Выпад был дерзким, но хорошо нацеленным: он попал в яблочко. Регент Франции опустил глаза под суровым взглядом Гонзага. А тот, привыкший жонглировать словами, заранее подготовил свой рассказ, так что это была отнюдь не импровизация.

– Осмелитесь ли вы утверждать, – прошептал регент, – что я изменил долгу дружбы?

– Нет, монсеньор, – ответил Гонзаг. – Принужденный защищаться, я лишь опишу вам свое поведение в сравнении с вашим. Мы здесь одни, так что вашему королевскому высочеству не придется краснеть.

Филипп Орлеанский опомнился от испытанного смятения.

– Мы давно знаем друг друга, принц, – сказал он. – Но вы далеко заходите, берегитесь!

– Вы мне отомстите, – спросил Гонзаг, глядя ему в глаза, – за проявленную мною преданность нашему брату после его смерти?

– Если вас оклеветали, – пообещал регент, – я обещаю вам правосудие.

Гонзаг надеялся вызвать больший гнев. Спокойствие герцога Орлеанского несколько удивило его и ослабило ораторский эффект, на который он сильно рассчитывал.

– Моему другу, – тем не менее продолжил он, – Филиппу Орлеанскому, который еще вчера любил меня и которого я боготворил, я бы рассказал свою историю в иных выражениях; но при нынешних отношениях с вашим королевским высочеством я ограничусь ясным и сжатым изложением. Первое, что я должен вам сказать: этот Лагардер не просто опаснейший наемный убийца – своего рода герой среди ему подобных, – но еще и умный, хитрый человек, способный годами добиваться осуществления своей честолюбивой мечты и не отступающий ни перед какими трудностями, встающими на его пути. Не могу утверждать, что он с самого начала решил жениться на наследнице Невера. Для этого ему пришлось бы ждать лет пятнадцать – шестнадцать – это слишком долго. Его первоначальный замысел заключался в том, чтобы получить за ребенка огромный выкуп. Он знал, что Невер и Келюс богаты. Я без устали преследовал его с самой ночи убийства и знаю каждый его шаг – на том факте, что девочка оказалась у него в руках, он основывал надежду разбогатеть. Именно мои усилия заставили его изменить планы. По тому, как я вел на него охоту, он быстро сообразил, что любая бесчестная сделка невозможна. Я пересек границу вскоре после него и достиг окрестностей небольшого городка Венаск в Наварре. Несмотря на наше численное превосходство, ему удалось вырваться из кольца и под вымышленным именем скрыться в центральных районах Испании. Не стану вам подробно излагать обстоятельства наших с ним встреч. Его сила, храбрость и ловкость поистине граничат с невозможным. Помимо этой раны, которую он нанес мне во рву замка Келюс, когда я защищал нашего несчастного друга…

Тут Гонзаг снял перчатку и показал шрам, оставленный шпагой Лагардера.

– Помимо этой раны, – продолжал он, – я ношу на теле еще несколько следов его ударов. Ни один мастер фехтования не может с ним тягаться. У меня на жалованье состояла целая маленькая армия, ибо моей целью было захватить его живым, чтобы он удостоверил личность своей юной и невинной пленницы. Моя армия состояла из лучших фехтовальщиков Европы: капитана Лоррэна, Жоэля де Жюгана, Штаупица, Пинто, Пепе Матадора, Сальданя и Фаэнцы. Все они мертвы…

Регент вздрогнул.

– Все они мертвы, – повторил Гонзаг. – Их убил он!

– Знаете, – прошептал Филипп Орлеанский, – он тоже утверждает, что получил от Филиппа де Невера поручение защитить его ребенка и отомстить за его смерть?

– Знаю, поскольку, как я уже говорил, он ловкий и дерзкий авантюрист. Надеюсь, герцог Орлеанский, хладнокровно выбирая одно из этих утверждений, учтет заслуги каждого?

– Так я и сделаю, – медленно произнес регент. – Продолжайте.

