Лишь донья Крус и девицы не понимали, насколько чудовищная ситуация сложилась в гостиной. Мужская же часть аудитории, дворяне и финансисты, замерла от ужаса. Кокардас и Паспуаль не сводили глаз с горбуна, как собаки, сделавшие стойку.

Перед лицом удивленных и обеспокоенных женщин и испуганных мужчин, которые не имели сил порвать сковавшую их цепь Гонзага, Аврора сохраняла полное спокойствие. Ее мягкая красота говорила о смирении. Ее печаль вызывала сочувствие в самых черствых сердцах. Но в ней не было страха. Принц протянул руку к цветам, но опустил ее. Сложившееся положение застигло его врасплох. Принц приготовился к изматывающей борьбе, после которой цветы, демонстративно врученные девушке, скрепили бы соучастие в этом деле его приспешников. Но столкнувшись со столь пленительным и нежным созданием, он растерялся. В душе его всколыхнулось все, что еще оставалось от великодушия. Граф Каноцца все-таки был мужчиной.

Горбун вперил в него свой пылающий взор. Часы пробили три раза. Посреди тяжелой тишины позади Гонзага раздался чей-то голос. Там стоял отъявленный негодяй, чье сердце давно уже высохло. Де Пейроль обратился к своему хозяину:

– Завтра собирается семейный совет.

Гонзаг вздрогнул и произнес:

– Делай как знаешь.

В руках Пейроля тотчас появился букет цветов, назначение которого раскрыл сам Гонзаг. Донью Крус внезапно охватил страх, и она спросила Аврору шепотом:

– Так что ты мне говорила об этих цветах?

– Мадемуазель, – торжественно провозгласил в этот момент Пейроль, – вы свободны. У всех дам на этом празднике имеются букеты, позвольте мне предложить цветы и вам.

Все это подручный принца проделал крайне неуклюже. На его лице в эту минуту читались неприкрытые низость и подлость. Но Аврора спокойно протянула руку, чтобы взять цветы.

– Клянусь головой Господней! – воскликнул Кокардас, вытирая испарину, выступившую на лбу. – Тут какая-то дьявольская хитрость!

Пристально наблюдавшая за Пейролем цыганка инстинктивно бросилась вперед, но ее остановила чья-то рука. Пейроля резко оттолкнули, да так, что он отлетел к самой стене. Букет выпал у него из рук, и горбун хладнокровно растоптал его. Все облегченно вздохнули, словно избавились от тяжкой ноши.

– Что это значит? – вскричал Пейроль, выхватывая шпагу.

Гонзаг с подозрением уставился на горбуна.

– Никаких цветов! – отрезал тот. – Отныне я один имею право дарить цветы моей невесте. И какого черты вы все удивляетесь моему поступку, словно в комнате ударила молния! Подумаешь, какой-то увядший букет упал на пол. Я спокойно наблюдал за тем, что здесь происходит, чтобы в итоге забрать себе все лавры победителя. Так что вложите шпагу в ножны, друг мой, да побыстрее!

Последние слова были обращены к Пейролю.

– Монсеньор, – продолжал горбун, – прикажите этому Рыцарю печального образа не вносить смуту в наш праздник. Я удивляюсь вам: вы бросаете дело на полпути! Подумаешь, возникла заминка! Возобновим переговоры. Позвольте мне не отказываться от затеи столь быстро.

– Он прав! Он прав! – закричали отовсюду.

Каждый цеплялся за эту призрачную возможность отмежеваться от зла. В эту ночь в салоне Гонзага никак не удавалось разжечь подлинное веселье. Понятное дело, и сам принц был обескуражен выходкой горбуна. Она, правда, давала ему несколько минут на размышления. А это было ему необходимо.

– Конечно, я прав, разрази меня гром! Я прекрасно это знаю! – гремел Эзоп II. – Что я вам обещал? Урок любовного фехтования. А вы начали действовать без меня! И даже слова мне не дали сказать! Эта девушка мне нравится, я ее хочу и завоюю.

– В добрый час! – вырвалось у Навая. – Вот что называется искусством оратора!

– А ну-ка, посмотрим, – поддержал его толстяк Ориоль, тщательно закругляя свою фразу, – так ли ты силен в амурных турнирах, как в вакхических состязаниях.

