Донья Крус улыбалась сквозь слезы. Принцесса с безумной силой прижимала ее к сердцу.

– Веришь ли, Флор, милая, – прошептала она, – я еще не осмеливаюсь поцеловать ее так же, как тебя. Не сердись: это ее я ласкаю, когда целую твой лоб и твои щеки.

Вдруг она отстранилась, чтобы лучше рассмотреть девушку.

– Ты танцевала на площадях, милая девочка? – спросила она задумчиво. – У тебя нет семьи? Да разве я меньше обожала бы ее, если бы она занималась тем же! Господи Боже! Какой глупой я была, когда сказала однажды: «Если дочь Невера хоть на мгновение забыла о чести своего рода…» Нет! Я не стану продолжать; у меня кровь в жилах стынет при мысли, что Господь мог поймать меня на слове. Иди, возблагодари Господа, моя цыганочка!

Она увлекла Флор к алтарю и преклонила колени.

– Невер! Невер! – всхлипывала она. – Я нашла твою дочь, нашу дочь! Передай Господу мою радость и сердечную признательность!

Сейчас ее не узнал бы и лучший друг. Щеки порозовели от приятных волнений. Она была молода и прекрасна: ее глаза сверкали, тонкий стан трепетал, в голосе звучала нежность. На мгновение она замерла в экстазе.

– Ты христианка, Флор? – спросила она. – Да, помню, она писала, что ты христианка. Как добр наш Господь, не так ли? Дай мне твои руки, послушай, как бьется мое сердце.

– Ах! – вздохнула цыганка, разразившись слезами. – Если бы у меня была такая мать, как вы, мадам!

Принцесса вновь прижала ее к своей груди.

– Она говорила с тобой обо мне? – спросила принцесса. – О чем вы разговаривали? В тот день, когда ты встретила ее впервые, она была еще совсем маленькой? Знаешь, – перебила она себя, ибо лихорадочное возбуждение побуждало ее говорить без остановки, – мне кажется, моя девочка меня боится. Если это так, я умру от горя. Расскажи ей обо мне, Флор, моя маленькая Флор, прошу тебя!

– Мадам, – ответила донья Крус, улыбавшаяся сквозь слезы, – разве вы не поняли, как она вас любит? – Она показала пальцем на разрозненные листки рукописи Авроры.

– Да, да, – согласилась принцесса. – Как мне выразить то, что я почувствовала, читая это? Моя дочь не такая грустная и серьезная, как я. Она унаследовала веселое сердце от отца; но и я, столько плакавшая в жизни, была когда-то веселой. Дом, в котором я выросла, был настоящей тюрьмой, однако я умела радоваться до того дня, когда проводила возлюбленного, который должен был унести завернутую в плащ мою деточку и все мое счастье.

Она быстро провела ладонью по горящему лбу.

– Ты когда-нибудь видела, как несчастная женщина сходит с ума? – внезапно спросила она.

Донья Крус с тревогой посмотрела на нее.

– Ничего не бойся, ничего не бойся, – успокоила ее принцесса. – Просто счастье для меня такое новое ощущение! Я вот еще что хотела сказать, Флор: ты заметила, моя дочь похожа на меня? Ее веселость исчезла в тот день, когда к ней пришла любовь. На последних страницах я видела следы слез.

Она взяла цыганку за руку и повела ее в другую комнату. Каждую секунду принцесса с тревогой поглядывала на кровать, на которой спала Аврора. Какое-то смутное чувство заставляло ее сторониться дочери.

– О, конечно, она любит меня! – вновь заговорила госпожа де Гонзаг. – Но улыбка, которую она помнит – улыбающееся лицо над ее колыбелью, – это улыбка того человека, Лагардера. Кто дал ей первые уроки? Этот человек. Кто научил ее имени Божьему? Опять этот человек! О, сжалься надо мной, Флор, милая, никогда не рассказывай ей, что я испытывала гнев, ревность и неприязнь к этому человеку!

– Это говорило не ваше сердце, мадам, – прошептала донья Крус.

Принцесса сжала ее руки с неожиданной силой.

– Это мое сердце! – воскликнула она. – Мое сердце! В выходные дни они вдвоем уезжали в окрестности Памплоны, и он превращался в ребенка, чтобы играть с ней. Разве так должен вести себя мужчина? Разве это не право матери? Когда он возвращался с работы, приносил ей игрушку или лакомство. Разве я могла бы поступить лучше, если оказалась бы с моей дочерью в чужой стране, без средств? Он отлично знал, что отнимает ее у меня, присваивает всю ее нежность!..