– Прошли годы, – вернулся к рассказу Гонзаг. – Отметьте, этот Лагардер ни разу даже не попытался отправить вдове Невера письмо или записку. Я послал в Мадрид Фаэнцу, который был ловким человеком, с тем чтобы следил за похитителем. Он вернулся и дал мне странный отчет, к которому я особо привлекаю внимание вашего королевского высочества. Лагардер, именовавшийся в Мадриде доном Луисом, обменял свою пленницу на юную девицу, купленную за деньги у цыган. Лагардер испугался меня: он чувствовал, что я следую за ним по пятам, и решил сбить меня со следа. С этого момента цыганка воспитывалась у него, тогда как подлинная наследница Неверов, похищенная цыганами, жила в их палатке. Я засомневался. Это была причина моей первой поездки в Мадрид. Я встретился с теми цыганами в ущельях горы Баладрон и удостоверился в том, что Фаэнца меня не обманул. Я увидел девочку, чьи воспоминания были в то время еще свежи. Мы приняли все меры, чтобы захватить ее и вернуть во Францию. Она радовалась, что увидит свою мать! В назначенный для похищения вечер мои люди и я ужинали в палатке их предводителя, чтобы усыпить его бдительность. Но нас предали. Эти мерзавцы владеют тайнами магии. Посреди ужина наш взгляд замутился, мы провалились в сон. Когда же мы проснулись утром, увидели, что лежим на траве в ущелье Баладрона; вокруг нас не было ни палаток, ни лагеря; лишь на углях костра еще искрились огоньки. Цыгане исчезли.

В своем рассказе Гонзаг старался все время идти рядом с правдой, поэтому называл подлинные даты, места событий и действующих лиц. Истина служила рамкой для картины его лжи. Таким образом, если бы допросили Лагардера или Аврору, их рассказы отличались бы от его версии незначительными деталями и интерпретацией. Поскольку, по словам Гонзага, Лагардер был преступником, а Аврора – самозванкой, в их интересах было искажать факты.

Регент слушал внимательно и холодно.

– Какой прекрасный шанс мы упустили, монсеньор, – вздохнул Гонзаг с той искренностью в голосе, которая делала его отличным оратором. – Если бы у нас получилось – скольких слез мы могли бы избежать, сколько несчастий предотвратили бы в настоящем! Я уж не говорю о будущем, принадлежащем только Богу! Я вернулся в Мадрид. Никаких следов цыган; Лагардер куда-то уехал; цыганка, найденная им для замены мадемуазель де Невер, воспитывалась в монастыре Воплощения. Монсеньор, в вашей воле не показывать чувства, которые вызывает у вас моя история. Вас настораживает мое умение рассказчика, столь часто восхищавшее вас в прошлом? Тем не менее я прерву сам себя, чтобы сказать вам, что ваше недоверие и даже предубеждение ничего не изменят. Истина сильнее. С того момента, как вы согласились меня выслушать, – все предопределено: у меня достаточно, даже в избытке, возможностей убедить вас. Но прежде чем продолжить изложение фактов, я хочу сделать важное замечание. Вначале Лагардер подменил ребенка, чтобы сбить меня со следа, – это очевидно. В то время он рассчитывал в удобный для себя момент вернуть наследницу Невера, чтобы использовать ее в интересах своего честолюбия. Но его планы изменились. Монсеньор поймет причину этой перемены с одного слова: он влюбился в цыганку. С этого момента наследница Неверов была обречена. Речь шла уже не о получении выкупа; его аппетит возрос: дерзкий авантюрист вознамерился посадить свою любовницу в герцогское кресло, чтобы самому стать мужем наследницы Невера.

Регент заворочался под одеялом, на его лице появилось болезненное выражение. Правдоподобие факта зависит от нрава и характера слушателя. Возможно, Филипп Орлеанский не слишком поверил в великую романтическую любовь Гонзага к жене и в совершенные им Геркулесовы подвиги во исполнение данной умирающему клятвы, но мотивы Лагардера, выражаясь вульгарно, буквально лезли в глаза и ослепили его. Окружение регента и сама его натура с отвращением отторгали трагические сюжеты, зато насыщенная интригами комедия усваивалась ими совершенно естественно. Он был поражен, поражен настолько, что не видел, с какой ловкостью Гонзаг подбросил ему этот фальшивый аргумент; поражен настолько, что не заметил – история с подменой девочек происходила при тех самых романтических обстоятельствах, которые он не воспринимал всерьез.

