Весь предыдущий день принцесса де Гонзаг провела в своих апартаментах, но многочисленные посетители нарушали то одиночество, к которому вдова Невера привыкла за долгие годы. С утра она написала несколько писем, а поспешившие навестить ее визитеры сами принесли на них ответы. За день она приняла кардинала де Бисси, герцога де Трема, губернатора Парижа, де Машо, начальника полиции, президента де Ламуаньона и вице-канцлера Вуайе д’Аржансона. И у всех она просила помощи и содействия в противостоянии с Лагардером, этим лжедворянином, похитившим ее дочь. Всем она пересказала содержание своей беседы с этим Лагардером, который, разъярившись из-за того, что не получил вожделенной и неслыханной награды, стал оголтело ее оскорблять.

Все были возмущены поведением Лагардера. И, по правде говоря, причин для этого было предостаточно. Самые мудрые советники госпожи де Гонзаг придерживались мнения, что данное шевалье обещание явить свету мадемуазель де Невер было надувательством, но в конце концов хорошо уже то, что об этом стало теперь известно.

Несмотря на все подчеркнутое уважение, с которым собеседники высказывались о принце де Гонзаге, было очевидно, что события предыдущего дня у всех оставили неприятный осадок. Во всем происшедшем ощущалась тайна, недоговоренность, добраться до истоков которой никто не мог, но беспокойство она, несомненно, вызывала у каждого.

В любом усердии всегда можно найти изрядную долю любопытства.

Первым запах грандиозного скандала почуял кардинал де Бисси. Постепенно и у остальных проснулось обоняние. А уж взяв след, они пошли по нему со всем рвением. Все эти господа поклялись, что будут стоять на своих позициях до конца. А принцессе посоветовали в первую очередь съездить в Пале-Рояль, чтобы полностью прояснить позицию регента.

И особенно ее просили ни в коем случае не обвинять своего мужа.

В середине дня она, усевшись в портшез, отправилась во дворец регента, где ее немедленно приняли. Аудиенция, данная принцессе, необычайно затянулась по времени. Госпожа де Гонзаг, разумеется, ни в чем не изобличала своего мужа. Но регент задал ей ряд вопросов, которые он не смог прояснить в суете бала.

Вот уже два дня воспоминания о Филиппе де Невере, его лучшем друге и брате, не давали регенту спать спокойно. Вполне естественным образом затронул он события прошлых лет, заговорив об этой мрачной истории в Келюсе, которая для него так и осталась непроясненной.

Он впервые вот так беседовал наедине с вдовой друга. И хотя принцесса ни разу не обвинила ни в чем своего второго мужа, к концу беседы регент стал задумчивым и печальным.

Отметим также, что регент, дважды принявший принца де Гонзага (в этот день и на следующую ночь), не стал с ним объясняться. Для тех, кто знал Филиппа Орлеанского, этот факт сам по себе замечательный.

В душе регента зародилось недоверие.

По возвращении из Пале-Рояля принцесса де Гонзаг обнаружила, что ее дом заполнили друзья. Все те, кто советовал ей не выдвигать обвинений против мужа, теперь наперебой допытывались у нее, что регент решил в отношении принца.

Интуиция обычно предупреждала Гонзага о надвигающейся грозе, но сейчас он не догадывался, как много туч собралось над его головой. Ведь он был столь могуществен и так богат! А если, к примеру, всплыла бы кем-то рассказанная история о нынешней вечеринке, то ее так легко было бы опровергнуть. Сказочку о букете отравленных цветов просто подняли бы на смех, ибо такое соответствовало бы скорее эпохе Бренвилье[91], чем нынешним просвещенным временам. Всеобщее веселье вызвало бы трагикомическое бракосочетание горбуна, а если бы кто-нибудь вздумал утверждать, что Эзопу II, или Ионе, было поручено убить свою молодую жену, то уж тут точно все от хохота схватились бы за бока. Прямо небылица какая-то! Ведь теперь потрошат только бумажники!

