Дверь в тюремную канцелярию оставалась открытой, и из соседнего вестибюля доносились шаги часовых, а зал был пуст, так что свидетелей встречи не было. Аврора встала, чтобы подойти к Лагардеру. Она поцеловала его связанные руки, потом подставила для поцелуя лоб, казавшийся мраморным. Лагардер без единого слова прикоснулся к этому лбу губами. Как ни сдерживалась Аврора, но по ее щекам струились слезы, а когда она бросила взгляд на свою мать, заметила, что и та плачет в стороне.

– Анри! Анри! – простонала она. – Вот, значит, где нам суждено было встретиться!

Лагардер любовался девушкой, как будто хотел, чтобы вся его любовь, вся безграничная преданность, которая в течение многих лет составляла смысл его жизни, запечатлелась у нее в душе.

– Вы никогда еще не были столь прекрасны, Аврора, – прошептал он. – И никогда еще ваш волшебный голос не проникал так глубоко в мое сердце. Спасибо, что пришли! Часы моего заточения не показались мне долгими: их наполнили и скрасили мысли о вас. Спасибо, что помните меня, спасибо, мой нежный ангел! Спасибо, мадам, – обратился он к принцессе. – Вам особое спасибо! Ведь вы могли отказать мне в этой последней радости.

– Отказать вам?! – дерзко воскликнула Аврора.

Взгляд узника перешел с гордого лица дочери на поникшую голову матери. Лагардер все понял.

– Это неправильно, – сказал он. – Так не должно быть, Аврора. Вот и первый упрек вам, сорвавшийся с моих губ, – он идет от сердца. Я вижу: вы приказали, и ваша мать покорно пришла. Не отвечайте, Аврора, – остановил он ее, – времени мало, к тому же я преподам вам совсем короткий урок. Любите вашу мать, слушайтесь ее. Сегодня вас извиняет отчаяние, но завтра…

– Завтра, Анри, – решительно заявила девушка, – я умру, если вас не станет!

Лагардер отступил на шаг, и на его лице появилось суровое выражение.

– У меня было одно утешение, – произнес он, – единственное: покидая этот мир, я мог сказать себе: «Я оставляю после себя мое творение. И там, на небесах, Невер протянет мне руку, ибо будет видеть счастье своих дочери и жены».

– Счастье? – горько засмеялась Аврора. – Счастлива без вас?

– Но я ошибался, – вздохнул Лагардер. – У меня не будет этого утешения; вы отнимаете у меня эту радость! Я работал двадцать лет и в последний час вижу, как рушится дело всей моей жизни. Наше свидание продолжалось достаточно. Прощайте, мадемуазель де Невер!

Принцесса бесшумно подошла и, также как Аврора, поцеловала связанные руки узника.

– Благодарю вас! – прошептала она. – Вы защищаете меня!

Она едва успела подхватить обессилевшую Аврору.

– О, не браните ее! – взмолилась она. – Это я – моя ревность – все погубила…

И они обе упали в широкие кресла. Лагардер остался стоять перед ними.

– Ваша мать ошибается, Аврора, – сказал он. – Вы ошибаетесь, мадам. Ваши гордыня и ревность – это проявления материнской любви. Вы вдова Невера, вы боролись за свою дочь. Здесь есть лишь один виновный – я!

Его благородное лицо выражало боль и волнение.

– Послушайте, Аврора, – он взял ее за руку. – Мое преступление длилось лишь мгновение, и извинить его можно только тем, что меня заворожила мечта, показавшая мне открытые ворота рая. Но мое преступление велико, достаточно велико, чтобы забыть о двадцатилетней преданности. На мгновение – о, мне тяжело в этом признаться – я захотел отнять дочь у матери!

Принцесса опустила глаза. Аврора прижалась лицом к ее груди.

– Господь покарал меня! – воскликнул Лагардер. – Господь справедлив – я умру.

– Неужели нет никакой надежды? – спросила принцесса, чувствуя, как слабеет в ее руках дочь.

– Умру, – усмехнулся Лагардер, – в тот самый момент, когда жизнь, так долго испытывавшая меня, готова была расцвести цветком. Я поступил плохо, потому и наказание – жестоко. Господь сильнее гневается на тех, кто жил праведно и запятнал себя одной-единственной ошибкой; я утешался этим в тюрьме. По какому праву я вздумал соперничать с вами, мадам? Я должен был привести ее к вам, радостную и улыбающуюся, через парадную дверь вашего дворца; должен был позволить вам ласкать ее, сколько вам захочется. А потом она сказала бы вам: «Он любит меня, я люблю его!» Я упал бы перед вами на колени, и мы оба молили бы вас о благословении.