Реальный нюанс придал правдоподобие всей истории. Мечта авантюриста Лагардера настолько логично вытекала из этой ситуации, что отбросила отблеск вероятности на все остальное. Гонзаг прекрасно видел произведенный эффект, но он был слишком ловок, чтобы использовать свой успех немедленно. Вот уже полчаса у него было убеждение, что регент по минутам знает все, что произошло в последние два дня. И он соответствующим образом изменил свою тактику.

Считалось, что параллельно полиции, подчиненной де Машо, регент содержит еще одну – свою личную; и у Гонзага частенько мелькала мысль, что даже в рядах его свиты может оказаться стукачок, а то и несколько. Само слово «стукач» было очень модно в эпоху Регентства. Жаргонное звучание этого словечка исключило его из словаря приличных людей.

Гонзаг всегда из осторожности предполагал худшее. Он блефовал, но так, как если бы регент видел его карты насквозь.

– Монсеньор, – вновь заговорил он, – возможно, убежден, что я придаю этой детали больше внимания, чем она заслуживает. Учитывая ум и дерзость Лагардера, иначе и быть не может. Я получил доказательства еще до приезда Лагардера в Париж; с тех пор появилась масса новых, уже совершенно излишних фактов. Госпожа принцесса де Гонзаг, нередко оказывавшая мне помощь, не имела при этом никаких подозрений – она может просветить ваше королевское высочество на сей счет. Но вернемся к фактам. Путешествие Лагардера длилось два года. За это время цыганка, воспитанная монахинями, изменилась до неузнаваемости. Очевидно, после встречи с ней у Лагардера и зародился план, о котором мы только что говорили. Обстоятельства изменились. Так называемая Аврора де Невер получила дом, гувернантку и пажа, чтобы соблюсти внешние приличия. Самое любопытное, что настоящая мадемуазель де Невер и самозванка были знакомы и дружили. Не могу поверить, чтобы любовница Лагардера верила в свое знатное происхождение, однако это не исключено – он достаточно ловок, чтобы заморочить голову красивой, но наивной девушке. Точно известно одно: он встречался в Мадриде с настоящей мадемуазель де Невер, но запретил своей любовнице принимать ее, поскольку она вела себя слишком легкомысленно.

Тут Гонзаг горько засмеялся.

– Госпожа принцесса, – напомнил он, – заявила на семейном совете: «Если моя дочь хоть на мгновение забыла о чести своего рода, я скрою свое лицо под вуалью и скажу: «Невер умер окончательно!» Это ее собственные слова. Увы, монсеньор, бедная девочка подумала, что я насмехаюсь, когда впервые заговорил с ней о ее высоком происхождении; но вы согласитесь со мной – а если нет, закон вас опровергнет – не подобает матери лишать своего ребенка прав из-за пустой щепетильности. Разве Аврора де Невер просила, чтобы ее рожали втайне? Главная вина лежит на ее матери. Мать может стенать о прошлом – это ничего не меняет: ребенок имеет права, она является единственной наследницей своего покойного отца… О, монсеньор! – прервал себя в этом месте Гонзаг. – Ваше лицо изменилось, монсеньор. Оно вновь отражает доброту вашего сердца! Позвольте мне обратиться к вам с мольбой: скажите мне, чья клевета заставила вас забыть о тридцати годах нашей дружбы?

– Господин принц, – ответил герцог Орлеанский голосом, которому хотел придать суровость, но сквозь нее все равно слышны были сомнение и нежность, – я могу лишь повторить вам мои слова: оправдайтесь, и вы увидите, друг ли я вам.

– Но в чем меня обвиняют? – воскликнул Гонзаг, изобразив, будто внезапно потерял самообладание. – В преступлении двадцатилетней давности? Или во вчерашнем преступлении? Неужели Филипп Орлеанский на час, на минуту, на секунду – я хочу это знать! – допустил, что я… что моя шпага…

– Если бы я так думал… – прервал его герцог Орлеанский, нахмурив брови, и к лицу его прилила кровь.