– О, мадам! – попыталась возражать цыганка.

– Ты собираешься его защищать? – спросила принцесса, гневно взглянув на нее. – Ты на его стороне? Вижу, – с горечью добавила она, – ты тоже любишь его больше, чем меня!

Донья Крус поднесла руку, которую она держала, к своему сердцу. Из глаз принцессы брызнули слезы.

– О, этот человек! Ужасный человек! – пробормотала она сквозь рыдания. – Я вдова, все, что у меня осталось, – это сердце моей дочери!

Донья Крус онемела от этой жестокой несправедливости материнской любви. Флор понимала эту женщину, всю глубину ее горя: ведь ее несчастьем пытались играть, и в игре этой принимала участие и она. Принцесса опустилась в кресло и взяла страницы рукописи Авроры. Она в задумчивости вертела их в руках.

– Сколько же раз, – тихо произнесла она, – он спасал ей жизнь!

Она как будто хотела вновь пробежать рукопись глазами, но остановилась на первых же страницах.

– А чего, собственно, я хочу? – прошептала она подавленно. – Я дала ей жизнь лишь раз! Все верно, все верно, – повторила она, и ее глаза метнули гневные молнии. – Ему она обязана большим, нежели мне!

– Но вы ее мать, мадам! – мягко напомнила донья Крус.

Принцесса подняла на нее глаза, полные невыразимого страдания.

– Что ты под этим подразумеваешь? – усмехнулась она. – Ты хочешь меня утешить. Ведь любить свою мать – долг каждого человека, не так ли? Но если бы моя дочь любила из чувства долга, я бы умерла!

– Мадам, мадам! Перечитайте те страницы, где она говорит о вас. Сколько в них нежности! Сколько почтительной любви!

– Я об этом думала, Флор, сердечко мое! Но есть одно обстоятельство, мешающее мне перечитать эти строки, которые я покрывала страстными поцелуями. Моя дочь сурова. В ее записках я вижу угрозу. Когда она высказывает подозрение, что препятствием между ней и возлюбленным может стать ее мать, слово Авроры становится острым, словно клинок шпаги. Мы читали это вместе: ты же помнишь, что она пишет? Она рассуждает о тщеславных матерях… – Принцесса задрожала всем телом.

– Но вы же не такая мать, мадам! – воскликнула донья Крус, наблюдая за ней.

– Я была такой! – прошептала Аврора де Келюс, закрывая лицо руками.

На противоположном конце комнаты Аврора де Невер шевельнулась на кровати. С ее губ слетели какие-то неразборчивые слова. Принцесса вздрогнула. Потом встала и на цыпочках прошла через комнату. Она сделала донье Крус знак следовать за собой, словно чувствуя, что ей понадобится ее поддержка и защита.

Эта озабоченность, постоянно пробивавшаяся сквозь радость, этот страх, эти угрызения совести – какое бы название мы ни дали этим материнским тревогам, сжимавшим сердце бедной принцессы, – они отравляли ее счастье, терзали душу.

Она опустилась на колени возле дочери, а донья Крус осталась стоять около кровати. Принцесса долго всматривалась в черты лица Авроры, подавляя готовые вырваться из груди рыдания. Девушка была бледна. В беспокойном сне ее волосы расплелись и упали на ковер. Принцесса взяла их и, закрыв глаза, прижала к губам.

– Анри! – пробормотала во сне Аврора. – Анри, друг мой!

Принцесса так побледнела, что донья Крус бросилась подхватить ее, думая, что та сейчас упадет в обморок. Но госпожа де Гонзаг оттолкнула ее и, силясь улыбнуться, сказала:

– Я привыкну к этому. Если бы только она вспоминала во сне и мое имя!

Она стала ждать, но ее имя так и не прозвучало. Губы Авроры приоткрылись, дыхание стало неровным.

– Я буду терпеливой, – шепнула бедная мать. – Возможно, однажды я услышу свое имя!

Донья Крус опустилась перед ней на колени. Госпожа де Гонзаг улыбалась ей, и выражение смирения придало ее лицу особую красоту.