Он медленно опустился на колени. Аврора сделала то же самое.

– И вы бы дали его, не так ли, мадам? – улыбнулся Лагардер.

Принцесса колебалась. Нет, она задумалась не о благословении, а об ответе.

– Вы бы сделали это, матушка? – еле слышно произнесла Аврора. – Как сделаете это сейчас, перед его смертью.

Они оба склонили головы. Принцесса, всплеснув руками и заливаясь слезами, воскликнула:

– Господи, Боже мой, сотвори чудо!

Потом, крепко обняв их головы так, что они соприкоснулись, она поцеловала жениха и невесту со словами:

– Дети мои! Дети мои!

Аврора поднялась и бросилась в объятия матери.

– Мы помолвлены дважды, любимая, – сказал Лагардер. – Спасибо, мадам, спасибо, матушка! Не думал, что в этих стенах можно плакать от радости! А теперь, – добавил он, и его лицо совершенно изменилось, – мы должны расстаться, Аврора.

Та побледнела, словно покойница. Она почти забыла, что ждет Анри.

– Не навсегда, – шепнул Лагардер с улыбкой. – Мы увидимся по меньшей мере еще один раз. Но вы должны уйти, Аврора. Мне надо поговорить с вашей матерью.

Мадемуазель де Невер прижала руки жениха к своему сердцу, потом отошла к одному из окон.

– Мадам, – обратился узник к принцессе де Гонзаг, когда Аврора была уже далеко, – в любое мгновение эта дверь может открыться, а мне нужно сказать вам очень многое. Думаю, вы искренне простили меня, но согласитесь ли вы исполнить мольбу обреченного?

– Будете ли вы жить, сударь, или умрете, – ответила принцесса, – клянусь честью, я готова отдать всю свою кровь, чтобы помочь вам, я ни в чем не откажу вам! Ни в чем! – повторила она, секунду подумав. – Я пыталась представить себе, есть ли нечто такое, в чем я могла бы вам отказать, и заявляю: я сделаю все!

– Тогда слушайте меня, и да вознаградит вас Господь любовью вашей дочери! Я знаю, что приговорен к смерти, хотя мне еще не зачитали приговор. Не было случаев, чтобы приговоры Огненной палаты обжаловались или отменялись. Хотя нет, был один такой случай: при покойном короле граф де Боссю, приговоренный к смерти за отравление курфюрста Гессенского, не был казнен, потому что итальянец Гримальди, уже осужденный за множество других преступлений, написал письмо госпоже де Ментенон и признал себя виновным. Но в моем деле настоящий виновный не сделает подобного признания. Да и не об этом я хотел с вами поговорить.

– Однако, если остается хоть какая-то надежда… – начала госпожа де Гонзаг.

– Надежды не осталось. Сейчас три часа пополудни. Темнеет в семь. Когда начнет смеркаться, за мной приедет конвой, чтобы доставить меня в Бастилию. В восемь часов меня передадут в руки палача.

– Понимаю! – воскликнула принцесса. – Если бы у нас были друзья, то по дороге…

Лагардер покачал головой и грустно улыбнулся.

– Нет, мадам, – возразил он, – вы меня совершенно не поняли. Объясню проще, потому что сомневаюсь, чтобы вы могли догадаться. Между Шатле, откуда меня повезут, и двором Бастилии, где происходят казни – именно она будет целью моей последней поездки, – есть одна остановка: кладбище Сен-Маглуар.

– Кладбище Сен-Маглуар! – повторила принцесса, трепеща.

– Разве, – понизил голос Лагардер, – убийца не должен принести публичное покаяние на могиле жертвы?

– Но, Анри! – возмущенно воскликнула госпожа де Гонзаг. – Вы – защитник Невера! Вы – наше Провидение и наш спаситель!

– Не так громко, мадам. У могилы Невера будет установлена плаха и топор. При входе в ограду мне отрубят кисть правой руки.

Принцесса закрыла лицо руками. На противоположном конце зала Аврора, стоя на коленях, рыдала и молилась.

– Это несправедливо, не так ли, мадам? И каким бы неизвестным ни было мое имя, вы понимаете, как тягостно мне оставить воспоминание о себе как о негодяе и убийце!