Гонзаг схватил его руку и прижал ее к своему сердцу.

– Спасибо! – поблагодарил он со слезами на глазах. – Слышите, Филипп! Я говорю вам спасибо за то, что ваш голос не присоединился к голосам обвиняющим меня в гнусности.

Он отпрянул, словно устыдившись своей нежности.

– Да простит меня монсеньор, – пробормотал Гонзаг, вымученно улыбнувшись. – Я больше не забудусь в вашем присутствии. Мне известны выдвинутые против меня обвинения, во всяком случае, я о них догадываюсь. Борьба против Лагардера вынудила меня совершать поступки, осуждаемые людьми, но, когда меня обвинят в нарушении закона, я стану защищаться. Кроме того, факт присутствия мадемуазель де Невер в моем доме, предназначенном для развлечений… Не хочу торопиться, монсеньор, но остаток моего рассказа не долго будет занимать внимание вашего королевского высочества. Ваше королевское высочество, очевидно, помнит, с каким удивлением вы встретили мою просьбу о назначении меня послом в Мадрид. До тех пор я держался в стороне от государственной деятельности. Но я хотел вернуться в Испанию в официальном статусе, который позволил бы мне обратиться за помощью к испанской полиции. За несколько дней я нашел убежище нашей милой девочки, являющейся последней представительницей древнего рода. Лагардер окончательно бросил ее. Зачем она ему? Аврора де Невер зарабатывала себе на жизнь танцуя на площадях. Моей целью было захватить авантюриста и обеих девушек. Авантюрист и его любовница сбежали, но я привез мадемуазель де Невер.

– Ту, кого вы называете мадемуазель де Невер, – поправил регент.

– Да, монсеньор, ту, которую я называю мадемуазель де Невер.

– Этого недостаточно.

– Позвольте мне не согласиться с вами. Да, вы призывали меня говорить доказательно. Я был осторожен в своих действиях, тщательно их обдумывал. Рискую повториться, но все равно скажу: я тружусь вот уже двадцать лет! Для чего? Чтобы предъявить вам двух девушек и того проходимца. Они у нас, все трое в Париже…

– Но не вашими усилиями, – перебил его регент.

– Моими, монсеньор, исключительно моими трудами. Когда точно ваше королевское высочество получили первое письмо от этого Лагардера?

– Разве я вам говорил?.. – высокомерно начал герцог Орлеанский.

– Если ваше королевское высочество не желает мне отвечать, я скажу сам. Первое письмо от Лагардера, то, в котором он просил пропуска для беспрепятственного въезда во Францию и которое он отправил из Брюсселя, пришло в Париж в последних числах августа, а мадемуазель де Невер уже около месяца находилась в моих руках. Не относитесь ко мне с большей суровостью, чем к обычному обвиняемому, монсеньор, и оставьте мне право обратить ваше внимание на очевидный факт. Почти двадцать лет Лагардер не подавал признаков жизни. Не думаете ли вы, что должен был существовать мотив, чтобы он решил вернуться во Францию именно в это время? И не кажется ли вам, что этим мотивом было похищение настоящей дочери Невера? Если уж расставлять все точки над «i», Лагардер мог рассуждать только так и не иначе: «Если я позволю Гонзагу поселить в Лотарингском дворце наследницу покойного герцога, что станется с моими надеждами? И что мне делать с этой красоткой, которая вчера стоила миллионы, а завтра превратится в простую цыганку, такую же нищую, как я сам?..»

– Этот аргумент можно повернуть и против вас, – заметил регент.

– Можно, – подхватил Гонзаг, – допустим, что Лагардер, видя, как я собираюсь добиться признания наследницей самозванки, решил предъявить подлинную…

Регент кивнул в знак согласия.

– Все равно, монсеньор, – продолжал Гонзаг, – мы доказали, что возвращение этого Лагардера произошло в результате моих усилий. Признайте это. Я рассуждал так: Лагардер во что бы то ни стало захочет последовать за мной. Он попадет в руки правосудия, и истина восторжествует. Не я, монсеньор, дал Лагардеру возможность въехать во Францию и насмехаться над правосудием.

