Организация Огненных палат восходит ко времени царствования Франциска II[97], основавшего их при парламенте с целью расследования дел о ереси. Постановления этих чрезвычайных трибуналов не подлежали обжалованию и приводились в исполнение в течение двадцати четырех часов. Наиболее знаменитой Огненной палатой стала комиссия, созданная по приказу Людовика XIV для расследования дела об отравлениях[98].

При Регентстве название сохранилось, но назначение стало другим. Многие отделы парижского парламента получили название Огненной палаты и функционировали одновременно. В эту эпоху всех лихорадило не из-за ереси и не из-за отравлений, а из-за денег. Так что при Регентстве Огненные палаты занимались расследованием финансовых махинаций. Они превратились в настоящие ревизорские службы, которым было поручено проверять и визировать отчеты агентов казначейства. После падения Лоу их даже переименовали в Визовые палаты.

Но в то же время существовала иная Огненная палата, заседания которой проходили в Большом Шатле, пока во Дворце парламента и в Консьержери шли ремонтные работы, предпринятые Ле Бланом. Этот трибунал, впервые собравшийся в 1716 году для процесса Лонгфора, вынес много знаменитых обвинительных приговоров, в числе прочих в отношении интенданта Ле Сольнуа де Сансерра, обвиненного в подделке печати. В 1717 году она состояла из пяти советников и председателя палаты. Советников звали сьеры Бертело де Лабомель, Ардуэн, Аклен де Мезон, Монтепель де Грейнас и Юссон-Бордессон, у которого был совещательный голос. Председателем был маркиз де Сегре. Созвать ее могли в любой день, даже час, по приказу короля. Ее члены не должны были покидать Париж.

Огненная палата была созвана накануне по распоряжению его королевского высочества герцога Орлеанского. В постановлении говорилось, что заседание откроется в четыре часа утра. Имя обвиняемого судьям станет известно из обвинительного заключения.

В половине пятого шевалье Анри де Лагардер предстал перед Огненной палатой в Шатле по обвинению в похищении ребенка и убийстве.

Были заслушаны свидетели: принц и принцесса де Гонзаг. Их показания настолько противоречили одно другому, что палата, привыкшая выносить приговоры по малейшей улике, объявила часовой перерыв, с целью собрать больше сведений. Было намечено заслушать новых свидетелей: де Пейроля, Кокардаса и Паспуаля.

Де Гонзаг видел, как один за другим входили советники и председатель. Требование королевского адвоката привести в суд похищенную девушку не было принято во внимание: Де Гонзаг заявил, что дочь Невера, так или иначе, будет под влиянием обвиняемого; отягчающим обстоятельством в деле явилось то, что похищена была наследница герцога и пэра!

Все было готово к тому, чтобы отправить Лагардера в Бастилию, место ночных казней. Из-за отсрочки пришлось отвести его в соседнюю с залом заседаний тюрьму, дабы он находился под рукой у судей.

Камера его располагалась на четвертом этаже Новой башни, называемой так потому, что де Жокур закончил ее реставрацию в конце царствования Людовика XIV. Она находилась на северо-западной стороне здания, и ее бойницы выходили на набережную. Камера занимала ровно половину площади, на которой стояла Большая башня, рухнувшая в 1670 году после обвала части стены. Обычно в ней держали арестованных по тайному приказу, которых затем переводили в Бастилию.

Это была довольно легкая постройка из красного кирпича, и вид ее резко контрастировал с окружающими ее мрачными башнями прежних эпох. На третьем этаже подъемным мостом она соединялась со старой стеной, образовывая навес над большим залом канцелярии. Карцеры, точнее, камеры были чистыми, а пол в них выложен плиткой, как в домах буржуа той поры. Сразу было понятно, что содержание здесь может быть только очень недолгим, и, если бы не массивные засовы на дверях, никто никогда не подумал бы, что это государственная тюрьма.

Посадив Лагардера под замок после объявления перерыва в слушаниях, надсмотрщик сообщил, что он останется в камере без права посещения. Лагардер предложил ему двадцать и даже тридцать пистолей за перо, чернила и листок бумаги.

Надзиратель взял тридцать пистолей, но ничего не дал взамен. Он лишь пообещал, что передаст деньги в канцелярию.

Оказавшись взаперти, Лагардер некоторое время оставался неподвижным, его словно раздавили тяжелые мысли. Он был жалким пленником, а у его врага были власть, явные милости главы государства, богатство и свобода.

