Тут мы должны объяснить причину появления де Пейроля в камере Кокардаса и Паспуаля, ибо этот ловкий человек не успел изложить ее лично.

Два наших храбреца должны были предстать перед Огненной палатой Шатле в качестве свидетелей. И свидетельствовать они собирались не в пользу принца де Гонзага. Пейролю было поручено сделать им столь соблазнительное предложение, что их совесть могла бы не устоять: тысяча пистолей каждому единовременно, выплаченная звонкой монетой авансом, причем им даже не надо было обвинять Лагардера, а лишь следовало отрицать свое присутствие в окрестностях замка Келюс в ночь убийства. По мысли Гонзага, эта сделка была очень выгодной, поскольку Кокардас и Паспуаль сами не горели желанием признаваться в том, что находились в указанном месте.

А теперь вернемся к обстоятельствам, помешавшим Пейролю проявить свои дипломатические способности.

Из-под валявшегося на полу камзола Паспуаля появилась физиономия насмешливо улыбающегося маленького маркиза, к которому Пейроль, пристально наблюдавший за двумя нашими храбрецами, стоял спиной. Маркиз подмигнул своим союзникам и подал знак. Те медленно приблизились.

– Нечистая сила! – ругнулся Кокардас, указывая пальцем на дырку в потолке. – Не очень-то вежливо запихивать двух дворян в конуру с дырявой крышей.

– Чем дальше, – скромно заметил Паспуаль, – тем больше забываются правила приличий.

– Эй, парни! – воскликнул Пейроль, которого при виде этих забияк, приближавшихся к нему – один слева, другой справа, – начинала охватывать тревога. – Не вздумайте шутить! Если вы вынудите меня обнажить шпагу…

– Фи! – поморщился Паспуаль. – Обнажить шпагу против нас!

– Безоружных людей! – покачал головой Кокардас. – Клянусь бородой Господней, этого быть не может!

Они продолжали наступать. Пейроль, вместо того чтобы позвать на помощь и тем самым сделать невозможными какие бы то ни было переговоры, хотел припугнуть их и положил руку на рукоять шпаги со словами:

– В чем дело, ребята? Вы пытались удрать из этой камеры через дырку в потолке, но не смогли? Стоять! – приказал он. – Еще один шаг – и я обнажу шпагу!

На рукоятку рядом с его рукой легла еще чья-то рука. Эта белая, высовывающаяся из мятых кружевных манжет рука принадлежала маркизу де Шаверни. Тот выбрался из своего укрытия и встал за спиной Пейроля. Пальцы верного сообщника Гонзага трусливо разжались, а Шаверни, схватив его за шиворот, приставил острие клинка ему к горлу.

– Одно слово – и ты мертвец, негодяй! – тихо предупредил он.

На губах Пейроля выступила пена, но он смолчал. Кокардас и Паспуаль при помощи своих галстуков связали его за меньшее время, чем нужно, чтобы написать об этом.

– Что теперь? – спросил Кокардас маленького маркиза.

– Теперь, – ответил тот, – ты встань справа от двери, а этот красавчик пусть встанет слева. Когда надсмотрщики войдут, хватайте их за горло.

– А они войдут? – усомнился Кокардас.

– По местам. Приманкой для них послужит господин де Пейроль.

Двое храбрецов поспешили встать по обеим сторонам двери – один справа, другой слева. Шаверни, кольнув Пейроля шпагой под подбородок, приказал ему крикнуть. Пейроль заорал. И тут же в камеру ворвались два надзирателя. Паспуаль схватил того, у кого были ключи, Кокардас – другого. Оба глухо захрипели, но быстро замолчали, наполовину придушенные. Шаверни закрыл дверь камеры, вытащил из кармана одного надсмотрщика моток веревки и связал обоим руки.

– Нечистая сила! – заметил Кокардас. – Никогда не встречал такого милого маркиза!

Паспуаль присоединил свои более скромные похвалы к тем, что уже высказал его благородный друг. Но Шаверни спешил.

– За дело! – воскликнул он. – Мы еще не на парижских улицах. Гасконец, раздевай того, у которого были ключи, и напяливай его форму. А ты, дружок, делай то же самое со вторым.