– Вы знали о присутствии Лагардера в Париже, когда просили у меня позволения созвать семейный совет? – спросил герцог Орлеанский.

– Да, монсеньор, – без колебаний ответил Гонзаг.

– Почему же не предупредили меня?

– Но, ваше высочество, ни с точки зрения обывательской морали, ни перед Господом, – парировал Гонзаг, – я не совершил тем самым никакого проступка. Перед законом и, следовательно, перед вами, монсеньор, я чист! Здесь нет преступления. Строго придерживающийся буквы закона судья мог бы упрекнуть меня. Мне следовало бы попросить вашего совета и помощи – я согласен, – но разве перед вами я стремился оправдаться? Я рассчитывал положить конец злосчастной вражде между мной и госпожой принцессой; я намеревался добрыми своими делами победить ее ничем не мотивированное отвращение ко мне. Клянусь вам честью! Я был уверен, что заключу мир прежде, чем хоть одна живая душа заподозрит, что была война. Вот вам объяснение моих действий и, конечно, монсеньор, я, знающий лучше кого бы то ни было вашу глубокую чувствительность, скрываемую под маской скептицизма, могу представить вам подобный довод. Но была и другая причина, возможно ребяческая, если гордость от сознания честно исполненного долга может показаться ребячеством. Я в одиночестве начал это великое и священное предприятие, в одиночку вел его половину своей жизни и в час своего триумфа не хотел делиться победой ни с кем, даже с вами, монсеньор. На семейном совете по поведению госпожи принцессы я понял, что она была предупреждена. Лагардер не стал ждать моей атаки: он выстрелил первым. Монсеньор, мне не стыдно в этом признаться: хитрость не является моим сильным местом. Я, может быть, наивен. Лагардер меня переиграл; он победил. Думаю, что не сообщу вам ничего нового, если скажу, что он скрывался среди нас под шутовской маской. Возможно, сама простота уловки способствовала ее успеху. И еще надо признать, – с презрением добавил принц де Гонзаг, – что прежняя профессия этого субъекта развила в нем качества, доступные не всем.

– Я не знаю, что у него была за профессия, – сказал регент.

– Он был акробатом, а потом стал наемным убийцей. Помните несчастного малыша, который здесь, под вашими окнами, во Дворе фонтанов, когда-то зарабатывал себе на жизнь, выделывая всякие коленца: вытаскивая руки и ноги из суставов и ставя их на место, а самое главное – превращаясь в горбуна?

– Лагардер! – прошептал принц, вспомнив. – Это было еще при жизни моего отца! Мы наблюдали за ним в это окно: малыш Лагардер!

– Почему Господь не дал вам вспомнить этого два дня назад! Но я продолжаю. Как только я догадался о его приезде в Париж, приступил к осуществлению своего плана. Я попытался захватить эту парочку самозванцев и заполучить бумаги, которые Лагардер похитил в замке Келюс. Невзирая на всю свою ловкость, Лагардер или горбун не смог помешать мне выполнить большую часть этого плана; он не сумел спастись сам, я заполучил и девицу, и бумаги.

– Где девушка? – спросил регент.

– Подле бедной обманутой матери, подле госпожи де Гонзаг.

– А бумаги? Предупреждаю, господин принц, здесь таится подлинная опасность для вас.

– Почему опасность, монсеньор? – удивился Гонзаг, самодовольно улыбаясь. – Никогда не поверю, чтобы мой товарищ, друг, брат на протяжении четверти века имел столь низкое мнение обо мне! Неужели вы подумали, что я уже подделал бумаги? Конверт с тремя печатями – они нетронуты все три – лучше всего засвидетельствует вам мою честность. Бумаги в моих руках, и я готов передать их в собственные руки вашего королевского высочества в обмен на выписанную по всем правилам расписку.

– Мы хотим получить их сегодня вечером, – объявил герцог Орлеанский.

– Пусть будет сегодня вечером, хотя я готов сделать это немедленно. Но позвольте мне договорить. Это проклятое переодевание полностью запутало дело. Я сам ввел врага в свой дом. Вы же знаете, я люблю все необычное, этот вкус привили мне вы, ваше королевское высочество, в те времена, когда мы были друзьями. Этот горбун снял у меня собачью конуру за баснословную сумму; он показался мне каким-то фантастическим существом. Лагардер ведь был королем жонглеров. Пробравшись в овчарню, волк показал зубы. Но я ничего не замечал, это один из моих вернейших слуг, господин де Пейроль, тайно предупредил госпожу де Гонзаг.