Впрочем, гроза и в самом деле надвигалась – не из Пале-Рояля, а со стороны дворца самого Гонзага. Эта мучительно-долгая и печальная восемнадцатилетняя драма вынужденного брака, кажется, близилась к финалу. Что-то зашевелилось за черными занавесками алтаря, перед которым вдова Невера каждое утро возносила молитву за убитого. Этот бесконечный траур нарушил бесплотный призрак. В преступление, совершенное в салоне Гонзага, очевидно, никто бы не поверил по причине наличия целой толпы свидетелей, повязанных соучастием в нем. Но вот преступление давних дней, как бы глубоко ни сокрыли его концы, почти всегда в итоге выходит наружу, приоткрывая трухлявую крышку гроба.

Принцесса де Гонзаг на все вопросы своих именитых гостей отвечала, что регент осведомился об обстоятельствах ее замужества и о событиях, ему предшествовавших. Она добавляла, что регент обещал ей заставить этого Лагардера сказать правду и, если понадобится, даже подвергнуть его пытке. Все ухватились за этого Лагардера, ибо каждый знал или не без оснований догадывался, что тот был как-то замешан в ночной стычке, которая двадцать лет назад положила начало нескончаемой трагедии. Де Машо обещал помочь своими альгвазилами, де Трем – стражниками, президенты – дворцовыми сыщиками. Нам неизвестно, чем может в подобных ситуациях посодействовать кардинал, но и его преосвященство предложил то, что было в его силах. Так что Лагардеру оставалось лишь держать ушки на макушке.

К пяти часам вечера Мадлен Жиро поднялась в покои хозяйки, пребывавшей в этот момент в одиночестве, и вручила той записку от начальника полиции. Он сообщал принцессе, что де Лагардер был убит этой ночью при выходе из Пале-Рояля. Извещение заканчивалось словами, ставшими к этому моменту уже сакраментальными: «Не обвиняйте ни в чем вашего мужа».

Остаток вечера принцесса провела в сильном возбуждении, которое нельзя было погасить в одиночестве. Между девятью и десятью часами Мадлен Жиро вновь принесла какое-то послание. Оно было написано незнакомым почерком. Его доставили два типа с отталкивающими физиономиями, сильно смахивающие на разбойников. Один, высокого роста, держался нагло, другой, коротконогий, был с виду мягкого нрава. В записке госпоже принцессе напоминали, что двадцать четыре часа, предоставленные де Лагардеру регентом, истекают этой ночью, в четыре часа. Госпожу принцессу информировали, что де Лагардер в этот час будет находиться в павильоне ее мужа, де Гонзага.

Лагардер у Гонзага! С какой стати? Каким образом? А что же тогда означало известие о его смерти, поступившее от начальника полиции?

Принцесса приказала запрячь лошадей. Она села в карету и велела отвезти себя на улицу Паве-Сент-Антуан, в особняк Ламуаньона. Спустя час двадцать французских гвардейцев под командованием капитана и четверо полицейских чинов из Шатле, имевшие право производить аресты, разбили бивуак во дворе особняка Ламуаньона.

Мы не забыли, что праздник, затеянный принцем де Гонзагом в павильоне позади Сен-Маглуар, был устроен под предлогом бракосочетания: свадьбы маркиза де Шаверни с молодой незнакомкой, которой принц пожаловал приданое в пятьдесят тысяч экю. Жених ответил на это согласием, и нам известно, что Гонзаг не находил уважительных причин, которые, по его мнению, позволили бы невесте отказаться от брака. Поэтому вполне естественно, что принц заранее принял все меры, дабы не затягивать заключение задуманного им супружеского союза. В этих целях был приглашен самый настоящий королевский нотариус. Более того, не менее подлинный священник дожидался новобрачных в ризнице Сен-Маглуар.

Другими словами, речь ни в коем случае не шла о какой-то лжесвадьбе. Это было вполне законное бракосочетание, которое только и нужно было де Гонзагу, поскольку оно предоставляло супругу права на жену, так что ее ссылка по желанию принца могла оказаться бессрочной.

Гонзаг сказал правду. Он не любил кровопролитие. Другое дело, когда иные средства оказывались неэффективными, – кровь еще никогда не заставляла Гонзага отступать.