Кокардас и Паспуаль переглянулись.

– Мне как-то неловко, – сказал первый, скребя за ухом. – Кровь Христова, не знаю, подобает ли дворянину…

– Мой благородный друг, – рискнул напомнить Паспуаль, – вчера мы надевали…

Кокардас прервал его резким жестом.

– Молчи, черт возьми! – прошипел он. – Я приказываю тебе забыть об этом прискорбном обстоятельстве. Впрочем, мы сделали это ради нашего маленького друга.

– Сегодня тот же случай.

Кокардас испустил тяжкий вздох и раздел надзирателя, лежавшего с кляпом во рту. Брат Паспуаль проделал то же самое со вторым. И скоро наши храбрецы покончили с туалетом. Конечно, со времен Юлия Цезаря, который, как говорят, основал эту старинную крепость, в Шатле никогда не было надзирателей со столь благородными лицами. Шаверни, со своей стороны, облачился в камзол добрейшего де Пейроля.

– Ребятки, – заговорил он, передразнивая доверенного человека Гонзага, – я исполнил поручение – побеседовал с этими негодяями. Прошу вас проводить меня до выхода.

– Я хоть немного похож на надзирателя? – спросил Паспуаль.

– Не отличить! – ответил маленький маркиз.

– А я, – поинтересовался Кокардас-младший, которому не удавалось скрыть свое смущение, – я похож?

– Как две капли воды, – утешил его Шаверни. – В путь, мне надо передать послание.

Все трое вышли из камеры, дверь которой закрыли на двойной поворот ключа, не забыв и задвинуть засовы. Де Пейроль и оба надзирателя остались внутри, крепко связанные, с кляпами в рту. История не донесла для нас свидетельств того, о чем они думали в этих тяжких и мучительных обстоятельствах. А трое бежавших узников беспрепятственно прошли по первому коридору: он был пуст.

– Не задирай голову, Кокардас, дружище, – посоветовал Шаверни. – Боюсь, тебя узнают по твоим жутким усищам.

– Кровь Христова! – ответил храбрец. – Можете порубать меня в фарш, но вам не лишить меня моего бравого вида.

– Этого у нас не отнять, – кивнул брат Паспуаль.

Шаверни надел на голову гасконца шерстяной колпак и научил, как держать ключи. Они подошли к двери, ведущей во внутренний двор тюрьмы. Во дворе было полно народу. Вообще, в Шатле наблюдалась суета, поскольку маркиз де Сегре в ожидании возобновления судебного заседания давал обед для своих коллег. Мимо троих наших героев пробегали слуги с подносами, на которых лежали накрытые блюда, с горелками и корзинками, полными бутылок шампанского, – его доставляли прямиком из кабачка «Сосущий теленок», основанного за пару лет до того прямо на площади Шатле поваром Ле Пре.

Шаверни, надвинув шляпу на глаза, прошел первым.

– Друг мой, – обратился он к привратнику, дежурившему у ворот. – В девятой камере у вас сидят два опаснейших негодяя. Будьте бдительны.

Привратник, ворча, снял шапку. Кокардас и Паспуаль беспрепятственно прошли через двор. В караульном помещении Шаверни повел себя как любопытный посетитель, приходивший сюда на свидание с кем-то из заключенных. Он внимательно осмотрел каждый предмет и с серьезнейшим видом задал несколько дурацких вопросов. Ему показали походную кровать, на которой де Горн отдыхал десять минут вместе с аббатом де Ла Метри, его другом, выйдя с последнего заседания суда. Казалось, это самым живейшим образом интересует маркиза. Осталось пройти лишь внешний двор, но, выходя из двери, Кокардас-младший чуть не сшиб с ног мальчика-слугу из «Сосущего теленка» – он нес бланманже. Наш храбрец громко воскликнул: «Клянусь головой Господней!» – на что все обернулись. Брат Паспуаль содрогнулся и закрыл глаза.

– Дружок, – с грустью обратился к Кокардасу Шаверни, – этот ребенок еще не испорчен. Ты мог бы не оскорблять при нем имя Господа Бога нашего.