– Вы можете это доказать? – спросил регент.

– Легко, монсеньор, Пейроль вам подтвердит. Но гвардейцы и госпожа принцесса пришли слишком поздно – погибли мои бедные приятели Альбре и Жиронн. Волк загрыз их.

– Выходит, этот Лагардер дрался один против всех вас?

– Их было четверо, монсеньор, считая моего кузена, маркиза де Шаверни.

– Шаверни? – удивленно повторил регент.

– В Мадриде, – лицемерно ответил Гонзаг, – где он состоял при мне в посольстве, этот юнец познакомился с любовницей Лагардера. Должен сказать монсеньору, что сегодня утром я добился у господина д’Аржансона постановления на арест Шаверни.

– А остальные двое?

– Эти тоже арестованы. Они простые учителя фехтования, с давних пор соучастники Лагардера в его преступлениях и оргиях.

– Остается объяснить, – сказал регент, – ваше поведение перед вашими друзьями этой ночью.

Гонзаг поднял на герцога Орлеанского глаза, в которых читалось великолепно сыгранное удивление. Он на мгновение задержался с ответом, а потом с насмешливой улыбкой произнес:

– Значит, то, что мне передали, имеет под собой некоторые основания?

– Мне неизвестно, что вам передали.

– Басни, которые невозможно слушать без смеха, монсеньор. Столь безумные обвинения… Но подобает ли высокой мудрости вашего королевского высочества и моему собственному достоинству вести подобные споры…

– Я не слишком высоко ценю свою высокую мудрость, господин принц, так что давайте на мгновение забудем о ней, как и о вашем достоинстве. Прошу вас, говорите.

– Повинуюсь вашему приказу. В то время, когда прошлой ночью я находился подле вашего королевского высочества, оргия в моем доме, похоже, достигла неслыханного размаха. Участники ее взломали дверь в мои личные покои, где я спрятал обеих девушек, чтобы сегодня утром передать обеих в руки госпожи принцессы. Мне нет нужды говорить монсеньору, кто были инициаторы этой дикой выходки, мои друзья были пьяны. Между Шаверни и так называемым горбуном начался поединок, кто кого перепьет. Призом победителю становилась цыганка, которую Лагардер намеревался выдать за мадемуазель де Невер. Вернувшись, я застал мертвецки пьяного Шаверни валяющимся на полу, а торжествующего горбуна рядом с его любовницей. Был составлен брачный контракт, его подписали, в том числе поставили и мою подпись, разумеется поддельную!

Регент смотрел на Гонзага так пристально, будто хотел добраться взглядом до глубин его души. А тот вел отчаянную битву. Входя к герцогу Орлеанскому, он, возможно, ожидал встретить некоторую холодность со стороны своего покровителя и друга, но не рассчитывал на такое мучительное и долгое объяснение.

Все эти нагромождения ловко сплетенной лжи, огромное количество деталей были на три четверти импровизацией. Гонзаг не только выставлял себя героем, но заранее дискредитировал единственных трех свидетелей, способных дать показания против него: Шаверни, Кокардаса и Паспуаля.

Регент любил этого человека так нежно, как только можно любить друга, – регент видел его в своем ближайшем окружении с отрочества. Но это обстоятельство играло не в пользу Гонзага: за время долгого близкого знакомства герцог Орлеанский хорошо узнал невероятную ловкость своего друга. Так оно и было. Возможно, если бы регент слышал эти четкие и на первый взгляд такие искренние ответы из уст любого другого человека, ему бы хватило их, чтобы вынести суждение.

У него было обостренное чувство справедливости, хотя История и упрекает его в многочисленных отступлениях от нее. К счастью, в данной ситуации печальные и торжественные воспоминания всколыхнули все природное благородство его характера. Речь шла о наказании убийцы Невера, которого Филипп Орлеанский любил, как родного брата, и о том, чтобы вернуть имя, состояние и семью дочери Невера, лишенной всего этого.

