Урс, носила название Дёз-Эглиз (Двух церквей).

Кладбище было обнесено стеной, в которой имелись три входа: главный – с улицы Сен-Маглуар; второй – с улицы Дёз-Эглиз; третий – из безымянного тупика, ведшего к улице Сен-Маглуар; он был расположен недалеко от дома Гонзага. Помимо того, в заборе была брешь, через которую обычно входили процессии с реликвиями святого Жерве.

Церковь, бедная, малопосещаемая, какие еще можно было встретить в начале нашего века, выходила на улицу Сен-Дени, на то самое место, где сегодня стоит дом под номером 166. Две ее двери вели на кладбище. Уже давно вокруг церкви никого не хоронили. Покойников простого звания увозили на пригородные кладбища. Лишь четыре или пять знатных семей сохранили свои склепы на кладбище Сен-Маглуар. В их числе были Не-веры, чьи часовня и склеп являлись фамильным имуществом.

Как мы сказали, эта часовня стояла на некотором расстоянии от церкви, окруженная высокими деревьями. Кратчайший путь к ней был по улице Сен-Маглуар.

Прошло приблизительно двадцать минут после захода кортежа во двор дворца Гонзага. Ночь выдалась очень темной. С кладбища были видны освещенные окна большого зала особняка и слабые огоньки в окнах церкви. Какими-то урывками долетал гул собравшейся на улице толпы.

Справа от часовни находился свободный участок земли, засаженный деревьями. Он напоминал рощицу или, точнее, заброшенный сад, который через несколько лет, должно быть, обрел вид девственного леса. Сообщники принца де Гонзага ждали именно там. В тупике, выходящем на улицу Дёз-Эглиз, стояли оседланные лошади. Навай нервно ходил, обхватив голову руками; Носе и Шуази прислонились спиной к кипарису; Ориоль, сидевший на траве, тяжело вздыхал; Пейроль, Монтобер и Таранн тихо разговаривали. Эти были готовы идти до конца не потому, что отличались особой верностью, просто были больше других скомпрометированы.

Мы никого не удивим, сообщив, что за время ожидания друзья господина де Гонзага откровенно обсуждали вопрос о возможности дезертирства. Все они были на это способны, но следовало взвесить все «за» и «против». Они все еще надеялись на его поддержку и боялись его мести. Они знали, что в случае предательства Гонзаг будет к ним безжалостен.

Они были так убеждены в незыблемости положения Гонзага при дворе, что его поведение казалось им просто комедией.

По их мнению, Гонзаг преувеличивал опасность, чтобы еще сильнее взнуздать их. А возможно, и желая испытать.

Одно было ясно: если бы они догадывались о поражении Гонзага, их ожидание не затянулось бы так надолго. Барон де Батц, прокравшийся вдоль стен до самого дворца, вернувшись обратно, рассказал, что кортеж остановился, а толпа заполонила всю улицу. Что это значило? Может, публичное покаяние на могиле Невера было выдумкой Гонзага? Прошел час; часы церкви Сен-Маглуар уже несколько минут назад пробили три четверти девятого. В девять часов голова Лагардера должна была упасть под мечом палача во дворе Бастилии. Пейроль, Монтобер и Таранн не спускали глаз с окон большой залы, особенно с того, в котором горел отдельный свет, – там мелькал высокий силуэт принца.

А в нескольких шагах от них, за дверью церкви Сен-Маглуар, замерла в ожидании другая группа. Исповедник госпожи де Гонзаг молился у алтаря. Аврора, по-прежнему стоявшая на коленях, казалась одной из тех статуй ангелов, которыми украшают могилы. Кокардас и Паспуаль с обнаженными шпагами ждали неподвижно по обеим сторонам двери. Шаверни и донья Крус тихо разговаривали.

Раз или два Кокардасу и Паспуалю померещились подозрительные шорохи на кладбище. У обоих было хорошее зрение, однако, прильнув глазами к окошку на двери, они ничего не увидели. Часовня у склепа рода Неверов закрывала от них врагов. Лампа, постоянно горевшая над могилой последнего герцога, освещала внутреннюю часть свода, погружая окрестности в глубокую темноту.

И вдруг два наших храбреца вздрогнули, а Шаверни и донья Крус замолчали.

– Мария, Матерь Божья! – испуганно произнесла Аврора. – Сжалься надо мной!

Непонятный, но совсем близкий шум заставил всех прислушаться.

Это пришли в движение пособники Гонзага, сидевшие в засаде у рощицы.

Пейроль, взгляд которого не отрывался от окна залы, сказал:

– Внимание, господа!

И все увидели, как одинокий огонек трижды мелькнул там сверху вниз.

Это был сигнал к атаке на церковь.

На сей счет не могло быть никаких сомнений, и все же приспешники принца колебались.

Они не верили в возможность кризиса, симптомом которого являлся этот сигнал. Когда же сигнал был подан, они все еще не верили в необходимость переходить к решительным действиям.