В какой-то момент затеянная в ту ночь авантюра сбилась с намеченного сценария. Тем хуже для Шаверни! С тех пор как на авансцену вышел горбун, задуманное Гонзагом приняло иной, куда лучший оборот. Горбун, вне всякого сомнения, был тем человеком, от которого принц мог потребовать исполнения чего только заблагорассудится. Гонзаг понял это с первого взгляда. Эзоп II был из числа тех, кто охотно заставляет человечество платить за обиды собственного убогого существования, кто таит злобу на род людской за тот крест, что Господь возложил на его плечи.

«Большинство горбунов – злые твари, – думал Гонзаг. – Они всем мстят за свое уродство. У них обычно черствое сердце и могучий ум, потому что они воспринимают себя в этом мире как одиночку на вражеской территории. Горбуны не ведают жалости. Ведь их никто не жалеет. С детства они слышат только насмешки, их души изранены и покрыты защитными мозолями».

Как выяснилось, Шаверни не подходит на ту роль, что ему уготовил принц. Маленький маркиз был неконтролируемым сумасбродом. Вино делало его чистосердечным, великодушным и храбрым. Шаверни вполне был способен полюбить свою супругу, он еще, пожалуй, на колени встанет перед ней, слюнтяй! А вот горбун – другое дело. Тот, должно быть, укусит лишь один раз, зато смертельно. Эзоп II со всех сторон казался настоящей находкой для принца.

Когда Гонзаг потребовал привести нотариуса, каждый поспешил проявить прыть. Ориоль, Альбре, Монтобер, Сидализа – все они бросились к галерее, обогнав Кокардаса и Паспуаля. Те в какой-то момент оказались в одиночестве под мраморным перистилем.

– Драгоценный ты мой, – обратился гасконец к приятелю, – вот увидишь, эта ночка закончится какой-нибудь пакостью.

– Затрещинами да тумаками, – согласился с ним Паспуаль. – Флюгер явно обещает бурю и град.

– Клянусь головой Господней! Что-то у меня руки чешутся, а у тебя?

– Еще как! Что-то давненько мы не танцевали, мой благородный друг.

Вместо того чтобы спуститься в нижние помещения, они через наружную дверь вышли в сад. От ловушки, расставленной возле дома Гонзагом, уже не осталось никаких следов. Наши два молодца-удальца прошли до грабовой аллеи, где накануне де Пейроль обнаружил трупы Сальданя и Фаэнцы. Сейчас там было пустынно.

Их поразило то, что потайная дверца, выходившая в проулок, была настежь распахнута.

Но на самой улочке никого не было. Наши храбрецы переглянулись.

– Ну и ну! Этого не мог сделать наш Парижанин, – тихо сказал Кокардас. – Ведь он со вчерашнего вечера находится наверху.

– Да разве можно предсказать, на что он способен! – ответил Паспуаль.

И тут со стороны церкви послышался какой-то неясный шум.

– Оставайся тут, – распорядился гасконец. – А я схожу посмотрю, что там такое.

Он двинулся вдоль ограды сада, в то время как Паспуаль остался на страже у потайной дверцы. В конце сада находилось кладбище Сен-Маглуар, и Кокардас заметил, что там полно гвардейцев.

– Вот так-то, приятель! – доложил он, вернувшись. – Если сегодня и придется потанцевать, то уж скрипочек точно хватит на всех!

Тем временем Ориоль со своими приятелями ворвались в комнату Гонзага, где мэтр Гриво-старший, королевский нотариус, мирно спал на софе, стоявшей подле одноногого столика, на котором виднелись остатки отличного ужина.

Нам неизвестно, почему наш век так ополчился на нотариусов. Ведь обычно это люди опрятные, здоровые, употребляющие добротную пищу, отличающиеся вежливыми манерами, не лезущие в карман за острым словцом в кругу близких и наделенные на редкость точным и метким взглядом при игре в вист. Они чинно восседают за столом, в них сохранились черты былого рыцарства, они весьма галантно держатся с пожилыми богатыми дамами и, несомненно, относятся к тем редким французам, которые умеют элегантно носить белый галстук, превосходно сочетающийся с золотой оправой очков. Однако близится время, когда всеобщее предубеждение развеется. И тогда всякий будет вынужден признать, что молодой белокурый нотариус, степенный и осанистый, с намечающейся округлостью в области живота, является одним из самых привлекательных цветков нашей цивилизации.