Ночное заседание длилось два часа. Оно состоялось сразу после ужина у Гонзага. Когда Лагардер вошел в свою камеру, уже рассвело. Он прежде не раз сидел в Шатле – еще до вступления в гвардейскую легкую конницу – и хорошо знал эту тюрьму. Под его камерой должны были находиться еще две.

Он обвел взглядом жалкое помещение, в котором оказался: деревянная колода, кувшин, хлеб, набитый соломой матрас. Ему оставили шпоры. Он снял одну и острием звездочки проколол себе руку. Так у него появились чернила. Платок заменил бумагу, соломинка послужила пером. С подобными приспособлениями он писал долго и не очень разборчиво, но все-таки сумел набросать несколько слов. Опять-таки при помощи шпоры Лагардер выковырнул плитку из пола.

Он не ошибся: под его камерой было еще две.

В первой сном праведника спал еще не протрезвевший маркиз де Шаверни. Во второй Кокардас и Паспуаль, лежа на тюфяках, философствовали на тему непостоянства погоды и переменчивости фортуны. Из еды у них, еще вчера ужинавших у принца, было лишь по куску черствого хлеба. Кокардас-младший время от времени облизывал губы, вспоминая о великолепном вине, которое пил. Что же касается брата Паспуаля, ему достаточно было прикрыть глаза, чтобы увидеть вздернутый носик мадемуазель Нивель, дочери Миссисипи, горящие глаза доньи Крус, прекрасные волосы Флёри и вызывающую улыбку Сидализы. Если бы Паспуаль знал, как изображается магометанский рай, то, забыв про веру отцов, он принял бы ислам. Раб страстей, он мог дойти даже до этого. А ведь он был не лишен талантов!

А Шаверни тем временем спал.

Развалившись на соломе, в костюме, пришедшем в полнейший беспорядок, с растрепанными волосами, он метался, словно одержимый дьяволом.

– Еще глоток, горбун, – бормотал он. – И не мухлюй! Ты только притворяешься, что пьешь, прохвост! Я вижу, как вино течет по твоему жабо. Чертова сила! Разве Ориолю не достаточно одной его пухлой физиономии? Почему их две, три, пять, семь, как у Лернейской гидры! Ну-ка, горбун, пусть нам принесут два полных бочонка, мы выпьем по одному каждый, губка ты этакая! Только, ради бога, снимите сидящую на мне женщину, она тяжелая! Это моя жена? Так я должен был жениться…

Вдруг его лицо выразило недовольство.

– Это донья Крус, я ее узнал. Спрячьте меня! Я не хочу, чтобы она видела меня в таком состоянии; заберите ваши пятьдесят тысяч экю, я хочу жениться на донье Крус.

И он начинал биться, хохоча идиотским пьяным смехом. Он не слышал легкого шороха у себя над головой; чтобы его разбудить, надо было пальнуть над его ухом из пушки. Но шум был едва различимый. Потолок оказался тонким. Через несколько минут стали падать осколки камушков. Шаверни сквозь сон почувствовал это и два или три раза хлопнул себя по лицу, словно прогоняя назойливое насекомое.

– Вот проклятые мухи! – простонал он.

Новый, более крупный, кусок гипса упал ему на щеку.

– Чертова сила! – выругался он. – Проклятый горбун, ты что, уже стал кидать в меня хлебом? Я согласился пить с тобой, но не потерплю фамильярности.

В потолке, точно над его головой, появилась черная дыра, и кусок плитки упал ему точно на лоб.

– Да что вы, дети, что ли, чтобы кидаться камушками! – в ярости воскликнул маркиз. – Эй! Навай! Бери горбуна за ноги, сейчас мы искупаем его в луже…

Дыра в потолке расширилась, и голос, словно идущий с неба, произнес:

– Кто бы вы ни были, ответьте товарищу по несчастью! Вы тоже в одиночке? К вам допускают посетителей?

Шаверни все еще спал, но сон его был уже не таким крепким. Еще полдюжины кусочков гипса – и он проснется. Сквозь сон он что-то чувствовал.

– Смерть Христова! – пробормотал он, отвечая на какую-то приснившуюся ему фразу. – Такую девушку нельзя любить легкомысленно. Она не может быть сообщницей Гонзага в той гнусной комедии, что он устроил. А в павильоне мой негодяй кузен ей плел, что она знатная дама.

И Шаверни важным тоном произнес:

– Я отвечаю за ее добродетель. Она станет самой прекрасной маркизой в мире!

– Эй! – позвал сверху Лагардер. – Вы меня слышите?

Устав от бормотаний во сне, Шаверни несколько раз всхрапнул.