Кокардас пристыженно крякнул. Стражники решили, что перед ними добропорядочный и благочестивый молодой дворянин.

– Я не знаю этого надзирателя-гасконца, – пробурчал стоявший у двери охранник. – Эти дьяволы куда только не пролезут!

Дверь как раз открылась, освобождая проход роскошному жареному фазану, являвшемуся главным блюдом обеда у маркиза де Сегре. Кокардас и Паспуаль, не в силах дольше сдерживать свое нетерпение, одним прыжком перескочили через порог.

– Остановите их! Остановите их! – закричал Шаверни.

Стражник бросился в погоню и рухнул, оглушенный связкой тяжелых ключей, которую Кокардас-младший швырнул ему в лицо. Наши два храбреца одновременно сорвались с места и скрылись из виду на перекрестке Лантерн.

Карета, доставившая в Шатле де Пейроля, все еще стояла на месте. Шаверни узнал ливрею дома Гонзагов; он вскочил в экипаж, продолжая вопить во всю глотку:

– Арестуйте их, смерть Господня! Не видите разве, что они удирают? Когда люди удирают, у них дурные намерения. Задержите их! Схватите их!

И, воспользовавшись суматохой, он нагнулся к окошку противоположной дверцы и скомандовал:

– Во дворец, прохвост! И живо!

Лошади помчались галопом. Когда карета свернула на улицу Сен-Дени, Шаверни вытер залитый потом лоб и расхохотался, держась за бока. Добрейший де Пейроль не только вернул ему свободу, но еще подарил карету, чтобы с комфортом добраться до места назначения.

Это была та самая комната, темная и унылая, в которой мы впервые увидели принцессу де Гонзаг утром того дня, когда состоялся семейный совет; траурный декор здесь сохранялся: обтянутый черной тканью алтарь, на котором ежедневно служили заупокойную службу по герцогу Неверу, белый широкий крест, шесть горящих свечей. Но кое-что все же изменилось. В эту мрачную атмосферу проскользнул робкий и еще едва заметный луч радости, словно первая улыбка осветила лицо тяжелобольного.

По обеим сторонам алтаря стояли цветы, хотя были не первые числа мая – дни памяти покойного супруга. Шторы, раздвинутые в полдень, пропускали внутрь ласковое тепло осеннего солнца. На окне стояла клетка с милой птичкой, той самой птичкой, которую мы видели и слышали на углу улицы Шантр, в окне, выходящем на улицу Сент-Оноре. Эта птаха скрашивала одиночество очаровательной юной незнакомки, чья загадочная жизнь лишала сна кумушек Балао, Дюран, Гишар и всех остальных в квартале Пале-Рояль.

В покоях принцессы находились люди, много людей, хотя было еще раннее утро. На кровати спала молодая девушка. Ее лицо с изящными чертами, оставалось в тени, но луч солнца играл в ее пышных темных волосах, придавая им золотой оттенок. А возле нее стояла, сложив руки, со слезами на глазах, первая камеристка принцессы, добрая Мадлен Жиро.

Мадлен Жиро только что призналась госпоже де Гонзаг, что таинственное предостережение, найденное в Часослове, смысл которого сводился к фразе «Придите и защитите вашу дочь» и которое почти через двадцать лет напомнило ей девиз счастливых свиданий и юной любви, девиз Неверов: «Я здесь», что это самое предостережение подложила сама Мадлен, наученная горбуном. Вместо того чтобы выбранить служанку, принцесса расцеловала ее. Мадлен была счастлива, как будто это она нашла своего ребенка. Здесь же были две женщины и мальчик. На столе лежали листки какой-то рукописи и шкатулка, в которой они, должно быть, хранились прежде: шкатулка и записи Авроры. Эти строчки, написанные с горячей надеждой, что однажды они попадут в руки незнакомой, но все равно обожаемой матери, дошли по назначению. Принцесса уже просмотрела их. Это было заметно по ее глазам, покрасневшим от добрых и нежных слез.