Мэтр Гриво-старший, королевский нотариус, он же письмоводитель и хранитель бумаг его королевского высочества и Шатле[92], помимо всего, являлся также верным слугой принца де Гонзага. Это был сорокалетний красавец-мужчина, полноватый, свежий, как огурчик, розовый, постоянно улыбающийся. На такого человека приятно было посмотреть. Ориоль схватил его за одну руку, Сидализа за другую, и оба потащили мэтра Гриво-старшего на второй этаж.

При виде нотариуса Нивель всегда испытывала умиление – ведь именно они придавали юридическую силу и законность всем дарственным записям между живыми людьми.

Мэтр Гриво-старший, войдя в помещение и оценив взглядом компанию, поклонился принцу, всем присутствующим на ужине дамам и господам, сделав это с отменным изяществом и куртуазностью. У него уже был заготовлен текст брачного контракта, однако в нем было указано имя Шаверни. Это следовало незамедлительно исправить. По предложению де Пейроля мэтр Гриво-старший уселся за маленький столик, вытащил из кармана перо, чернила, скребок и тут же принялся за дело. Гонзаг и основная часть его гостей в это время оставались близ горбуна, который развлекал их.

– Это займет много времени? – спросил Эзоп-Иона, обращаясь к нотариусу.

– Мэтр Гриво, – криво усмехнулся принц, – вы, конечно, понимаете нетерпение брачующихся?

– Мне понадобится каких-то пять минут, монсеньор, – заверил тот.

Эзоп II одной рукой теребил свое жабо, а другой с видом победителя поглаживал чудесные волосы Авроры.

– Именно столько времени требуется на то, чтобы соблазнить женщину! – провозгласил он.

– Раз есть время, – предложил Гонзаг, – давайте выпьем. За счастье новобрачных!

Вновь полетели пробки из бутылок шампанского. На этот раз веселье, казалось, вот-вот захватит салон. Беспокойство улетучилось, и все чувствовали себя в приподнятом настроении.

Донья Крус лично наполнила бокал Гонзага.

– За их счастье! – воскликнула она, дерзко чокаясь с принцем.

– За счастье молодых! – поддержали ее все стоявшие рядом, пригубляя бокалы с вином.

– Послушайте! – воодушевился Эзоп II. – А не найдется ли среди гостей поэта, который мог бы сочинить свадебную песню?

– Поэта! Нужен поэт! – закричали все.

Мэтр Гриво заложил перо за ухо.

– Я не могу делать все сразу, – ненавязчиво и деликатно произнес он. – Вот закончу составлять контракт, тогда, может, предложу вашему вниманию пару-другую куплетов.

Горбун поблагодарил его жестом, полным достоинства.

– Поэзия родом из Шатле, – сострил Навай. – Мадригалы сочинителя-нотариуса. Попробуйте-ка теперь отрицать, что наступил золотой век!

– А мы и не отрицаем! – подхватил Носе. – Сейчас фонтаны начнут извергать миндальное молоко и игристое вино.

– А на чертополохе, – добавил Шуази, – расцветут розы.

– И все потому, что письмоводители заделались рифмоплетами!

Горбун спесиво напыжился и с горделивой важностью изрек:

– И не забывайте, что демонстрировать свой поэтический талант он будет в связи с моей женитьбой! Однако, – спохватился Эзоп, – неужели мы пойдем под венец в таком виде? Фи! Невеста в утреннем домашнем платье! А я сам… Черт возьми, какой стыд! Волосы растрепаны, манжеты помялись. Где свадебное платье невесты? Тут, я слышал, вели речь о корзине с подарками, предназначенными ей, верно я говорю, сударыни?

Нивель и Сидализа тут же умчались в соседний будуар и скоро вернулись с приданым. Донья Крус взяла на себя заботы о наряде невесты.

– И поживее! – распорядилась она. – А то ночь подходит к концу! Нам же надо успеть еще устроить бал.

– А вдруг они разбудят ее на твою беду, горбун? – подмигнул Навай.

Эзоп II стоял с зеркалом в одной руке и гребнем в другой.