– Ты знаешь, – вздохнула она, – когда впервые увидела тебя, Флор, я удивилась, что мое сердце не увлекло меня к тебе. А ведь ты красива той прекрасной испанской красотой, которую я думала найти в моей дочери. Но посмотри на этот лоб, посмотри! – Она осторожно убрала волосы, наполовину скрывшие лицо Авроры. – Она другая, – сказала принцесса, касаясь висков девушки. – Это у нее от Невера. Когда я ее увидела и тот человек произнес: «Это ваша дочь», мне показалось, будто это голос Невера прозвучал с небес. – Она жадно всматривалась в черты Авроры, продолжая говорить: – Когда Невер спал, его веки выглядели так же. Я часто замечала эту линию вокруг его губ. Что-то похожее есть в улыбке. Невер был совсем молод, и ему ставили в упрек его несколько женоподобную красоту. Но больше всего меня поразил его взгляд. О, как прекрасен был огонь, горевший в глазах Невера! Какие еще нужны доказательства! Они внушают мне жалость своей жаждой доказательств! Господь написал имя нашего ребенка на его лице. Я верю не Лагардеру, а своему сердцу.

Госпожа де Гонзаг говорила совсем тихо, однако при имени Лагардера Аврора слабо вздрогнула.

– Она просыпается, – шепнула донья Крус.

Принцесса в ужасе отпрянула, а увидев, что дочь открывает глаза, задрожала.

– Не сейчас! – произнесла она изменившимся от волнения голосом. – Не говори ей сразу, что я здесь. Ее нужно подготовить.

Аврора пошевелила руками, потом потянулась, как часто бывает при пробуждении. Глаза ее широко открылись, взгляд пробежал по комнате, и на лице появилось удивление.

– А, это ты, Флор? – сказала она. – Значит, мне не приснилось! – Она прижала руки ко лбу. – Но это не та комната, где мы были ночью. Или я все-таки сплю? Я видела свою мать?

– Да, ты видела мать, – ответила донья Крус.

У принцессы, притаившейся у алтаря, на глазах выступили слезы радости. Первая мысль дочери была о ней! Нет, не о Лагардере ее дочь вспомнила прежде всего. Она страстной молитвой возблагодарила Бога.

– Но почему я чувствую себя такой разбитой? – удивилась Аврора. – Каждое движение причиняет мне боль, дышать трудно. В Мадриде, в монастыре Воплощения, после тяжелого недуга, когда прошли жар и бред, помню, я чувствовала себя точно так же. У меня была опустошенная голова и болело сердце. Всякий раз, когда я пыталась подумать о чем-нибудь, мои глаза слепило какое-то пламя, а бедная моя голова, казалось, вот-вот расколется.

– У тебя был жар, – ответила донья Крус. – Ты болела.

Флор посмотрела на принцессу, словно говоря ей: подойдите, поговорите с ней. Но та оробела, она лишь, сложив руки, с обожанием глядела на дочь.

– Не знаю, как это выразить, – прошептала Аврора. – Но у меня в голове словно какая-то завеса опустилась. Я пытаюсь все вспомнить, но мой бедный мозг бессилен. – Она уронила голову на подушку и добавила: – Моя мать сердится на меня?

Едва она произнесла это, ее глаза вдруг вспыхнули. Она почти пришла в себя, но это продолжалось какое-то мгновение. Туман в памяти сгустился, а взгляд снова потух.

При последних словах дочери принцесса вздрогнула и властным жестом заставила донью Крус закрыть рот. Она подошла быстрым легким шагом, который отличал ее в те времена, когда, счастливая молодая мать, она бежала на крик своего ребенка к колыбели. Приблизившись сзади, она обхватила голову дочери руками и запечатлела на ее лбу долгий поцелуй. Аврора улыбнулась. Но видимо, девушка все еще была не в себе – она выглядела счастливой, однако счастливой тем обыденным счастьем, которое является привычным и повседневным. Аврора поцеловала мать, как ребенок, привыкший раздавать и получать поцелуи каждое утро.

– Матушка, – прошептала она, – ты снилась мне этой ночью, и во сне ты плакала. Почему здесь Флор? – вдруг спохватилась она. – Ведь Флор – сирота. Что же произошло этой ночью?

Ее мозг опять начал борьбу: он пытался прорвать спеленавший его туман. Наконец, утомленная бесплодными мучительными усилиями, девушка сдалась.

– Я хочу тебя видеть, матушка, – сказала она. – Сядь рядом со мной, обними меня.

Принцесса, смеясь и плача, села на кровать и заключила Аврору в объятия. Как передать то, что она чувствовала! Ни в одном языке нет слов, обличающих эгоизм материнского сердца! Принцесса безраздельно владела своим сокровищем: дочь была у нее на коленях, слабая телом и рассудком, – дитя, бедное дитя! Принцесса заметила, что Флор не могла сдержать слез, но сама она была счастлива. Как безумная, мать качала Аврору на руках, бормоча какую-то ласковую колыбельную. А дочь положила голову ей на грудь. Это было трогательное и тягостное зрелище.