Гонзаг играл с ними. Гонзаг хотел проверить прочность цепей на их шеях.

Именно это соображение подтолкнуло их к действию.

– В конце концов, – объявил Навай, – это всего-навсего похищение.

– А наши лошади в двух шагах, – добавил Носе.

– И если начнется драка, нас достаточно много, – подхватил Шуази.

– Вперед! – крикнул Таранн. – Монсеньор должен увидеть работу уже сделанной.

У Монтобера и Таранна в руках оказалось по лому. Весь отряд бросился на дверь церкви: Навай впереди, Ориоль замыкающий. После первого же нажима ломов старая дверь подалась. Но за ней находилась вторая преграда: три обнаженные шпаги. В это мгновение со стороны особняка Гонзага донесся громкий шум, как будто какой-то удар раздавил собравшуюся на улице толпу. Был нанесен лишь один удар… Навай ранил Шаверни, неосторожно шагнувшего вперед. Маркиз опустился коленом на пол, прижимая руку к груди. Узнав его, Навай отступил и бросил свою шпагу.

– Ну что! – воскликнул Кокардас, ожидавший более сильного натиска. – Кровь Христова, покажите, на что вы способны!..

На эту гасконаду никто не успел ответить. По кладбищенскому газону кто-то торопливо бежал. Нет, несся вихрем. Ураганом! Церковное крыльцо опустело. Пейроль выл от ужаса; Монтобер хрипел, словно в агонии; Таранн выронил шпагу, вытянул руки и повалился навзничь. А ведь им противостоял всего один человек, вооруженный лишь шпагой.

В установившейся тишине раздался голос этого человека:

– Пусть те, кто не являются сообщниками убийцы Филиппа де Невера, убираются отсюда.

Тени растворились в темноте. Ответа не последовало. Слышался лишь стук копыт нескольких лошадей по брусчатке улицы Дёз-Эглиз. Лагардер – а это был он – взбежал по ступеням и увидел лежащего Шаверни.

– Он мертв? – воскликнул Анри.

– С вашего позволения, нет, – усмехнулся маленький маркиз. – Черт возьми, шевалье, я никогда еще не видел, как падает молния… У меня мурашки бегут по коже, как подумаю, что тогда, в Мадриде… Вы не человек, а дьявол!..

Лагардер хлопнул его по плечу и пожал руки двоим храбрецам. Через мгновение Аврора была уже в его объятиях.

– К алтарю! – велел Лагардер. – Еще ничего не закончено… Факелы… Наступает час, которого я ждал двадцать лет… Слушай меня, Невер, и смотри на своего мстителя!

Выбежав из особняка, Гонзаг наткнулся на непреодолимую преграду – толпу. Лишь Лагардер мог пробиться сквозь нее, как вепрь сквозь псовую свору. Лагардер прорвался, а Гонзагу пришлось делать крюк. Вот почему Лагардер, выбежавший из дворца последним, прибыл на место первым. Гонзаг пробрался на кладбище через дыру в заборе.

Ночь выдалась такой темной, что он с трудом нашел дорогу к часовне Неверов. Когда он подкрался к месту, где должны были ждать сообщники, его внимание привлекли освещенные окна собственного особняка. Он увидел, что, хотя зала по-прежнему освещена, в ней никого нет, – на помосте поблескивали позолотой пустующие кресла.

«Они гонятся за мной, – подумал Гонзаг. – Но они не успеют!»

Его глаза, ослепленные блеском огней, искали в темноте человеческие фигуры. Здесь должны быть его люди. Каждый ствол он принимал за своего сподвижника.

– Эй, Пейроль! – тихо позвал он. – Вы все сделали?

Ему ответила тишина. Он коснулся рукояткой шпаги кипариса, который принял за своего доверенного человека. Шпага уперлась в замшелую мертвую древесину.

– Здесь что, никого нет? – изумленно произнес он. – Неужели они уехали без меня?

Ему почудилось, что чей-то голос ответил: «Нет», но он не был уверен, что действительно слышал его, потому что под ногой зашелестели сухие листья. Со стороны дворца доносился какой-то гул. В горле Гонзага застряло богохульство.

– Я узнаю, что там случилось! – воскликнул он, обежал часовню и бросился к церкви.

Но перед ним, словно из-под земли, выросла тень, и на сей раз это было не засохшее дерево. В руке у незнакомца была обнаженная шпага.

– Где все? Где остальные? – спросил Гонзаг. – Где Пейроль?

Неизвестный опустил шпагу, показывая на подножие стены часовни, и ответил:

– Пейроль там!

Гонзаг нагнулся и закричал – рука его погрузилась в теплую кровь.

– Монтобер там! – сказал человек, махнув клинком в сторону кипарисовой рощицы.

– Тоже мертвый? – прохрипел Гонзаг.

– Тоже мертвый!

И, пнув ногой неподвижное тело, лежащее между ним и Гонзагом, таинственный дворянин добавил:

– Таранн здесь… и тоже мертвый!