– Но кто-то там точно есть! – проговорил голос наверху. – Я вижу шевелящуюся тень.

Из дыры вывалилось нечто напоминающее сверток и шлепнулось на щеку Шаверни, который рывком вскочил на ноги и обеими руками схватился за лицо.

– Негодяй! – закричал он. – Пощечину! Мне!

Потом взгляд его прояснился, и он ошарашенно оглядел камеру.

– Ничего себе! – пробормотал он, протирая глаза. – Наверное, я все еще не проснулся! Конечно, я сплю!

В этот момент голос сверху раздался вновь:

– Вы получили посылку?

– Ясно! – сказал Шаверни. – Горбун где-то спрятался. Ну и шутку сыграл со мной этот мерзавец! Но что за мерзкая комната!..

Он поднял голову и, глядя вверх, что было сил закричал:

– Я вижу твою дырку, проклятый горбун! Я тебе это припомню! Скажи, чтобы мне открыли дверь.

– Я вас не слышу, – донесся голос, – вы слишком далеко от дыры. Но я вас вижу и узнаю. Господин де Шаверни, хоть вы и провели жизнь в гнусной компании, я знаю, что вы настоящий дворянин. Поэтому и помешал убить вас этой ночью.

Маленький маркиз удивленно вытаращил глаза.

– Это не совсем голос горбуна, – вслух думал он. – Но что он там сказал об убийстве? И кто смеет разговаривать со мной подобным покровительственным тоном?

– Я шевалье де Лагардер, – произнес голос в это мгновение, словно отвечая на вопрос маленького маркиза.

– А-а! – изумленно протянул он. – Вот еще один, кто может похвастаться тяготами жизни!

– Вы знаете, где находитесь? – спросил голос.

Шаверни энергично замотал головой в знак отрицания.

– В тюрьме Шатле, на третьем этаже Новой башни.

Шаверни бросился к окошку, через которое в его камеру пробивался слабый свет, и в отчаянии сжал кулаки. Голос продолжал:

– Вас арестовали сегодня утром в вашем особняке по тайному приказу.

– Выпрошенному моим дражайшим и порядочнейшим кузеном! – пробурчал маркиз. – Мне кажется, я припоминаю – проявил вчера слишком явное отвращение к некоторым гнусностям…

– Вы помните, – продолжал голос, – ваш поединок с горбуном, кто кого перепьет?

Шаверни кивнул.

– Это я играл роль горбуна, – раздалось сверху.

– Вы? – воскликнул маркиз. – Шевалье де Лагардер!

Тот не расслышал и продолжал:

– Когда вы напились до чертиков, Гонзаг приказал убить вас. Вы ему мешали. Его пугает оставшаяся в вас порядочность. Но те двое, кому он дал это поручение, на самом деле служат мне. Я им запретил убивать вас.

– Спасибо! – пробормотал Шаверни. – Все это как-то невероятно… впрочем, я верю вам…

– Я бросил вам свой платок, на котором написал кровью несколько слов. У вас есть способ переслать его госпоже принцессе де Гонзаг?

«Ни единого», – ответил жестом Шаверни.

Одновременно он поднял платок, чтобы понять, как такой легкий предмет мог нанести ему ощутимый удар. Оказывается, Лагардер завернул в него кусочек кирпича.

– Так можно череп проломить! – пробурчал Шаверни. – Должно быть, я очень крепко спал, раз даже не помню, как меня привезли сюда.

Он развязал платок, сложил и спрятал в свой карман.

– Не знаю, возможно, я ошибаюсь, – вновь зазвучал голос, – но думаю, вы не откажете мне в услуге.

Шаверни кивнул в знак согласия. Голос продолжал:

– По всей вероятности, сегодня вечером меня казнят. Так что поторопимся. Если вам некому передать мое послание, делайте как я: пробейте пол в камере и попытаем счастья этажом ниже.

– А чем вы пробили свою дырку? – спросил Шаверни.

Лагардер не расслышал, но, видимо, догадался, потому что к ногам маленького маркиза упала вся белая от гипса шпора, и он тут же взялся за работу. У него действительно было доброе сердце, и, по мере того как из головы выветривались винные пары, он начинал кипеть от ярости при мысли о том изуверском зле, которое хотел ему причинить Гонзаг.

– Если мы сегодня же не сведем счеты, – говорил он себе, – то не по моей вине!

И Шаверни лихорадочно работал, делая дырку в десять раз большую, чем требовалось, чтобы просунуть платок.

– Вы слишком шумите, маркиз, – предостерегал его Лагардер. – Осторожней, вас услышат!