– Итак, мы будем судьями, – объявил Носе. – Начинай баталию.

Горбун взглянул на Аврору, затем на окружавших ее людей. Девушка, обессилев от пережитых волнений, обмякла в руках доньи Крус. Кокардас подтащил ей кресло. Аврора опустилась в него.

– По внешним данным бедняга Эзоп II явно проигрывает, – прошептал Носе.

Поскольку Гонзаг оставался хмурым, никто не смеялся. Женщины были полностью заняты Авророй, за исключением Нивель, которая пробормотала:

– Сдается мне, этот человечек – настоящий Крез[90].

– Ваша светлость, – заговорил горбун, – дозвольте обратиться к вам с просьбой. Вы занимаете слишком высокое положение, чтобы испытывать желание поиграть моей судьбой. Когда человеку говорят: «Бегите!», ему не связывают ноги. Первейшее условие успеха – уединение. Где вы видели, чтобы женщина растрогалась и расчувствовалась, когда ее со всех сторон разглядывают любопытные? Будьте справедливы, признайте невозможность этого.

– Он прав! – вновь единодушно завопила аудитория.

– Весь этот зверинец ее пугает, – усмехнулся Эзоп II. – Я сам что-то смущен, ибо в любви нежность, страсть, увлечение всегда находятся где-то рядом со смешным. Ну как, скажите мне, придать опьяняющее звучание словам, когда вокруг насмехающаяся публика?

Этот человечек был по-настоящему забавен: он произносил свою речь артистично и фатовато, упираясь кулаком в бедро и поглаживая другой рукой свое жабо. Если бы в эту ночь в салоне Гонзага не веяли столь зловещие ветры, все бы от души посмеялись.

И все же некоторые улыбнулись.

– Удовлетворите его просьбу, монсеньор, – попросил Навай Гонзага.

– А в чем, собственно говоря, она заключается? – откликнулся Гонзаг, стоявший по-прежнему с рассеянным и озабоченным видом.

– Прошу оставить меня наедине с моей невестой, – ответил горбун. – Мне понадобится не более пяти минут, чтобы победить отвращение этой очаровательной девочки к моей персоне.

– Пять минут! – раздались выкрики в салоне. – Дайте ему их! В таком деле нельзя отказать, монсеньор.

Но принц молчал. Тогда горбун неожиданно подошел к нему и шепнул на ухо:

– Ваша светлость, за вами наблюдают. Вы бы наказали смертью того, кто изменил бы вам так, как вы сами сейчас себе изменяете.

– Благодарю, дружок, – спохватился принц, тут же приняв величественное выражение лица. – Я не возражаю. Думаю, к старости ты выбьешься в крупные вельможи. – Затем, обращаясь к остальным, он произнес: – Господа, я думал о вас. Этой ночью мы выиграли очень важную партию. Судя по всему, завтра наши опасения развеются. Но, входя в порт, следует быть осторожным: не посадить бы корабль на мель. Извините мою рассеянность и следуйте за мной.

И Гонзаг, изобразив улыбку, подал знак. Тотчас же расслабились и лица остальных.

– Не стоит уходить слишком далеко, – перешептывались дамы. – Хотелось бы как-нибудь подглядеть за ними.

– Пройдемте на галерею, – предложил Носе. – А дверь оставим приоткрытой.

– За работу, Иона! Поле освободилось!

– Превзойди самого себя, горбун! Мы даем тебе десять минут вместо пяти и строго следим по часам.

– Господа, – взвизгнул Ориоль, – можем держать пари.

Спорили на все и по малейшему поводу. На Эзопа II, прозванного Ионой, ставили сто к одному.

Проходя мимо Кокардаса и Паспуаля, Гонзаг бросил:

– Вы согласны за хорошие деньги вернуться в Испанию?

– Мы сделаем все, выполняя волю вашей светлости, – хором ответили оба удальца.

– Тогда не уходите далеко, – кивнул им принц, смешиваясь с толпой своих приспешников.

Кокардас и Паспуаль вовсе не горели желанием повиноваться принцу.

Когда все покинули салон, горбун повернулся к двери и заметил, что за ней виднеется тройной ряд высунувшихся голов любопытных.

