Было восемь часов утра. Маркиз де Коссе, герцог де Бриссак, поэт Ла Фар и три дамы, в одной из которых старик Ле Бреан, привратник Кур-о-Ри, как ему показалось, узнал герцогиню Беррийскую, вышли из Пале-Рояля через маленькую дверцу, которую мы не раз уже упоминали. Регент, оставшийся в своей спальне наедине с аббатом Дюбуа, готовился лечь в постель.

В Пале-Рояле поужинали поздно, как и у принца де Гонзага, – такова была мода. Но ужин в Пале-Рояле закончился веселее.

В наши дни заслуженные и серьезные писатели пытаются под различными предлогами реабилитировать память милейшего аббата Дюбуа: во-первых, говорят они, не зря же папа сделал его кардиналом. Но папа не всегда возводил в кардинальский сан тех, кого хотел. Во-вторых, потому что его другом был красноречивый и добродетельный Массийон[94]. Этот довод оказался бы убедительным, если бы было доказано, что добродетельные люди не могут питать слабостей к мерзавцам. Но с самого начала история доказывает обратное. Впрочем, если аббат Дюбуа и впрямь был святым, Господь просто обязан дать ему теплое местечко в раю, ибо никогда еще ни один человек не был оклеветан столь гнусно и единодушно.

В то утро принц был сильно пьян и еле стоял на ногах, так что лакею, раздевавшему его, приходилось туго, а Дюбуа, полупьяный (по крайней мере, так казалось – поклясться в этом мы не можем), расхваливал ему превосходство английских обычаев. Принц очень любил англичан, но сегодня слушал невнимательно и торопил камердинера.

– Иди спать, Дюбуа, дружище, – сказал он будущему кардиналу, – не жужжи мне в уши.

– Я сейчас пойду спать, – ответил аббат. – Но знаете ли вы разницу между вашей Миссисипи и Гангом? Между вашими эскадрами и их флотом? Между хижинами в вашей Луизиане и дворцами в их Бенгалии? Знаете ли вы, что ваши владения – миф, а их – богаты, как страны из «Тысячи и одной ночи». Неисчерпаемые сокровища: земля, где произрастают благовония, моря, дно которых устелено жемчугами, горы, скрывающие алмазы…

– Ты пьян, Дюбуа, мой красноречивый проповедник. Иди спать.

– Ваше королевское высочество, очевидно, утомлены? – со смехом осведомился аббат. – Поэтому я скажу вам еще одно лишь слово: изучайте Англию, укрепляйте связи с нею.

– Господи! – воскликнул принц. – Ты сделал все, что мог, чтобы отработать пенсион, который регулярно выплачивает тебе лорд Стейр. Аббат, иди спать.

Дюбуа, ворча, взял шляпу и направился к двери. В тот момент, когда он собирался выйти, дверь открылась, и слуга доложил о приходе де Машо.

– Я приму начальника полиции в полдень, – раздраженно бросил регент. – Эти люди играют с моим здоровьем – этак они убьют меня.

– У господина де Машо, – настаивал слуга, – важные сведения…

– Я их знаю, – перебил регент. – Он хочет мне сообщить, что Селламар плетет интриги, что король испанский Филипп хандрит, что Альберони хочет стать папой римским, а госпожа дю Мэн – регентшей. В полдень, а лучше в час дня! Я себя плохо чувствую.

Слуга вышел. Дюбуа вернулся на середину комнаты.

– Пока у вас будет поддержка Англии, – заявил он, – вы можете смеяться над всеми этими жалкими мелкими интригами.

– Черт бы тебя подрал, прохвост, убирайся отсюда! – вскричал регент.

Дюбуа, похоже, совсем не обиделся и вновь направился к двери, но она опять отворилась прежде, чем он успел ее открыть.

– Господин статс-секретарь Ле Блан, – объявил слуга.

– К дьяволу! – рявкнул его королевское высочество, ставя босую ногу на табурет, чтобы лечь в постель.

Слуга выскочил за дверь, но, припав губами к щели, добавил:

– У господина статс-секретаря важные сведения.

– У них у всех важные сведения, – проворчал регент Франции, кладя свою затуманенную вином голову на подушку. – Они веселятся, изображая великий страх перед Альберони или дю Мэнами. Хотят показать себя незаменимыми, а выглядят докучливыми, вот и все. В час я приму и господина Ле Блана, и господина де Машо. А лучше в два. Чувствую, я просплю до этого времени.