Шаверни яростно пробивался через кирпичи, гипс, доски, он в кровь разодрал кожу на руках.

– Кровь Христова! – воскликнул Кокардас, находившийся этажом ниже. – Что это за танцы у нас над головой?

– Возможно, какого-нибудь несчастного душат, а он сопротивляется, – предположил брат Паспуаль, у которого с самого утра были мрачные мысли.

– Еще чего! – возразил Кокардас. – Конечно, когда тебя душат, ты имеешь полное право сопротивляться. Но думаю, что это скорее какой-нибудь местный сумасшедший, которого засадили сюда, вместо того чтобы отправить в Бисетр.

В этот момент раздался хруст, и большой кусок потолка с грохотом рухнул на пол.

Кусок упал как раз между двумя друзьями, подняв густое облако пыли.

– Поручим души наши Господу, – прошептал Паспуаль. – У нас нет шпаг, а нас, очевидно, сейчас убьют.

– Как бы не так! – отозвался гасконец. – Они бы вошли в дверь. Э-ге-ге! Я кого-то вижу!

– Эй! – позвал маленький маркиз, просунув в широкую дыру всю голову.

Кокардас и Паспуаль подняли глаза одновременно.

– Вас там двое? – спросил Шаверни.

– Как видите, господин маркиз, – отозвался Кокардас. – Но, разрази меня гром, зачем такие разрушения?

– Подложите сюда ваш тюфяк, чтобы я спрыгнул.

– Надсмотрщик, судя по его виду, не любит таких шуток, – заметил брат Паспуаль.

Но Шаверни быстро расширял дыру.

– Нечистая сила! – воскликнул Кокардас, глядя на него. – Кто же так строит тюрьмы?

– Из глины да из песка! – презрительно добавил Паспуаль.

– Тюфяк! Тюфяк! – нетерпеливо крикнул Шаверни.

Два наших храбреца не шелохнулись. Тут Шаверни пришло в голову упомянуть имя Лагардера. И на середину камеры моментально легли друг на друга два тюфяка.

– Неужели он с нами? – спросил Кокардас.

– У вас есть новости от него? – добавил Паспуаль.

Вместо ответа, Шаверни свесил в дыру ноги. Он был стройным, но бедра, зажатые осколками камней, никак не хотели пролезать. Он предпринимал невероятные усилия, чтобы проскользнуть. Видя эти дрыгающиеся ноги, Кокардас расхохотался. Всегда осторожный Паспуаль прижался ухом к двери, выходящей в коридор. А Шаверни мало-помалу продвигался.

– Иди сюда, дружок! – позвал Кокардас. – Он сейчас свалится… Тут достаточно высоко, чтобы он сломал себе ребра.

Брат Паспуаль измерил взглядом расстояние от потолка до пола.

– Достаточно высоко, – кивнул он, – чтобы он нам переломал кости, если у нас хватит глупости послужить ему матрасами.

– Ба! – отозвался Кокардас. – Да он тощенький!

– Как хочешь, но падение с высоты двенадцать – пятнадцать футов…

– Нечистая сила, красавчик! Он же от Маленького Парижанина. Давай сюда!

Паспуаль не заставил себя упрашивать. Два товарища соединили свои сильные руки над соломенными тюфяками. И в этот момент в потолке вновь что-то хрустнуло. Наши храбрецы зажмурились и помимо своей воли обнялись, когда на их протянутые руки свалился маленький маркиз. Все трое покатились по полу, жмурясь и отплевываясь в облаке известковой пыли. Маркиз первым поднялся на ноги, отряхнулся и рассмеялся.

– Вы славные ребята, – сказал он. – Не сердитесь, что при первой встрече я принял вас за висельников. Теперь нас трое, давайте выломаем дверь, нападем на тюремщиков и отберем ключи.

– Паспуаль! – позвал Кокардас.

– Кокардас! – отозвался нормандец.

– Как по-твоему, я похож на висельника?

– А я! – прошептал Паспуаль, косо глядя на незваного гостя. – Меня никогда так не оскорбляли…

– Нечистая сила! – ругнулся Кокардас. – Сведем счеты, когда будем на свободе. А пока что мне очень понравилось его предложение. Выломаем дверь, черт побери!

Паспуаль остановил их в тот самый момент, когда они уже приготовились к броску на дверь.

– Послушайте, – прошипел он, замахав руками.

Из коридора донесся звук шагов. В одно мгновение выломанные из потолка куски были убраны в угол, а на них брошены матрасы. В замке громко лязгнул ключ.

– Куда мне спрятаться? – спросил Шаверни, озираясь по сторонам.