Донья Крус отвела глаза.

– Матушка, – всхлипнула Аврора, – мои мысли путаются, я никак не могу их собрать. Мне кажется, ты не хочешь, чтобы я во всем разобралась. Однако я чувствую, что вокруг что-то не так. Я должна была встретиться с вами как-то по-другому, матушка.

– Ты у моего сердца, милое мое дитя, – ответила принцесса, в голосе которой слышалась почти мольба. – Не думай ни о чем. Просто отдохни на моей груди. Будь счастлива, как счастлива я.

– Мадам, мадам, – шепнула ей на ухо донья Крус, – пробуждение будет ужасным!

Принцесса нетерпеливо взмахнула рукой. Она хотела, чтобы это странное наслаждение, которое разрывало ей душу, никогда не заканчивалось, хотя знала, что это невозможно!

– Матушка, – снова заговорила Аврора, – мне кажется, пелена спадает с моих глаз. Если бы ты знала, как я страдаю!

– Я помогу! – вскрикнула госпожа де Гонзаг, страстно прижимая ее к груди.

– Что со мной? Мне страшно, матушка, но я не знаю, не знаю…

Она заплакала и прижала руки ко лбу. Принцесса почувствовала, что еще секунда – и сама тоже зарыдает.

– Пожалуйста! – воскликнула Аврора. – Отпустите меня. Я должна любоваться вами, матушка, стоя на коленях. Я помню разлуку. Невероятно! Минуту назад мне казалось, что я никогда не отрывалась от вашей груди.

Она посмотрела на принцессу испуганными глазами. Та попыталась улыбнуться, но на лице ее была полная растерянность.

– Что с вами? Что с вами, матушка? – спросила Аврора. – Вы ведь рады, что нашли меня, правда?

– Рада ли я, обожаемое дитя мое? – всплеснула руками принцесса.

– Да, именно: вы нашли меня, у меня ведь не было матери…

– Господь соединил нас, дочка, и больше уже никогда не разлучит!

– Господь? – повторила Аврора, и ее расширившиеся глаза уставились в одну точку. – Господь! Я не смогла бы сейчас помолиться ему – не помню ни одной молитвы.

– Хочешь, мы вместе произнесем ее? – спросила принцесса, с жадностью ухватившись за возможность перевести разговор на нейтральную тему.

– Да, матушка! Подождите! Я хочу встать на колени…

– Отче наш, иже еси на небесех, – начала госпожа де Гонзаг, сложив руки Авроры между своими.

– Отче наш, иже еси на небесех, – повторила Аврора, словно маленький ребенок.

– Да святится имя твое, – продолжала мать.

Но Аврора, вместо того чтобы повторить эти слова, застыла.

– Есть кое-что еще, – прошептала она, прижав напряженные пальцы к мокрым от пота вискам. – Что-то важное. Флор, ты же знаешь, о чем я, – скажи!

– Сестренка… – вздохнула цыганка.

– Ты знаешь! Знаешь! – настаивала Аврора, и глаза ее увлажнились. – О, никто не хочет мне помочь!

Она вдруг распрямилась и посмотрела матери в лицо.

– Этой молитве, – медленно произнесла она, – меня научили вы, матушка?

Принцесса опустила голову, и из горла ее вырвался стон. Аврора не сводила с нее пылающих глаз.

– Нет, не вы, – прошептала она.

Мозг девушки сделал невероятное усилие, и из ее груди вырвался душераздирающий крик.

– Анри! Анри! – закричала она. – Где Анри?

Она вскочила на ноги. Ее укоризненный и суровый взгляд остановился на принцессе. Флор попыталась взять ее за руки, но Аврора оттолкнула ее с почти мужской силой. Бедная мать рыдала, опустив голову.

– Отвечайте мне! – потребовала Аврора. – Что вы сделали с Анри?

– Я думала только о тебе, дочка, – пробормотала госпожа де Гонзаг.

Аврора резко повернулась к донье Крус.

– Они убили его? – спросила она дрожащим голосом, сверля подругу горящим взглядом.

Донья Крус не ответила. Аврора вновь обратилась к матери. Та опустилась на колени и прошептала:

– Ты разбиваешь мне сердце, дитя. Сжалься, прошу тебя.

– Они убили его? – повторила Аврора.