– Милая красавица, – обратился он к Дебуа, игнорируя вопрос повесы, – будьте любезны, причешите слегка мои локоны сзади. – И только потом он повернулся к Наваю: – Малыш, она принадлежит мне столь же полно и безоговорочно, как вы господину де Гонзагу, а скорее вашему тщеславию. Она настолько же моя, насколько вы рабы своих страстей. Господин Ориоль – своего стремления к славе, прелестница Нивель – жажды разбогатеть, а все остальные – каждый своей дурной привычки! Пленительная Флёри, пожалуйста, завяжите заново мой бант.

– Вот и все! – воскликнул в этот момент мэтр Гриво-старший. – Можно подписывать контракт.

– Вы внесли в документ имена брачующихся? – осведомился Гонзаг.

– Мне они неизвестны, – ответил нотариус.

– Как пишется твоя фамилия, дружок? – обратился принц к горбуну.

– Вы подпишите, монсеньор, – непринужденно ответил Эзоп II. – И вы, господа, расписывайтесь. Надеюсь, вы все окажете мне такую честь. А свое имя я впишу сам, ибо оно довольно необычное и даст вам основания позубоскалить.

– А действительно, как его, черт побери, зовут? – спохватился Навай.

– Ставьте подписи, господа, ставьте. А вас, монсеньор, я хотел бы попросить презентовать мне в качестве свадебного подарка ваши манжеты.

Гонзаг тотчас же снял свои кружевные нарукавники и небрежно бросил их горбуну. Затем подошел к столу, чтобы скрепить своим перстнем брачный контракт. Его приспешники принялись судачить о том, что за имя может носить этот шут.

– Не ломайте голову, – подзадорил их Эзоп, застегивая на себе манжеты Гонзага. – Все равно не угадаете. Господин де Навай, у вас такой красивый вышитый носовой платок!

Тот немедленно подарил его жениху. И все разом переключили свое внимание на то, чем бы еще дополнить одеяние горбуна – каждый вручал ему кто запонку, кто бант. А Эзоп поощрял их и любовался своим туалетом в зеркале. Тем временем гости по одному подходили к столу и подписывали контракт. Наверху значилось имя Гонзага.

– Пойдите узнайте, готова ли моя женушка! – обратился горбун к Шуази, который подвязывал ему жабо из миланских кружев.

– Невеста! Вот и невеста! – раздались в это мгновение возгласы.

Аврора появилась на пороге будуара в белоснежной фате с символическим флердоранжем[93] в волосах. Она была необыкновенно красива, но черты ее очень бледного лица сохраняли странную неподвижность, придававшую ей сходство с прекрасной статуей. Она явно еще пребывала во власти колдовских чар.

При появлении Авроры по залу прокатился шепоток восхищения. Когда же взоры гостей вновь обратились к жениху, тот в упоении захлопал в ладоши, повторяя:

– Черт меня побери! До чего же хороша моя супруга! А теперь наш черед, восхитительная моя, подписывать контракт.

Он взял ее руку у доньи Крус, которая поддерживала девушку. Присутствующие ожидали с ее стороны какого-либо проявления отвращения, но Аврора с полнейшей покорностью пошла за горбуном. Уже приблизившись к столу, где мэтр Гриво-старший следил, чтобы все присутствующие отметились в документе, Эзоп II заметил Кокардаса-младшего, который только что вошел в гостиную вместе со своим приятелем Паспуалем. Горбун подмигнул ему, одновременно молниеносным движением коснувшись своего бока. Кокардас схватил намек на лету и, преградив дорогу новобрачным, громко воскликнул:

– Клянусь головой Господней! Это ж надо: в одеянии жениха кое-чего не хватает.

– В чем дело? Чего не хватает? – посыпались со всех сторон недоуменные вопросы.

– Так чего же мне не хватает? – с обиженным видом повторил и сам горбун.

– Нечистая сила! – вновь взревел гасконец. – С каких это пор дворянин женится без шпаги?

Вся почтенная публика тут же подхватила:

– Верно! Его правда! Надо исправить этот промах. Шпагу горбуну! А то без нее он выглядит недостаточно потешно!

Навай уже приглядывался, какое оружие вручить Эзопу II, в то время как тот, жеманничая, вполголоса отнекивался:

– Я не привык к ней. Она будет мешать при ходьбе.