– Но зачем такая ненужная жестокость? – выдохнула принцесса.

– Председатель де Сегре, – ответил Лагардер, – считает, что нельзя позволить убивать герцогов и пэров как первых встречных! Он хочет примерно наказать меня.

– Но это же не вы, Господи Боже! Регент не потерпит…

– До вынесения приговора регент мог повлиять на исход дела; теперь же, если подлинный виновный не признается… Не будем терять на это время, умоляю вас, мадам. Вот моя последняя просьба: вы можете сделать так, чтобы я умер не как преступник, а как мученик, можете реабилитировать меня в глазах людей. Вы хотите этого?

– Хочу ли я?! И вы еще спрашиваете! Что надо сделать?

Лагардер еще больше понизил голос. Несмотря на ее пылкие заверения, Анри волновался.

– Там совсем рядом церковь. Если бы мадемуазель де Невер в подвенечном платье стояла бы там, на пороге; если бы там ждал священник в полном облачении и вы, мадам, а мой подкупленный конвой дал бы нам несколько минут, чтобы я преклонил колени перед алтарем…

Принцесса отпрянула. Ее ноги подогнулись.

– Я вас напугал, мадам… – прошептал Лагардер.

– Договаривайте! Договаривайте! – велела она прерывающимся голосом.

– Если священник, – продолжил Лагардер, – с согласия госпожи принцессы де Гонзаг, благословил бы союз шевалье Анри де Лагардера и мадемуазель де Невер…

– Клянусь спасением моей души, – перебила его Аврора де Келюс, которая словно стала выше ростом, – так и будет!

Глаза Лагардера сверкнули от радости. Он попытался поцеловать руки принцессы, но она ему не позволила. Аврора, обернувшаяся на шум, увидела, как ее мать сжимает в объятиях узника. Это заметили и другие, потому что в этот момент дверь канцелярии открылась и вошли конвоиры. Госпожа де Гонзаг, не обращая на них никакого внимания, продолжала с экзальтацией говорить:

– И кто посмеет сказать, что вдова Невера – та, кто двадцать лет носит траур по нему, – отдала руку единственной дочери убийце своего супруга! Отлично придумано, Анри, сын мой! Вы правы, я не сразу угадала вашу мысль!

Лагардер взглянул на нее полными слез глазами.

– О, вы угадали мою мысль! – прошептал он. – И заставляете горько пожалеть о моих ошибках… Я думал, что теряю только одно сокровище…

– Никто не посмеет мне помешать, – продолжала принцесса. – Священник будет там, клянусь. Это будет мой исповедник. Конвой даст вам необходимое время, даже если мне придется продать мои бриллианты, заложить обручальное кольцо Невера, которое он надел мне на палец в часовне замка Келюс! А когда брак будет заключен, священник, мать и новобрачная последуют за приговоренным по парижским улицам. И я скажу…

– Молчите, мадам, ради бога! – прервал ее Лагардер. – Мы не одни.

Начальник конвоя подошел к ним.

– Сударь, – сказал он, – я и так превысил свои полномочия. Прошу вас следовать за мной.

Аврора бросилась поцеловать Анри на прощание. Принцесса, воспользовавшись моментом, быстро шепнула на ухо узнику:

– Положитесь на меня! Но вы уверены, что больше ничего нельзя предпринять?

Лагардер уже отвернулся, чтобы следовать за начальником конвоя.

– Послушайте! – внезапно передумал он. – Это даже не шанс, но все-таки… Семейный совет соберется в восемь часов. Я буду совсем рядом. Если бы удалось осуществить мой замысел в присутствии его королевского высочества, в помещении совета…

Принцесса не ответила, только пожала ему руку. Аврора полным отчаяния взглядом проводила своего Анри. Его уже вновь окружили стражники и зловещего вида монах-доминиканец. Процессия скрылась за дверью, ведущей в Новую башню.

Принцесса схватила Аврору за руку и почти потащила к выходу.

– Пойдем, дитя мое, – торопила она дочь. – Еще не все потеряно. Господь не допустит, чтобы эта гнусность совершилась.

Аврора, полумертвая от отчаяния и ужаса, ее не слышала. Принцесса, садясь в карету, приказала кучеру:

– В Пале-Рояль! Галопом!