Регент пытался поверить словам Гонзага. Если он подавлял в себе чувства, то лишь ради большей объективности. Он не хотел, чтобы совесть когда бы то ни было упрекнула его в несправедливом решении этого дела. Его мысль была выражена в одной фразе, сказанной в самом начале разговора: «Только оправдайтесь, и, даю слово, вы увидите, как я вас люблю!» И горе врагам оправданного Гонзага!

– Филипп, – как-то неуверенно произнес после недолгого молчания регент, – Бог мне свидетель, я был бы счастлив оставаться вашим другом! На вас могли возвести напраслину, ибо у вас много завистников…

– Я ими обязан великодушию монсеньора, – поклонился Гонзаг.

– Защитой от клеветы, – продолжал регент, – должны стать для вас ваше высокое положение и ум, который я так ценю в вас. Ответьте, пожалуйста, на мой последний вопрос. Что это за история с наследством графа Аннибала Каноццы?

Гонзаг положил свою руку на сердце.

– Монсеньор, – строго сказал он, – мой кузен Каноцца скончался в то время, когда ваше королевское высочество вместе со мной путешествовали по Италии. Поверьте мне, не стоит повторять эти гнусности, граничащие с абсурдом. Они заслуживают лишь презрения, странно слышать их из уст могущественного принца. Сегодня утром Пейроль сообщил мне: «Против вас дали показания под присягой. Его королевскому высочеству пересказали все старые обвинения, выдвигавшиеся против итальянцев, вам приписали столько злодеяний! Якобы вы Борджиа[96]. Отравленные персики, букеты цветов, куда введена смертельная аква тофана…» Монсеньор, – перебил самого себя Гонзаг, – если вам нужна защитительная речь, чтобы оправдать меня, то лучше сразу осудите меня, поскольку отвращение лишает меня дара речи. Я резюмирую мой рассказ тремя следующими фразами:

Лагардер в руках вашего правосудия; обе девушки подле принцессы; в моем распоряжении находятся страницы из регистрационной книги часовни замка Келюс. Вы – глава государства. С такими уликами вам легко установить истину, а меня утешит тщеславная мысль: «Это я, я пролил свет на эту темную историю!»

– Истина действительно будет установлена, – пообещал регент. – Я сам буду председательствовать сегодня вечером на семейном совете.

Гонзаг жадно схватил его руки.

– Я пришел просить вас об этом, – сказал он. – Благодарю вас от имени человека, которому я посвятил всю свою жизнь, монсеньор. А теперь прошу у вас прощения за то, что так долго говорил в присутствии правителя великой державы; но, что бы ни случилось, наказание мне уже определено: Филипп Орлеанский и Филипп де Гонзаг виделись сегодня в последний раз.

Регент привлек его к себе. Старая дружба не ржавеет.

– Публичное покаяние не унижает даже принцев! – воскликнул он. – В крайнем случае, Филипп, надеюсь, вам хватит извинений регента.

Гонзаг медленно покачал головой.

– Есть раны, – произнес он дрожащим голосом, – которые не излечивают никакие лекарства.

Он вдруг распрямился и взглянул на часы. Разговор продолжался долгие три четверти часа.

– Монсеньор, – заявил он холодным и твердым голосом, – сегодня утром вам уже не удастся поспать. Прихожая вашего королевского высочества полна народу. Все задаются вопросом: выйду ли я от вас с новыми почестями, или гвардейцы отправят меня в Бастилию. Я тоже спрашиваю себя об этом… И прошу ваше королевское высочество оказать мне одну милость из двух: подписать приказ о моем аресте либо оказать мне публично знак дружеского расположения, пусть лишь на сегодняшний день. Для меня это необходимо.

Филипп Орлеанский позвонил в колокольчик и приказал вошедшему лакею:

– Пусть все войдут.

В тот момент, когда придворные переступали порог, регент привлек Гонзага к себе и, поцеловав в лоб, сказал:

– До вечера, Филипп, друг мой!

Придворные выстроились в ряд и проводили выходящего принца де Гонзага поклоном до земли.