Среди всех этих шпаг, годившихся больше для украшения, выделялась одна – длинный и крепкий боевой клинок, принадлежавший славному господину де Пейролю, который не любил шуток. Так что Наваю пришлось обратиться к достойному де Пейролю с просьбой отдать на время оружие горбуну.

– В этом нет необходимости! Не стоит этого делать! – упрямился Эзоп II.

Но ему с шутками и прибаутками все же повесили шпагу. Кокардас и Паспуаль отлично видели, как, дотронувшись до нее, рука горбуна непроизвольно радостно вздрогнула. Но это заметили лишь они двое. А горбун, едва клинок оказался на положенном ему месте, мигом прекратил свои вялые протесты. Дело было сделано. И теперь оружие, висевшее у него на боку, ощутимо прибавляло горбуну гордости. Он напыжился и шагал со столь шутовским видом, что все покатились со смеху и бросились к нему. Эзопа II обнимали, щипали, вертели, словно куклу. Успех был потрясающий! А он снисходительно позволял делать с собой что угодно. Добравшись, наконец, до стола, он проронил:

– Ну полно вам, хватит! Вы помнете мои кружева. Не прижимайтесь так плотно к моей женушке, прошу вас, дайте же небольшую передышку, друзья мои. Надо довести до конца дело с брачным контрактом.

Мэтр Гриво-старший все так же сидел за столом, держа наготове перо для внесения записей в первые строчки документа.

– Сообщите, пожалуйста, ваши имена, фамилии, сведения о положении в обществе, о месте рождения…

Горбун слегка пнул ногой стул, на котором восседал нотариус. Тот оглянулся посмотреть, в чем дело.

– Вы уже подписали? – осведомился горбун.

– Разумеется, – опешил мэтр Гриво-старший.

– Тогда ступайте с Богом, уважаемый, – заявил горбун, оттесняя его в сторону.

И он важно уселся на его место. Все собравшиеся в зале вновь захохотали. Отныне все, что бы ни делал горбун, вызывало взрывы веселья.

– Но почему ему вздумалось самому написать свое имя? – вдруг спохватился Навай.

Между тем и Пейроль что-то тихо, но настойчиво доказывал принцу, который, однако, лишь пожимал плечами.

Главный клеврет принца усматривал в происходящем подвох. Гонзаг же со своей стороны подтрунивал над ним, говоря, что у того душа от страха ушла в пятки.

– А вот сейчас увидите почему! – ответил горбун на вопрос Навая. И добавил с резким пронзительным смешком: – То-то вы сейчас удивитесь! Смотрите же! Откройте шире глаза, а для начала глотните шампанского.

Все последовали его совету. Бокалы вновь наполнились пенящимся вином. А горбун принялся уверенно и размашисто заполнять контракт.

– К дьяволу эту шпагу! – фыркнул он, пытаясь пристроить ее так, чтобы она не мешала ему.

Новый взрыв хохота. Между тем боевое оружие все больше и больше раздражало горбуна, видимо, он никак не мог с ним совладать. Клинок, казалось, превратился для него в орудие пытки.

– Все-таки он нелепый! – стали хихикать одни.

– Он справится! – возражали другие.

Окончательно выйдя из себя, горбун выхватил шпагу из ножен и положил на стол. Кругом опять рассмеялись. Но Кокардас сжал локоть Паспуаля.

– Кровь Христова! А вот и смычок наготове!

– Теперь берегись скрипачей! – кивнул Паспуаль.

Стрелка часов приближалась к четырем.

– Подписывайте, мадемуазель, – обратился горбун к Авроре, протягивая ей перо.

Она помедлила. Он пристально посмотрел на девушку.

– Поставь свое настоящее имя, – шепнул он. – Ты ведь знаешь его!

Аврора склонилась над документом и что-то черкнула. Донья Крус, заглянув через ее плечо, охнув, отшатнулась, не скрывая удивления.

– Все? Готово? – вопрошали любопытные.

Горбун, жестом сдержав их натиск, в свою очередь взял перо и расписался.

– Теперь все! – объявил он. – Подходите и любуйтесь! Это вас основательно встряхнет.

Все устремились к столу. А горбун тем временем как бы невзначай взял шпагу.