Что же касается вопроса, каким образом шкатулка и птица попали во дворец Гонзагов, он станет излишним, если сказать, что одна из двух женщин, находящихся здесь, – это Франсуаза Берришон, а мальчик, смущенно вертящий в руках шляпу, отзывается на имя Жан-Мари. Тот самый паж Авроры, болтливый и неосторожный ребенок, который увел свою бабку с ее поста, поддавшись искушениям кумушек с улицы Шантр. Вторая женщина держалась несколько особняком. Вы бы сразу узнали под вуалью веселое и красивое лицо доньи Крус. Сейчас на этом лукавом личике было написано подлинное и глубокое волнение. Говорила Франсуаза Берришон.

– Это не мой сын, – рассказывала она грубым, почти мужским голосом, – а сын моего бедного мальчика. Могу сообщить госпоже принцессе, что мой Берришон был совсем другим. Пять футов десять дюймов росту и храбрец, каких мало. Он стал солдатом и погиб на войне.

– И вы служили Неверу, добрая женщина? – перебила ее принцесса.

– Как и все Берришоны, – ответила Франсуаза, – много поколений, думаю, от сотворения мира! Мой муж был конюшим герцога Амори, отца герцога Филиппа; отец моего мужа, которого звали Гийом-Жан-Николя Берришон…

– Но ваш сын, – вновь прервала ее принцесса, – был тем самым мальчиком, который принес мне письмо в замок Келюс?

– Да, благородная госпожа, это был он. И Господь не даст мне соврать, он всю жизнь вспоминал тот вечер. Он много раз мне рассказывал, как встретил в Энском лесу Марту, вашу бывшую дуэнью, которая несла на руках маленького ребенка. Марта узнала его, потому что видела в замке молодого герцога, куда носила письма от вас. Марта ему сказала: «В замке Келюс есть некто, знающий все. Если увидишь мадемуазель Аврору, скажи ей, чтобы остерегалась». Берришона схватила подгулявшая солдатня, но, по милости Божьей, отпустила. Так он впервые встретил шевалье де Лагардера, о котором столько говорили. Он нам рассказывал: «Шевалье красив, как святой Михаил Архангел в Тарбской церкви!»

– Да, – задумчиво прошептала принцесса. – Он красив.

– И храбр! – продолжала Франсуаза, постепенно оживляясь. – Как лев!

– Настоящий лев! – подхватил Жан-Мари.

Но Франсуаза сделала ему страшные глаза, и Жан-Мари замолк.

– Берришон, мой бедный мальчик, – вздохнула добрая женщина, – рассказал нам, как Невер и Лагардер назначили встречу, чтобы драться на дуэли, и как Лагардер целых полчаса защищал Невера от двадцати вооруженных до зубов мерзавцев, простите за грубое слово, госпожа принцесса.

Аврора де Келюс сделала ей знак замолчать. Ей было тяжело вспоминать об этом. Ее полные слез глаза обратились к алтарю в траурном убранстве.

– Филипп! – прошептала она. – Возлюбленный муж мой! Это было как вчера, годы пронеслись, словно часы. Рана сердца моего кровоточит и не хочет заживать.

В глазах доньи Крус, с восхищением смотревшей на эту великую скорбь, сверкнула молния. В ее жилах текла горячая кровь, заставляющая сердце биться быстрее и возвышающая душу до героических чувств.

Франсуаза по-матерински покачала головой.

– Время все лечит, – сказала она. – Все мы смертны. Не стоит так страдать из-за того, что уже свершилось.

– Вот ведь какая проповедница моя бабуля! – пробурчал Берришон, вертя в руках шляпу.

– Так вот, значит, – возобновила свой рассказ Франсуаза, – лет пять или шесть назад к нам приехал шевалье де Лагардер и спросил меня, хочу ли я служить дочери герцога. Я сразу ответила: да! Почему? Потому что Берришон, мой сын, поведал мне, как все было. Умирающий герцог позвал шевалье по имени и сказал ему: «Брат мой! Брат мой!»

Принцесса прижала к груди обе руки.