– Отлично! – игриво произнес он. – Просто замечательно! Таким вот образом вы меня нисколько не стесняете. Не делайте слишком крупные ставки против меня и внимательно смотрите на часы. Однако об одной вещи я позабыл, – спохватился он, приближаясь к двери. – Где его светлость?

– Я здесь, – отозвался Гонзаг. – В чем дело?

– Есть ли у вас под рукой нотариус? – осведомился горбун с поразительной серьезностью.

Такого никто выдержать не смог. По всей галерее прокатилась волна дружного хохота.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним! – тихо обронил Эзоп II.

Гонзаг ответил ему, махнув рукой с некоторым нетерпением:

– Управляйся побыстрее, дружок, и ни о чем не беспокойся. В моей комнате дожидается королевский нотариус.

Горбун отвесил ему поклон и вернулся к двум девушкам в салоне. Донья Крус с испугом смотрела, как он подходит. Аврора по-прежнему не поднимала опущенных к полу глаз. Горбун встал на колени перед ее креслом. Гонзаг, вместо того чтобы наблюдать за спектаклем, имевшим столь очевидный успех у его приспешников, прогуливался в стороне, взяв под руку Пейроля. Они прошли в конец галереи и там остановились.

– Из Испании, – говорил Пейроль, – легко вернуться.

– В Испании мрут не хуже, чем в Париже, – усмехнулся Гонзаг и после непродолжительной паузы добавил: – Тут не получилось. Женщины сразу же догадались бы, в чем дело. Донья Крус принялась бы болтать.

– Шаверни… – заикнулся де Пейроль.

– Ну этот-то будет молчать, – перебил его Гонзаг.

Они обменялись взглядами в царившей вокруг темноте, и Пейроль не стал просить дополнительных разъяснений.

– Надо сделать так, – продолжал Гонзаг, – чтобы, выходя отсюда, она была свободной женщиной, абсолютно свободной, но только до ближайшего поворота…

Пейроль внезапно насторожился и прислушался.

– Это стража проходит, – пояснил Гонзаг.

Снаружи донесся звон оружия, но его заглушил внезапно прокатившийся по галерее ропот.

– Удивительно! Поразительно!

– Неужто на нас нашло затмение? Что за чертовщину он там ей плетет?

– Тысяча чертей! – воскликнула Нивель. – Это нетрудно угадать. Он ей пересчитывает акции, находящиеся в его распоряжении.

– Нет, вы только взгляните! – поразился Навай. – Кто тут делал ставки сто к одному?

– Никто, – отозвался Ориоль. – Я и на пятьдесят не рискнул бы. А ты согласен на двадцать пять?

– Нет уж, увольте! Глядите! Глядите же!

Горбун по-прежнему стоял на коленях перед креслом Авроры. Донья Крус хотела встать между ними, но горбун отстранил ее со словами:

– Оставьте нас.

Он произнес эту фразу очень тихо. Но тон его голоса настолько изменился, что донья Крус, как бы вопреки своей воле, отошла, сделав удивленные глаза. Вместо визгливых пронзительных звуков, обычно слетавших с этих губ, теперь звучал бархатный и ласковый голос, гармоничный и густой. И прозвучало имя Авроры. Донья Крус почувствовала, как подруга слабо вздрогнула в ее объятиях, а затем услышала ее шепот:

– Что это? Я грежу?

– Аврора! – повторил горбун, не поднимаясь с колен.

Девушка закрыла лицо руками. Крупные слезы скатывались между пальцами, охваченными дрожью. Те, кто подглядывал за доньей Крус через приоткрытую дверь, подумали, что здесь не обошлось без колдовства, – донья Крус стояла прямо, откинув голову назад, безвольно раскрыв рот и уставившись куда-то неподвижными глазами.

– О небо! – воскликнул Навай. – Это настоящее чудо!

– Тихо! Смотрите! На ту, другую, похоже, тоже действуют его чары.

– У горбуна явно какой-то талисман, он околдовывает ее!

И лишь Нивель не сомневалась в природе его чар. Эта красавица, непоколебимая в своих убеждениях, верила лишь в сверхъественные силы «голубеньких» акций.