– Внимание! – шепнул Кокардас.

– Да, пора! – решительно поддержал его Паспуаль.

Первыми подошли Гонзаг и Пейроль. Увидев, что написано в контракте, оба отпрянули.

– Что там такое? Имя! Какое он написал имя? – кричали те, кто оказались позади.

Горбун обещал всех удивить и сдержал свое слово. В одно мгновение его кривые ноги выпрямились, торс удлинился, а рука крепко сжала рукоятку шпаги.

– Нечистая сила! – пробормотал Кокардас. – Наш прохвост и не такие трюки выделывал, выступая пацаном во Дворе фонтанов в роли человека без костей!

А горбун расправил плечи и откинул назад волосы. Стройное, ладно скроенное и крепкое тело теперь венчала красивая, гордо посаженная голова с ясным и благородным лицом.

– Подойдите и прочтите!

Он с вызовом обвел изумленных гостей сверкающим взором, одновременно указывая острием шпаги на подпись в документе.

Все, проследив за клинком, уставились в контракт, и спустя мгновение толпа испуганно выдохнула написанное там имя:

– Лагардер! Лагардер!

– Да, Лагардер, – подтвердил «горбун». – Тот, кто всегда приходит на встречи, которые назначает.

В первую минуту всеобщего ошеломления Лагардер, вероятно, мог бы пробиться сквозь толпу своих врагов. Но он не шелохнулся. Одной рукой он крепко прижимал к себе трепещущую Аврору, а другой – поднял шпагу. Кокардас и Паспуаль мгновенно обнажили свои клинки и встали за его спиной. Гонзаг также выхватил свою шпагу. Все его прихлебатели последовали примеру хозяина. В целом соотношение сил было десять к одному. Донья Крус хотела было броситься между двумя противниками, но Пейроль схватил ее в охапку и оттащил в сторону.

– Господа, этого человека ни в коем случае нельзя выпустить отсюда живым, – прорычал сквозь стиснутые зубы мертвенно-бледный Гонзаг. – Вперед!

Навай, Носе, Шуази, Жиронн и другие дворяне отважно рванулись в бой. А Лагардер даже не позаботился воздвигнуть между собой и врагами преграду. Не выпуская руку Авроры, он прикрыл ее грудью, изготовившись к отражению нападения. Кокардас и Паспуаль заняли позиции справа и слева от него.

– Вот это славно, приятель! – ликовал гасконец. – А то постимся уже полгода! Отлично, разрази меня гром!

– Я здесь! – воскликнул Лагардер, нанося свой первый удар, сильный и внезапный.

Спустя несколько секунд люди Гонзага были вынуждены отступить, оставив Жиронна и Альбре лежать на поле боя в луже крови.

Лагардер и два его верных друга, целые и невредимые, застыли, словно три изваяния, ожидая следующей атаки.

– Господин де Гонзаг, – заметил Лагардер, – вы хотели сыграть пародию на свадьбу, а она получилась настоящей. Вы даже скрепили мой брачный контракт своей подписью.

– Вперед! Вперед! – в исступлении орал принц, брызгая слюной от злобы.

На этот раз он сам возглавил атаку. Часы пробили пять утра. Снаружи раздался громкий шум, во входную дверь кто-то настойчиво постучал. Одновременно прогремел голос:

– Именем короля, откройте!

Салон, где все напоминало о ночной оргии, выглядел более чем необычно. На столе все еще стояли подносы с блюдами и наполовину недопитые бутылки вина. Опрокинутые там и сям бокалы оставили на скатерти обширные алые пятна, которые смешивались с кровавыми отметинами состоявшейся стычки. В глубине гостиной, около двери в кабинет, где раньше пребывала корзина со свадебными подарками, теперь укрывался еле живой от страха мэтр Гриво-старший. Неподвижно застыла группа, состоящая из Лагардера, Авроры и двух учителей фехтования. В середине зала оказались Гонзаг и его приспешники, остановленные в момент атаки грозным окриком: «Именем короля, откройте!» Они с глубоким беспокойством уставились на входную дверь. По углам попрятались обезумевшие от ужаса женщины.

У ног растерявшихся дворян с обнаженными шпагами лежали в почерневшей кровавой луже два трупа.