В тот момент, когда карета тронулась, другой экипаж, стоявший возле крепостной стены, последовал за ней. Из окна дверцы донесся взволнованный голос, обращавшийся к кучеру:

– Если не приедешь во Двор фонтанов прежде кареты госпожи принцессы, я тебя выгоню.

Во втором экипаже сидел де Пейроль, уже переодевшийся и с недвусмысленным выражением неудовольствия на лице. Он тоже вышел из канцелярии Шатле, где провел три четверти дня в камере, а потому метал гром и молнии. Его карета быстро догнала экипаж принцессы у Трауарского креста и первой влетела во Двор фонтанов. Де Пейроль выскочил из нее и пронесся мимо привратницкой мэтра Ле Бреана, ничего не сказав.

Когда госпожа принцесса де Гонзаг явилась попросить об аудиенции у регента, она наткнулась на сухой и категоричный отказ. Ей пришла в голову мысль дождаться выхода или возвращения его королевского высочества. Но время шло, а ей еще надо было выполнить обещание, данное Лагардеру.

Принц де Гонзаг находился один в своем рабочем кабинете, в котором мы видели его во время первого визита доньи Крус. На столе, заваленном бумагами, лежала обнаженная шпага. Он сам, без помощи слуг, надевал одну из тех легких кольчуг, что можно незаметно носить под одеждой. Камзол, который ему пришлось снять для этого, валялся тут же – черный, бархатный, без позумента. Орденская лента Гонзага висела на спинке стула.

В этот момент он, очевидно, был погружен в тягостные мысли, на его лице отчетливо проступили следы прожитых лет, обычно успешно скрываемые. Черные волосы, не убранные умелым цирюльником, открыли лобную залысину и морщины в углах глаз. Спина ссутулилась, словно у старика, руки, застегивавшие крючки кольчуги, тряслись.

– Он приговорен! – бормотал Гонзаг. – Регент позволил это. Что тому причиной: его природная лень или же мое красноречие? Я убедил его? Что это? – прервал он себя. – Кольчуга в груди стала слишком свободной. Я похудел. А вот на животе она едва сходится. Неужели это подкрадывается старость?.. Занятный он человек, – вернулся Гонзаг к мыслям о регенте. – Насмешливый, капризный, при этом бездельник и трус. Если он не изменит свой образ жизни, думаю, я скоро стану последним из живых Филиппов, хотя и самый старший! Во мне он ошибся, клянусь смертью Христовой! Ой как ошибся! Если уж поставил ногу на голову поверженного врага, не убирай ее, особенно если врага зовут Филипп Мантуанский. Враг! – усмехнулся он. – Рано или поздно самая близкая дружба заканчивается именно так. Дамон и Пифий должны умереть молодыми, иначе, войдя в зрелый возраст, они найдут повод перерезать друг другу глотку.

Кольчуга была застегнута. Принц де Гонзаг надел жилет, орденскую ленту и камзол, потом сам причесался и взял парик.

– Вот ведь болван этот Пейроль! – сказал он, презрительно пожав плечами. – Тоже хочет оказаться где-нибудь в Мадриде или хотя бы в Милане! Этот прохвост нажил миллионы! Иногда полезно сбрасывать с себя пиявок. Он мне надоел…

В дверь трижды тихо постучали.

– Входи, – разрешил Гонзаг. – Я жду тебя целый час.

Де Пейроль, потративший много времени на свой туалет, появился на пороге.

– Не трудитесь осыпать меня упреками, монсеньор! – воскликнул он. – Меня задержали чрезвычайные обстоятельства: я только что из тюрьмы Шатле. К счастью, те два негодяя хоть и сбежали, но поспособствовали успеху моей миссии. В суде они не появились, показания давал только я. Слушания окончены. Через час этому дьяволу отрубят голову. Эту ночь мы будем спать спокойно.

Поскольку Гонзаг ничего не понял, де Пейроль в нескольких словах рассказал ему о своих злоключениях в Новой башне и о побеге двух учителей фехтования в компании с маркизом де Шаверни. Услышав это имя, принц нахмурил брови, но у него не было времени отвлекаться на всякие мелочи. Пейроль также сообщил ему, что встретил госпожу принцессу де Гонзаг и Аврору в канцелярии Шатле.

– Я приехал в Пале-Рояль буквально на три секунды раньше их, – добавил он. – Этого оказалось достаточно. Монсеньор должен мне две акции стоимостью в пять тысяч двести пятьдесят ливров по сегодняшнему курсу. Я сунул их в руку господину де Нанти, чтобы тот отказал дамам в аудиенции.