– Он! Все время он! – воскликнула принцесса, ломая руки. – В сердце этого ребенка не осталось места для любви к матери!

Аврора уставилась в пол.

– Они не хотят мне сказать, что его убили! – подумала она вслух.

Принцесса протянула к ней руки, но тут, лишившись чувств, упала навзничь.

Аврора бросилась к матери; лицо ее покраснело, в глазах появилось трагическое выражение.

– Клянусь спасением души, я вам верю, мадам, – сказала она. – Вы ничего не предприняли против него – тем лучше для вас. Надеюсь, вы любите меня так же, как я люблю вас. Но если бы вы хоть чем-то повредили ему…

– Аврора! Аврора! – перебила ее донья Крус, закрыв ей рот ладонью.

– Я предупреждаю, – в свою очередь прервала ее мадемуазль де Невер с высокомерным достоинством, – а не угрожаю. Мы, моя мать и я, знакомы всего лишь несколько часов – вполне понятно, что еще не привыкли друг к другу. Моя мать принцесса, а я лишь бедная девушка, и это дает мне право говорить с ней громким голосом. Если бы моя мать была бедной женщиной, слабой и покинутой, я бы разговаривала с нею стоя на коленях.

Она поцеловала руку принцессе, которая смотрела на нее с восхищением. Как она была прекрасна! Тревога, терзавшая ее сердце, лишь добавляла ей прелести, как бы окружала ореолом ее лоб. Это была чистая девушка, но следует уточнить: девушка-супруга, обладающая всей силой и всем величием женщины.

– Дочка, в этом мире у меня нет никого, кроме тебя, – сказала принцесса. – Без твоей любви мне нет жизни. Суди меня, но будь милосердна к той, которая страдает. Ты упрекаешь меня за то, что я не сорвала повязку, ослеплявшую твой разум; но ты любила, будучи в бреду, и я правда, правда – поверь мне – боялась твоего пробуждения!

Аврора посмотрела на дверь.

– Ты хочешь покинуть меня? – воскликнула испуганная мать.

– Так надо, – ответила девушка. – Что-то мне говорит, что Анри нуждается во мне, что ему нужна моя помощь.

– Анри! Все время Анри! – прошептала госпожа де Гонзаг с отчаянием. – Все для него и ничего для меня!

Аврора остановила на ней пылающий взгляд.

– Если бы он находился здесь, – мягко сказала она, – а вы были бы далеко, в смертельной опасности, я бы разговаривала с ним только о вас.

– Неужели это правда? – с восторгом произнесла принцесса. – Неужели ты любишь меня так же сильно, как его?

Аврора бросилась в ее объятия со словами:

– Почему вы не поняли этого раньше, матушка!

Принцесса осыпала ее поцелуями.

– Послушай, – сказала она, – я знаю, что такое любовь. Мой благородный и дорогой супруг, который видит меня оттуда, с небес, и памятью о котором полно мое уединение, должен улыбаться у престола Господня, наблюдая за нами. Да, я люблю тебя больше, чем любила Невера, потому что любовь женщины соединяется во мне с материнской любовью. Я люблю и тебя, и его в тебе, Аврора. Ты – частичка моего дорогого супруга, счастье мое! Послушай! Ради того, чтобы сохранить твою привязанность, я полюблю и Лагардера. Я знаю, что ты возненавидишь меня, если я оттолкну его, ты написала об этом. Так вот, я открою ему свои объятия!

Внезапно она побледнела, потому что заметила, что в комнате нет доньи Крус. Цыганка ушла в кабинет, проскользнув в дверь за кроватью.

– Вы откроете ему ваши объятия, матушка? – переспросила Аврора.

Принцесса молчала, ее сердце бешено колотилось.

Аврора вырвалась из ее рук.

– Вы не умеете лгать! – закричала она. – Он мертв, вы считаете его мертвым!

Прежде чем принцесса успела ответить, донья Крус выбежала из кабинета и преградила дорогу метнувшейся к двери Авроре. На донье Крус были накидка и вуаль.

– Ты веришь мне, ангел мой? – спросила она. – Твои силы неизмеримо малы в сравнении с твоим мужеством. Я сделаю за тебя то, что хотела сделать ты. – И, обращаясь к принцессе де Гонзаг, она добавила: – Прошу вас, госпожа принцесса, прикажите запрягать лошадей.

– Ты куда, сестренка? – пролепетала Аврора, находившаяся на грани обморока.

– Госпожа принцесса, – твердым голосом ответила цыганка, – скажет мне, куда надо ехать, чтобы спасти его.