– И еще, – продолжала Франсуаза, – «Стань отцом моей дочери и отомсти за меня». Берришон никогда не врал, моя благородная госпожа. Да какой ему интерес-то был врать? Мы, Жан-Мари и я, поехали с шевалье де Лагардером. Он считал, что мадемуазель Аврора стала слишком взрослой, чтобы продолжать жить вдвоем с ним.

– И еще, – вставил Жан-Мари, – он хотел, чтобы у мадемуазель был паж.

Франсуаза, улыбнувшись, пожала плечами.

– Мальчик болтлив, – сказала она. – Прошу за это прощения у благородной госпожи. Так вот, поехали мы в Мадрид – это столица Испании. О господи, только я увидела бедную девочку, у меня аж слезы на глаза навернулись! Живой портрет нашего молодого хозяина! Но я должна была об этом молчать! Господин шевалье запретил ей рассказывать, кто был ее отец.

– И все это время, что вы провели с ним, – неуверенно спросила принцесса, – этот человек, господин де Лагардер?..

– Господи Боже, благородная госпожа, – перебила ее Франсуаза, чье лицо покраснело. – Нет и нет, клянусь спасением души! Я бы тоже так думала, будь я матерью, но за эти шесть лет я полюбила господина шевалье так же, а то и больше, чем оставшихся в живых членов моей семьи. Да если бы его заподозрили не вы, а кто другой… Простите меня, – извинилась она, сделав реверанс. – Я забыла, с кем разговариваю. Он святой, мадам, при нем ваша дочь была в такой же безопасности, как если бы находилась при своей матери. Сама почтительность, доброта и нежность, такая искренняя и чистая!

– Вы отлично защищаете того, кто не заслуживает обвинений, – холодно произнесла принцесса. – Но сообщите мне детали. Моя дочь жила в уединении?

– Одна, всегда одна, все время одна, поэтому она очень грустила; однако, если бы меня послушали…

– Что вы хотите сказать? – спросила Аврора де Келюс.

Франсуаза бросила взгляд на донью Крус, по-прежнему стоявшую неподвижно.

– Знаете, – сказала женщина, – цыганка, которая пела и плясала на Пласа Санта, – неподходящая компания для наследницы герцога…

Принцесса повернулась к донье Крус и заметила слезу, блеснувшую на ее длинных ресницах.

– Больше вам не в чем упрекнуть вашего господина? – спросила она.

– Упрекнуть? – воскликнула Франсуаза. – Это вовсе не упрек, к тому же девочка приходила нечасто, а я всегда за ними присматривала…

– Прекрасно, добрая женщина, – произнесла принцесса. – Благодарю вас, можете уйти. Вы и ваш внук отныне зачислены в штат моего дома.

– На колени! – приказала Франсуаза и больно толкнула Жана-Мари.

Принцесса остановила это излияние благодарности, и по ее знаку Мадлен Жиро увела старуху вместе с ее внуком. Донья Крус тоже направилась к двери.

– Куда вы, Флор? – спросила принцесса.

Донья Крус подумала, что ослышалась.

– Разве вас не так зовут? Подойдите, Флор, я хочу вас поцеловать.

И, поскольку девушка замешкалась, принцесса встала и заключила ее в объятия. Донья Крус почувствовала, что ее лицо мокрое от слез.

– Она любит вас, – прошептала счастливая мать. – Это написано здесь, на этих страницах, которые всегда будут подле моего изголовья; на эти листки бумаги она выплеснула свое сердце. Вы, милая цыганка, ее первая подруга. Вы счастливее меня, ибо видели ее ребенком. Должно быть, она была хорошенькой! Флор, расскажите мне о ней. – И, не дав ей времени ответить, принцесса продолжала: – Все, что любит она, я должна буду полюбить со всей страстью, на которую способна мать. Клянусь, так будет! Я люблю тебя, Флор, ты моя вторая дочь. А ты, ты смогла бы полюбить меня? Если бы ты знала, как я счастлива и как хотела бы, чтобы все на земле были счастливы! И этого человека, слышишь, Флор, даже этого человека, отнявшего у меня сердце моего ребенка, если она захочет, я полюблю даже его!