То, что говорили за дверью, отчасти было правдой. Аврора невольно поддалась влиянию голоса, назвавшего ее по имени.

– Это сон! Мне чудится! – лепетала она сквозь рыдания. – Нет, это ужасно, я ничего больше не понимаю!

– Аврора! – в третий раз повторил горбун.

А поскольку донья Крус уже собиралась открыть рот, чтобы закричать, он повелительным жестом приказал ей молчать.

– Не поворачивайте голову! – продолжал он нежно, обращаясь к мадемуазель де Невер. – Мы на самом краю пропасти. Достаточно одного движения, жеста – и все будет потеряно.

Донья Крус была вынуждена присесть рядом с Авророй. У нее подкашивались ноги.

– Я бы охотно дал двадцать луидоров, только бы узнать, что он там им поет! – волновался Навай.

– Ей-богу! – не удержался Ориоль. – Я начинаю верить… А ведь он не давал ей выпить никакого зелья!

– Сто пистолей в пользу горбуна! – предложил Носе.

А горбун тем временем продолжал:

– Это не сон, Аврора, и сердце вас не обманывает. Это действительно я.

– Вы! – прошептала девушка. – Я не решаюсь открыть глаза. Флор, сестра моя, взгляни!

Донья Крус поцеловала ее в лоб, чтобы было удобнее незаметно шепнуть:

– Да, это он!

Аврора слегка раздвинула пальцы, которыми прикрывала глаза, и посмотрела на горбуна. Ее сердце испуганным зайцем затрепетало в груди, но она удержалась от крика и осталась сидеть неподвижно.

– Эти люди, не верящие в небесную благодать, – пояснил горбун, бросив быстрый взгляд на дверь, – верят в ад. Их легко обмануть, если надеть маску зла. Повинуйтесь, Аврора, любимая моя, не вашему сердцу, а диковинным чарам, наведенным, как они считают, самим дьяволом. Ведите себя так, словно вы околдованы рукой, заклинающей вас…

И он сделал несколько пассов перед лицом Авроры, которая послушно склонилась к нему.

– Она не может перед ним устоять! – воскликнул изумленный Навай.

– Сдается! Она сдается! – подхватили гости.

А толстяк Ориоль, запыхавшись, подскочил к балюстраде.

– Монсеньор, вы пропускаете самое интересное! – воскликнул он. – Забери меня дьявол, если это не стоит того, чтобы увидеть собственными глазами.

Гонзаг дал увлечь себя к двери.

– Тихо! Тихо! Не спугнуть бы их! – раздалось в толпе в тот момент, когда принц приблизился.

Ему уступили место. Гонзаг застыл в изумлении. А горбун продолжал делать пассы. Аврора, словно завороженная, находящаяся под каким-то магическим влиянием, все ближе и ближе склонялась к нему. Горбун был прав. Очень часто те, кто не верит в Бога, преклоняются перед всякого рода шарлатанством, поступающим главным образом из Италии: приворотными зельями, колдовством, оккультными науками, магией. Гонзаг, человек большого ума, и тот пробормотал:

– Этот малый – колдун!

Стоящий рядом с ним Паспуаль демонстративно перекрестился, а Кокардас проворчал:

– Вот прохвост, какие-то трюки тут срабатывают! Нечистая сила! Видно же невооруженным глазом…

– Дай мне руку, – тихо шептал тем временем горбун Авроре. – Но медленно-медленно, как будто какая-то неодолимая сила заставляет тебя так поступать вопреки твоему желанию.

Рука Авроры оторвалась от лица и безвольно опустилась. Если бы при этом люди с галереи могли увидеть озарившую ее нежную улыбку! Но они заметили лишь, как взволнованно колышется грудь девушки, как откинулась ее прелестная головка. Все они теперь смотрели на горбуна с каким-то суеверным ужасом.

– Клянусь головой Господней! – воскликнул Кокардас. – Она же дает ему руку, эта милашка.

И все подхватили с неподдельным глубоким удивлением:

– Он делает с ней что хочет! Ну и демон!

– Нечистая сила! – добавил Кокардас, подмигнув Паспуалю. – Такие штучки надо видеть собственными глазами, чтобы поверить в них.