Слуга вышел. Филипп Орлеанский закрыл глаза.

– Аббат Дюбуа еще здесь? – спросил он своего камердинера.

– Ухожу, ухожу, – поспешил ответить Дюбуа.

– Нет, подойди сюда, аббат. Разве не странно, что у меня нет ни минуты на отдых от забот? Ни единой минуты! Они являются в тот самый момент, когда я ложусь в постель. Я умираю от этих трудов, аббат, но никому нет до этого дела.

– Не угодно ли вашему королевскому высочеству, чтобы я почитал вам? – предложил Дюбуа.

– Нет, пожалуй, не стоит. Поручаю тебе вежливо извиниться перед этими господами. Я провел всю ночь в трудах, у меня разыгралась мигрень, как и всегда, когда я пишу при свете лампы. – Он тяжело вздохнул и добавил: – Это меня убивает, да еще король позовет меня присутствовать при его пробуждении, а господин де Флёри недовольно подожмет губы, как старуха. Но даже при наличии самой доброй воли невозможно успеть все. Черт побери! Управление Францией – работа не для лентяев!

Его голова глубже провалилась в подушку. Послышалось ровное шумное дыхание. Он спал.

Аббат Дюбуа переглянулся с камердинером. Оба засмеялись.

Дюбуа вышел. Де Машо и министр Ле Блан все еще находились в прихожей.

– Его королевское высочество примет вас через три часа, – сказал аббат, – но, послушайте моего совета, приходите через четыре часа. Ужин затянулся, и его королевское высочество немного утомлен.

Появление Дюбуа прервало разговор де Машо и статс-секретаря.

– Этот наглый мерзавец, – фыркнул начальник полиции, когда Дюбуа вышел, – даже не пытается скрывать слабости своего хозяина!

– Поэтому его королевское высочество и любит подобных мерзавцев, – ответил Ле Блан. – Так вам известно, что нового в деле принца де Гонзага?

– Я знаю только то, что мне доложили мои подчиненные: младший де Жиронн и делец Альбре убиты; три человека арестованы: бывший солдат легкоконной гвардии Лагардер и два головореза, чьи имена не имеют значения; госпожа принцесса силой и именем короля проникла в павильон своего супруга; две девушки… Но вот это – загадка, разгадать которую мог бы лишь сфинкс.

– Одна из этих девушек точно наследница Невера, – высказал свое мнение статс-секретарь.

– Неизвестно. Одну нашел господин де Гонзаг, другую – этот Лагардер.

– Регент знает о ходе событий? – спросил Ле Блан.

– Вы же слышали аббата. Регент ужинал до восьми часов утра.

– Когда дело дойдет до него, принцу де Гонзагу придется туго.

Начальник полиции пожал плечами и повторил:

– Неизвестно! Одно из двух: либо господин де Гонзаг сохранил свой кредит доверия при дворе, либо потерял его.

– Однако, – перебил Ле Блан, – его королевское высочество показал себя безжалостным в деле графа де Горна.

– Речь шла о банковском кредите; улица Кенкампуа требовала примерного наказания.

– Здесь также задеты высокие интересы: вдова Невера…

– Конечно, но Гонзаг – друг регента вот уже двадцать пять лет.

– Этой ночью созвали Огненную палату[95].

– По требованию принцессы де Гонзаг, чтобы судить Лагардера.

– Думаете, его королевское высочество решил покрыть принца?

– Лично я думаю, – непочтительно перебил де Машо министра, – что не стану ничего думать до тех пор, пока не узнаю, пошатнулось положение Гонзага или нет. Все зависит от этого.

Когда он уже договаривал свою фразу, дверь в прихожую открылась, и на пороге появился принц де Гонзаг, совсем один, без свиты. Трое господ обменялись церемонными приветствиями.

– Его королевское высочество еще спит? – спросил Гонзаг.

– Нам только что отказали в аудиенции, – ответили хором Ле Блан и де Машо.

– Уверен, – поспешно добавил Гонзаг, – что приказ один для всех.

– Бреон! – позвал начальник полиции.

Слуга пришел.

– Доложите, что к его королевскому высочеству пришел принц де Гонзаг.

Гонзаг вызывающе посмотрел на де Машо, что не ускользнуло от внимания обоих государственных мужей.

– Разве на мой счет были отданы особые распоряжения? – спросил принц.