Люди, стучавшие в столь ранний час в дверь принца де Гонзага, по всей видимости, не ожидали, что их требование выполнят немедленно.

Это были французские гвардейцы и полицейские из Шатле, имевшие право производить аресты, которые, как мы уже знаем, с вечера заняли позиции во дворе особняка Ламуаньона и на кладбище Сен-Маглуар. Эти меры были предприняты заранее, еще до вышеописанных событий. После трех предупредительных ударов в дверь гвардейцы, не дождавшись ответа, попросту высадили ее. В салоне прекрасно слышали, как солдаты ворвались в дом. Гонзага била дрожь. Не за ним ли явились представители правосудия?

– Господа! – наконец опомнился принц, вкладывая клинок в ножны. – Тем, кто служит королю, сопротивление не оказывают.

Пейролю же на ухо он пробурчал:

– А что будет потом, мы еще посмотрим.

Капитан гвардейцев Бодон де Буагийе показался на пороге гостиной.

– Господа! Именем короля!

Затем, холодно поприветствовав принца де Гонзага, он посторонился, освобождая проход своим солдатам и полицейским чинам.

– Сударь, что означает сие вторжение? – потребовал объяснения Гонзаг.

Буагийе взглянул на лежавшие на паркете трупы, затем на группу, состоявшую из Авроры, Лагардера и двух бравых молодцов со шпагами в руках.

– Ей-богу! – прошептал он. – Недаром утверждали, что Лагардер отменный солдат! – И капитан громко добавил, повернувшись к Гонзагу: – Принц, этой ночью я нахожусь в распоряжении принцессы, вашей супруги.

– И она… – начал было возмущаться Гонзаг, но тут же смолк.

Вдова Невера в эту секунду появилась на пороге. Она была в траурном одеянии. При виде девиц из Оперы, характерной живописи на стенах, остатков дебоша и кровавых следов драки принцесса закрыла лицо вуалью.

– Я прибыла сюда не ради вас, сударь, – проронила она, обращаясь к мужу.

Затем, направляясь к Лагардеру, произнесла:

– Господин де Лагардер, отпущенные вам двадцать четыре часа истекли. Судьи, созванные для решения вашего дела, ждут. Извольте сдать оружие.

– И эта женщина – моя мать! – пролепетала Аврора, закрывая лицо руками.

– Господа! – Теперь принцесса обращалась к гвардейцам. – Исполняйте свой долг.

Лагардер бросил шпагу к ногам Бодона де Буагийе. Гонзаг и его присные стояли молча, не шевелясь. Когда Бодон де Буагийе указал Лагардеру на дверь, шевалье, по-прежнему держа Аврору за руку, сделал шаг в направлении принцессы де Гонзаг.

– Мадам, – заявил он, – я защищал здесь вашу дочь, рискуя собственной жизнью.

– Мою дочь! – повторила дрогнувшим от волнения голосом принцесса.

– Он лжет! – выкрикнул Гонзаг.

Лагардер никак не отреагировал на нанесенное ему оскорбление.

– Я просил предоставить мне двадцать четыре часа для того, чтобы вернуть вам мадемуазель де Невер. – Его красивое лицо выражало озабоченность, придворные и солдаты, заполнившие гостиную, замерли. – Часы только что пробили четыре – истекли сутки с момента данного мною обещания. Перед вами мадемуазель де Невер.

Две холодных руки – матери и дочери – коснулись друг друга. Принцесса раскрыла объятия, и Аврора с плачем бросилась в них. Глаза Лагардера увлажнились.

– Берегите ее, сударыня, – произнес он, делая усилие, чтобы справиться со стеснением в груди. – Любите ее: теперь она принадлежит только вам!

Аврора, вырвавшись из материнских объятий, подбежала к нему. Но он нежно отстранил ее.

– Прощайте, Аврора, – тихо сказал он. – Наша любовь не имеет будущего. Сохраните этот брачный контракт, который признает вас моей супругой перед людьми – но и без него вы были ею перед Богом. Госпожа принцесса простит вам этот мезальянс с человеком, стоящим на краю могилы.

Он в последний раз поцеловал руку девушки, глубоко поклонился ее матери и направился к двери со словами:

– Отведите меня к судьям!