Гул голосов нарастал. Со всех сторон слышались приближающиеся шаги, мелькали огни факелов.

– Неужели Лагардер меня опередил? – проскрежетал Гонзаг.

Он отступил на шаг, очевидно собираясь бежать, но тут вспышка света скользнула по лицу незнакомца – это был Лагардер. Гонзаг обернулся и увидел Кокардаса и Паспуаля, вышедших из-за угла часовни, каждый с факелом в руке. Из тени выступили очертания трупов. А со стороны церкви приближались другие огни. Гонзаг узнал регента, сопровождаемого высшими чиновниками и знатными вельможами, присутствовавшими на семейном совете.

Он разобрал слова регента:

– Из ограды не выйдет ни один человек!.. Повсюду гвардейцы!

– Смерть Христова! – ругнулся Гонзаг с нервным смешком. – Нам обеспечивают огражденное ристалище, как в рыцарские времена. Филипп Орлеанский первый раз в жизни вспомнил, что является сыном доблестного воина. Да будет так! Подождем судей!

Но, когда Лагардер ответил: «Хорошо, подождем», Гонзаг внезапно сделал подлый выпад, уколов его острием шпаги в живот. Однако в руках некоторых людей клинок превращается в живое существо, обладающее инстинктом самосохранения. Вот и шпага Лагардера взметнулась, отбив удар Гонзага, и нанесла ответный.

Грудь Гонзага издала металлический звон. Его защитила кольчуга. Шпага Лагардера сломалась.

Не отступив ни на шаг, он уклонился от нового подлого удара противника, который от возбуждения проскочил мимо. Лагардер схватил шпагу Кокардаса, вовремя протянутую ему прежним наставником. При этом враги поменялись местами. Лагардер оказался возле своих учителей фехтования. Гонзаг же после своего выпада отскочил чуть ли не до входа в часовню. Он оказался спиной к герцогу Орлеанскому, подходившему со своими гвардейцами. Те заняли боевую позицию, поскольку Гонзаг считался опасным фехтовальщиком, а терять ему было нечего. Но Лагардер, казалось, попросту забавлялся с ним. При новом столкновении он выбил шпагу из руки Гонзага, а когда тот нагнулся поднять ее, Лагардер наступил на клинок.

– Достаточно, шевалье!.. – воскликнул подошедший регент.

– Монсеньор, – ответил Лагардер, – наши предки называли это Божьим судом. Мы потеряли веру, но неверие не убивает Бога, как слепота не гасит солнца.

Регент тихо переговорил со своими министрами и советниками.

– Нехорошо, – сказал президент де Ламуаньон, – чтобы голова этого принца упала на эшафоте.

– Вот могила Невера, – вмешался Лагардер, – и обещанная кара не минует его убийцу. Он должен принести публичное покаяние, но вырвать его могу только я.

Он поднял шпагу Гонзага.

– Что вы делаете? – спросил регент.

– Монсеньор, – объяснил Лагардер, – этой шпагой был сражен Невер; я узнал ее… Ею же я покараю убийцу Невера!

Он бросил шпагу Кокардаса к ногам Гонзага, который лихорадочно схватил ее.

– Нечистая сила! – пробурчал Кокардас. – Пора кончать с этим!

Участники семейного совета в полном составе образовали кольцо вокруг непримиримых противников. Когда они встали в боевую позицию, регент, возможно сам не отдавая себе отчета в том, что делает, взял факел из рук Паспуаля и поднял его повыше. Сам регент Филипп Орлеанский!

– Будь осторожен, он в кольчуге! – шепнул за спиной Лагардера Паспуаль.

Но предупреждение было излишним. Лагардер в одно мгновение преобразился. Он распрямил плечи, гордо вскинул голову, ветер разметал его светлые волосы, глаза метали молнии. Он заставил Гонзага отступить к двери часовни. Потом его шпага сверкнула, описывая круг.

– Удар Невера! – хором воскликнули оба учителя фехтования.

Гонзаг рухнул к подножию статуи Филиппа Лотарингского. Во лбу у него зияла кровавая дыра. Принцесса де Гонзаг и донья Крус приводили в чувство Аврору. В нескольких шагах дальше, на пороге церкви Сен-Маглуар, врач перевязывал рану маркиза де Шаверни. Регент и его свита поднялись по ступеням. Лагардер оказался между двумя группами.

– Монсеньор, – произнесла принцесса, – вот наследница Невера, моя дочь, которая, если на то будет дозволение вашего королевского высочества, с завтрашнего дня станет называться госпожой де Лагардер.

Регент взял руку Авроры, поцеловал ее и вложил в руку Анри.

– Спасибо, – прошептал он, обращаясь к этому герою и невольно глядя на могилу друга своей молодости. Потом он придал твердости своему голосу, дрогнувшему было от волнения, и объявил: – Граф де Лагардер! Только король, достигнув совершеннолетия, сможет сделать вас герцогом де Невером.