В его вопросе сквозило откровенное беспокойство.

Начальник полиции и статс-секретарь с улыбкой поклонились.

– Просто, – ответил де Машо, – если его королевское высочество не принимает министров, он, возможно, захочет отдохнуть и развеяться в обществе своего лучшего друга.

Бреон вернулся и с порога громко объявил:

– Его королевское высочество примет господина принца де Гонзага.

Сильное удивление, правда вызванное разными причинами, мгновенно отразилось на лицах троих вельмож. Гонзаг взволнованно поклонился остальным двоим и последовал за Бреоном.

– Его высочество неисправим! – недовольно ворчал Бреон. – Удовольствия всегда важнее дел.

– Из этого факта, – заметил де Машо, на губах которого играла насмешливая улыбка, – можно сделать самые различные выводы.

– Но вы не можете отрицать, что авторитет Гонзага…

– Вот-вот рухнет! – перебил его начальник полиции.

Статс-секретарь удивленно посмотрел на него.

– Если только, – добавил де Машо, – его влияние не находится в апогее.

– Объясните, друг мой, вы так сильны во всяких этих тонкостях…

– Вчера, – ответил де Машо, – регент и Гонзаг были добрыми друзьями, а Гонзаг больше часа просидел в приемной вместе с нами.

– И какой вывод вы из этого делаете?

– Избави меня боже делать выводы! Просто за все время регентства герцога Орлеанского Огненная палата занималась лишь рутиной. Она сменила карающий меч на аспидную доску и карандаш. И вот он бросает ей господина де Лагардера. Это первый шаг. До встречи, друг мой. Я вернусь сюда через три часа.

Пока Гонзаг шел по коридору, отделявшему прихожую от апартаментов регента, у него была всего одна секунда на размышления. Он хорошо ее использовал. Встреча с Машо и Ле Бланом сильно изменила намеченный им план действий. Эти господа ничего не сказали, однако, расставаясь с ними, Гонзаг знал, что над его головой собрались тучи.

Возможно, он боялся чего-то худшего. Регент протянул ему руку. Гонзаг, вместо того чтобы поднести ее к губам, как делали некоторые придворные, сжал ее в своих и сел в изголовье кровати, не спрашивая разрешения. Голова регента по-прежнему лежала на подушке, глаза были прикрыты, но Гонзаг отлично видел, что за ним внимательно наблюдают.

– Итак, Филипп, – сказал его королевское высочество добродушно-дружелюбным тоном, – вот все и раскрылось.

У Гонзага сжалось сердце, но он не подал виду.

– Ты был несчастлив, а мы ничего не знали! – продолжал регент. – Это по меньшей мере проявление недоверия.

– Это проявление робости, монсеньор, – тихо ответил Гонзаг.

– Я тебя понимаю: никто не любит выставлять на всеобщее обозрение семейные неурядицы. Принцесса, можно сказать, уязвлена…

– Монсеньор должен знать силу клеветы, – перебил его Гонзаг.

Регент приподнялся на локте и посмотрел в лицо своему самому старому другу. На его лоб, исчерченный ранними морщинами, набежало облачко.

– Ты имеешь в виду, – нахмурился он, – что люди клевещут на мою честь, на мою порядочность, на мои семейные привязанности – на все, чем человек может дорожить. Но не понимаю, почему ты, Филипп, напоминаешь мне о том, о чем мои друзья стараются умалчивать в моем присутствии.

– Монсеньор, – ответил Гонзаг, опустив голову, – прошу вас простить меня. Страдание эгоистично: я думал о себе, а не о вашем королевском высочестве.

– Я тебя прощаю, Филипп, прощаю при условии, что ты поведаешь мне о твоих страданиях.

Гонзаг покачал головой и произнес так тихо, что регент едва расслышал:

– Монсеньор, мы – вы и я – привыкли со смехом относиться к сердечным мукам. Я не имею права жаловаться, я не ангел, но есть чувства…

– Ладно, ладно, Филипп! – перебил его регент. – Ты влюблен в собственную жену, прекрасную благородную женщину! Верно, иногда, пьяные, мы посмеиваемся над этим, но ведь мы смеемся и над Богом…

– Мы не правы, монсеньор, – в свою очередь перебил его Гонзаг, чей голос дрогнул. – Ибо Господь мстит за богохульство.

– Ты так это воспринимаешь? Ты хотел мне что-то сказать?