Снаружи отодвигали засовы. Кокардас быстро сбросил с себя камзол; Паспуаль сделал то же самое. Шаверни худо-бедно спрятался под соломенными тюфяками и брошенными на пол камзолами. А два бывших учителя фехтования в одних рубашках встали друг напротив друга и стали изображать, будто сражаются воображаемыми шпагами.

– Давай, красавчик! – кричал Кокардас. – Один! Два!.. Выпад!

– Туше! – засмеялся Паспуаль. – Вот если бы нам дали шпаги, чтобы скоротать время!

Массивная дверь повернулась на петлях. Двое сонных надзирателей посторонились, пропуская кого-то в нарядном придворном платье.

– Не уходите далеко, – бросил охранникам гость, прикрывая дверь.

Это был де Пейроль во всем блеске своего роскошного костюма. Наши храбрецы узнали его с первого взгляда, но продолжили свой поединок, не обращая никакого внимания на вошедшего.

Этим утром, выйдя из павильона, милейший де Пейроль пересчитал свои сокровища. При виде всего этого в поте лица заработанного золота, этих аккуратно сложенных в шкатулку акций доверенному человеку Гонзага вдруг захотелось покинуть Париж и удалиться в спокойную провинцию, чтобы насладиться богатством. На горизонте собирались тучи, и чутье подсказывало ему: «Беги!» Но задержка на двадцать четыре часа не могла таить в себе большой опасности. Это рассуждение будет вечно губить жадных людей: ну что может изменить один день! Никто ведь не думает, что в сутках всего-навсего 1440 минут, каждая из которых в шестьдесят раз длиннее отрезка времени, необходимого, чтобы любой прохвост отдал Богу душу.

– Здравствуйте, мои храбрые друзья, – сказал Пейроль, убедившись, что дверь приоткрыта.

– Здорово, милейший! – отозвался Кокардас, нанося своему другу Паспуалю воображаемый удар. – Как дела? Мы с этим вот малым только что говорили, что, если бы нам вернули наши шпаги, мы могли бы хоть как-то скоротать время.

– Вот так! – вскрикнул нормандец, ткнув своего благородного друга указательным пальцем в солнечное сплетение.

– Как вам здесь? – насмешливым тоном поинтересовался доверенный человек принца де Гонзага.

– Неплохо! Неплохо! – ответил гасконец. – Что новенького слышно в городе?

– Ничего, насколько мне известно, мои благородные друзья. Ну так что, у вас есть сильное желание вернуть ваши шпаги?

– Понимаете, – добродушно поведал Кокардас, – когда со мной нет моей старушки, мне кажется, будто я лишился руки или ноги.

– А если, вернув вам шпаги, перед вами откроют и ворота тюрьмы?

– Клянусь головой Господней! – воскликнул Кокардас. – Вот это было бы мило! А, Паспуаль?

– И что для этого нужно сделать? – спросил его товарищ.

– Очень немногое, друзья мои, самую малость. Сказать большое спасибо человеку, которого вы всегда считали своим врагом, но который по-прежнему питает к вам слабость.

– И кто же этот замечательный человек, кровь Христова?

– Я, собственной персоной, мои старые приятели. Вы только подумайте! Мы ведь знаем друг друга больше двадцати лет?

– В день святого Михаила исполнится ровно двадцать три года, – уточнил Паспуаль. – Вечером в праздник этого архангела я за Лувром всыпал вам две дюжины ударов шпагой плашмя по поручению господина де Молеврие.

– Паспуаль! – одернул его Кокардас с суровостью в голосе. – Эти неприятные воспоминания сейчас совершенно неуместны. Лично я всегда считал, что добрейший господин де Пейроль втайне расположен к нам. Извинись перед ним, чертова сила, да поживее, негодяй!

Исполняя приказание, Паспуаль подошел к Пейролю, держа в руке свою шапочку.

В этот самый момент де Пейроль, державшийся начеку, заметил белое пятно на полу, оставшееся от упавшей побелки. Его взгляд немедленно обратился к потолоку. При виде дыры он страшно побледнел. Но не закричал, потому что Паспуаль, униженно согнувшийся и продолжающий улыбаться, уже встал между ним и дверью. Пейроль инстинктивно подался к соломенным тюфякам, чтобы ему не зашли за спину. Конечно, перед ним были два крепких парня, но ведь в коридоре ждали надсмотрщики, а сам он был вооружен шпагой. В то самое мгновение, когда он остановился, упершись спиной в стену, из-под камзола Паспуаля показалось улыбающееся лицо Шаверни.