– Отлично, – одобрил Гонзаг. – А в остальном?

– Остальное сделано. Почтовые лошади будут готовы к восьми, организованы подставы до Байонны.

– Отлично, – повторил Гонзаг, вынимая из кармана пергамент.

– Что это? – поинтересовался его доверенный человек.

– Мой патент королевского посланника, выполняющего секретное поручение. Подписано Вуайе д’Аржансоном.

– Он сделал это добровольно? – изумился Пейроль.

– Они полагают, что мое влияние при дворе сильнее, чем когда бы то ни было, – ответил Гонзаг. – Я для этого очень постарался. Клянусь небом! – Он довольно усмехнулся. – Так ли уж они ошибаются? Я должен быть очень силен, дружище Пейроль, если регент оставил меня на свободе. Очень силен! Если Лагардеру отрубят голову, я поднимусь на такие высоты, что вы можете заранее чувствовать головокружение. Регент еще помучается, подыскивая извинения за сегодняшние подозрения. Я буду с ним суров, а если он начнет бахвалиться, когда Лагардер, этот дамоклов меч, уже не будет висеть у меня над головой, тогда – смерть Христова! – я покажу ему! У меня в бумажнике полно акций: синих, белых и желтых – достаточно, чтобы взорвать банк!

Пейроль одобрительно кивнул, что подобало ему по должности.

– Правда ли, – спросил он, – что его королевское высочество должен председательствовать на семейном совете?

– Я убедил его, что так надо, – нагло заявил Гонзаг.

Он обманывал даже своих верных приспешников.

– А донья Крус? Вы можете на нее положиться?

– Более чем когда-либо. Она поклялась мне явиться на совет.

Пейроль посмотрел ему в лицо. Гонзаг насмешливо улыбнулся.

– Если бы донья Крус внезапно исчезла, – прошептал он, – я бы огорчился. Но у меня есть враги, заинтересованные в этом. Она выполнила свою миссию, эта девочка, чего же еще? Все члены совета ее видели.

– То есть вы хотите?.. – начал его доверенный человек.

– Отложим до вечера, дружище Пейроль, – ответил Гонзаг. – Госпожа принцесса смогла добраться до регента, но не причинила мне ни малейшего неудобства. Меня защищает мой титул, смотрите: я остался на свободе даже после того, как меня бездоказательно обвинили в убийстве. Весь день я подготавливал свой триумф! Регент, сам того не зная, сделал меня героем. Чертова сила! Как медленно тянется время! Скорей бы все закончилось.

– Значит, – с дрожью в голосе спросил Пейроль, – монсеньор уверен в своей победе?

Гонзаг ответил надменной улыбкой.

– В таком случае, – хитро прищурился Пейроль, – зачем вы объявили полный сбор? В гостиной я видел всех наших людей в полном снаряжении.

– Они мне могут понадобиться, – ответил Гонзаг.

– Вы опасаетесь, что будет бой?

– У нас в Италии, – шутливым тоном поведал Гонзаг, – и самые величайшие полководцы никогда не пренебрегают укреплением тылов. Удача изменчива, а эти господа – мой арьергард. Давно они ждут?

– Не знаю. Они видели меня, но никто ко мне не обратился.

– Какой у них вид?

– Побитых собак или наказанных школьников.

– Все явились?

– Все, кроме Шаверни.

– Дружище Пейроль, пока ты сидел в тюрьме, здесь кое-что произошло. Если бы я захотел, вам бы сейчас очень не поздоровилось.

– Если монсеньор соблаговолит объяснить… – начал его приспешник униженно.

– Не хочу утомляться, рассказывая дважды, – ответил Гонзаг. – Услышите вместе со всеми.

– Вам угодно, чтобы я предупредил этих господ? – живо спросил Пейроль.

Гонзаг посмотрел на него исподлобья.

– Смерть Христова! – пробурчал он. – Не хочу вводить тебя в искушение, а то ведь ты сбежишь, чего доброго…

Он позвонил. Вошел слуга.

– Пригласите дворян, ожидающих меня! – приказал Гонзаг и, повернувшись к озадаченному Пейролю, добавил: – Кажется, это ты, дружок, сказал как-то: «Монсеньор, если будет надо, мы последуем за вами хоть в ад». Мы на пути туда, так проделаем этот путь весело!