– Очень многое, монсеньор. Этой ночью в моем павильоне произошло два убийства.

– Спорю, один убитый – шевалье Лагардер! – воскликнул Филипп Орлеанский, рывком поднимая голову с подушки. – Если ты это сделал, Филипп, то напрасно, честное слово! Ты подтвердил подозрения…

Ему расхотелось спать. Брови его, когда он посмотрел на Гонзага, были грозно сдвинуты. Тот распрямился во весь рост. На его красивом лице появилось надменное выражение.

– Подозрения! – повторил он, словно не совладав с первым порывом гнева. И добавил проникновенным тоном: – Значит, у монсеньора были подозрения на мой счет?

– В общем, да, – ответил регент после короткой паузы. – У меня были подозрения. Твое присутствие развеяло их, потому что у тебя глаза честного человека. Постарайся окончательно меня убедить. Я тебя слушаю.

– Монсеньор окажет мне милость, если сообщит, какие именно подозрения у него были в отношении меня?

– О, это давняя история… Впрочем, были и новые…

– Сначала старые, если монсеньор не против.

– Вдова Невера была богата, а ты беден; Невер был нашим братом…

– Мне не следовало жениться на вдове Невера?

Регент оперся подбородком о руку и не ответил.

– Монсеньор, – произнес Гонзаг, опустив глаза, – я вам уже говорил: мы слишком много смеялись над этими чувствами, поэтому речь о них так нелепо звучит в нашем кругу.

– Что ты хочешь сказать? Объясни.

– Я хочу сказать, что если в моей жизни был поступок, которым я горжусь, так это моя женитьба. Наш любимый Невер умер у меня на руках, вы знаете, я вам рассказывал. Вы также знаете, что я находился в замке Келюс, пытаясь победить слепое упрямство старого маркиза, ополчившегося на нашего Филиппа, который отнял у него дочь. Огненная палата, о которой я вам еще расскажу, заслушала меня в качестве свидетеля сегодня утром.

– А! – прервал его регент. – Скажи, какой приговор вынесла Огненная палата? Выходит, этот Лагардер не был убит в твоем доме?

– Если бы монсеньор позволил мне договорить…

– Продолжай, продолжай. Я ищу лишь правду, предупреждаю тебя.

Гонзаг холодно поклонился.

– Итак, – вновь начал он, – я говорю с вашим королевским высочеством не как с другом, но как с моим судьей. Лагардер не был убит в моем доме минувшей ночью; это Лагардер убил в моем доме финансиста Альбре и младшего де Жиронна.

– А-а! – удивленно протянул регент. – И как же этот Лагардер оказался в твоем доме?

– Думаю, на этот вопрос могла бы ответить госпожа принцесса, – потупился Гонзаг.

– Берегись! Она святая.

– Она ненавидит мужа, монсеньор! – произнес Гонзаг, делая ударение на каждом слове. – А я верю лишь в тех святых, которых канонизируют по приказу вашего королевского высочества.

Он заработал очко, потому что регент не только не рассердился, но даже улыбнулся.

– Ну-ну, мой бедный Филипп, – сказал он. – Возможно, я был излишне суров, но, как ты сам знаешь, произошел скандал. Ты знатный вельможа; скандалы, происходящие наверху, производят много шума, который колеблет трон. Я сижу рядом с троном и чувствую это. Ты утверждаешь, что твой брак с Авророй де Келюс был добрым поступком, так докажи это.

– Разве не является добрым поступком, – воскликнул с великолепно сыгранным пылом Гонзаг, – исполнение последней воли умирающего?

Регент застыл с разинутым ртом, уставившись на него. Повисло долгое молчание.

– Ты не посмел бы солгать мне на сей счет, – прошептал наконец Филипп Орлеанский. – Так ведь? Я тебе верю.

– Монсеньор, – с трудом выговорил Гонзаг, – вы обращаетесь со мной так, что эта встреча станет для нас последней. Люди моего происхождения не привыкли, чтобы с ними разговаривали подобным образом, хотя бы и принцы крови. Как только я очищу себя от выдвинутых против меня обвинений, я навсегда попрощаюсь с другом моей юности, оттолкнувшим меня в момент, когда я был несчастен. Поверьте, с меня довольно.

– Филипп, – прошептал регент, чей голос выдавал сильное волнение, – только оправдайтесь, и, даю слово, вы увидите, как я вас люблю!

– Значит, – осведомился Гонзаг, – меня обвиняют?

Поскольку герцог Орлеанский хранил молчание, он продолжил с тем спокойным достоинством, которое так мастерски умел изображать:

– Пусть монсеньор меня допросит, я ему отвечу.

Регент на секунду задумался, потом сказал:

– Вы присутствовали при кровавой драме, произошедшей во рву замка Келюс?

– Да, монсеньор, – ответил Гонзаг. – Рискуя жизнью, я защищал вашего и моего друга. Это был мой долг.

– Это был ваш долг. И вы приняли его последний вздох?

– Да, монсеньор, вместе с его последними словами.

– Я желаю знать, о чем он вас попросил.

– Я ничего не стану утаивать от вашего королевского высочества. Наш бедный друг сказал мне – и я повторяю его слова в точности: «Стань мужем моей жене, чтобы стать отцом моей дочери».

Голос Гонзага не дрогнул, когда он говорил эту бесстыдную ложь. Регент был погружен в свои размышления. На его умном и добром лице было выражение усталости, но опьянение исчезло.

– Вы хорошо поступили, что исполнили пожелание умирающего, – сказал он. – Это был ваш долг. Но зачем нужно было умалчивать об этом обстоятельстве в течение двадцати лет?

– Я люблю мою жену, – без колебаний ответил принц. – Я уже говорил это монсеньору.

– И как же любовь могла закрыть вам рот?

Гонзаг потупил глаза и сумел покраснеть.

– Пришлось бы обвинить отца моей жены, – прошептал он.

– А! – заметил регент. – Убийцей был маркиз де Келюс?

Гонзаг опустил голову и испустил глубокий тяжкий вздох. Филипп Орлеанский следил за ним пристальным взглядом.

– Если убийцей был маркиз де Келюс, – спросил он, – в чем вы обвиняете Лагардера?

– В том, в чем у нас в Италии обвиняют браво, продающего свой стилет, убивающий людей.

– Господин де Келюс купил шпагу этого Лагардера?

– Да, монсеньор. Но подчиненную роль он играл лишь один день. Лагардер быстро сменил ее на ведущую, которую по собственному разумению упрямо играет вот уже восемнадцать лет. Лагардер похитил дочь Авроры и бумаги, удостоверяющие ее происхождение.

– Что вы и заявили вчера на семейном совете? – прервал его регент.

– Монсеньор, – ответил Гонзаг, намеренно окрашивая горечью свою улыбку, – я благодарю Бога, позволившего мне подвергнуться этому допросу. Я считал себя выше этих вопросов, и это была моя ошибка. Победить можно лишь того врага, который заявляет о себе; опровергнуть можно лишь выдвинутое обвинение. Враг появляется, обвинение произносится вслух: тем лучше! Вы заставили меня зажечь факел правды, чтобы осветить мрак, который из почтения к жене я не решался освещать. Теперь вы заставляете меня обнажить хорошую сторону моей жизни – благородную, христианскую, полную не ждущей награды преданности. Я терпеливо платил добром за зло, монсеньор, платил на протяжении почти двадцати лет. День и ночь я вел незаметную со стороны работу, ради успеха которой часто рисковал жизнью; я растратил свое огромное состояние; заставил замолчать голос честолюбия; отдал силы и молодость, отдал частичку своей крови…

Регент нетерпеливо махнул рукой. Гонзаг продолжил:

– Вы считаете, что я хвастаюсь, не так ли? Так выслушайте мою историю, монсеньор, вы, бывший мне другом и братом, как вы были другом и братом Неверу. Слушайте внимательно, бесстрастно. Я выбираю вас в арбитры не в споре между мной и принцессой. Боже меня упаси! Я не хочу выигрывать процесс против нее. И спор идет не о выборе между мной и этим авантюристом Лагардером: я слишком уважаю себя, чтобы вставать на одни весы с ним. Но между нами двумя, монсеньор, между двумя выжившими из трех Филиппов, между вами – герцогом Орлеанским, регентом Франции, в чьих руках находится почти королевская власть, которую можно применить, чтобы отомстить за отца и защитить ребенка, – и мной, Филиппом де Гонзагом, простым дворянином, у кого для исполнения этой святой миссии были лишь сердце и шпага! Беру вас в арбитры, и, когда закончу, я спрошу вас, Филипп Орлеанский: вам или Филиппу де Гонзагу рукоплещет и улыбается, стоя у престола Господня, Филипп де Невер?