– А когда я их вижу, – скептически заметил де Пейроль, стоявший позади Гонзага, – то все равно не верю.

– Но, черт побери! – посыпались со всех сторон протесты. – Нельзя же отрицать очевидные вещи!

Пейроль в ответ лишь раздраженно мотнул головой.

– Главное, ничего не упустить из виду, – совсем тихо говорил горбун, у которого, видимо, были причины рассчитывать на пособничество доньи Крус. – Там стоит Гонзаг, а с ним и его пособник, окаянная душа. Надо обмануть их обоих. Когда твоя рука, Аврора, коснется моей, тебе следует вздрогнуть и посмотреть вокруг себя безумным взглядом. Поняла?

– Я играла подобную сцену в «Красавице и чудовище» в Опере, – пожала плечами Нивель. – И выглядела даже более изумленной, чем эта малышка, не так ли, Ориоль?

– Вы, как всегда, были бесподобны, – тут же ответил ей толстяк делец. – Но какой шок испытала бедная девочка, когда их руки соприкоснулись!

– Это доказывает, что между ними существует антипатия, и здесь действует дьявольская сила принуждения, – важно заметил Таранн.

Барон де Батц, не новичок в таких делах, подтвердил:

– Андибатия! Тьявольская зила, шорт восьми!

– А теперь, – приказывал Авроре горбун, – повернись ко мне всем телом, но не спеши, помедленнее.

Он встал и сделал вид, что устремил на нее гипнотической силы взор.

– Поднимись, – шептал он, – как будто ты лунатик. Хорошо! Посмотри на меня, сделай шаг навстречу и упади в мои объятия.

Аврора покорно выполнила его указания. Донья Крус стояла неподвижно, словно статуя.

В этот момент дверь распахнулась настежь, раздался гром аплодисментов.

Очаровательная головка Авроры покоилась на груди Эзопа II, прозванного Ионой.

– Ровно пять минут! – воскликнул Навай, показывая на часы.

– Не превратил ли он очаровательную невесту в соляной столп? – спросил Носе.

Толпа страшно возбужденных зрителей ворвалась в салон. И сразу послышался скрипучий смешок горбуна, обращенный к Гонзагу:

– Монсеньор, это оказалось не столь уж трудным делом.

– Монсеньор, – настойчиво теребил принца Пейроль, подозрительно глядевший на Эзопа, – во всем этом есть нечто непонятное. Этот прохвост, должно быть, ловкий шарлатан. Не доверяйте ему.

– А не боишься ли ты, что он заколдует тебя? – рассмеялся Гонзаг.

Потом, повернувшись к горбуну, принц сказал:

– Браво, дружок! Поделишься рецептом?

– Он продается, монсеньор, – нашелся Иона.

– И эти чары продержатся до свадьбы?

– Непременно, и даже после нее.

– Эй, горбун, за сколько продашь свой талисман? – выкрикнул Ориоль.

– Почти задаром. Но чтобы им воспользоваться, следует приобрести еще кое-какой товар, а он стоит дорого.

– И что это за товар? – упорствовал толстый финансист.

– Ум, – ответил Эзоп II. – И поспешите на рынок, мой дворянин.

Ориоль тут же стушевался. Кругом зааплодировали. Шуази, Носе, Навай окружили донью Крус и жадно допытывались у нее:

– Что он ей сказал? Он разговаривал по-латыни? У него в руках была какая-нибудь склянка?

– Он говорил на древнееврейском, – отчеканила еще не совсем пришедшая в себя цыганка.

– И эта несчастная девушка его понимала?

– Свободно. Он сунул руку в карман и вытащил оттуда что-то напоминавшее… ах, что же это было?

– Усыпанный звездами перстень?

– Скорее пачка акций! – поправила Нивель.

– Это было похоже на носовой платок, – продолжала вспоминать цыганка, поворачиваясь к любопытным спиной.

– Черт возьми! Ты становишься ценным для меня человеком, дружок, – промолвил Гонзаг, кладя руку горбуну на плечо. – Я восхищен тобой!

– Неплохо для новичка, не так ли, монсеньор? – ответил Эзоп II, смиренно улыбаясь. – Но попросите этих господ чуть отодвинуться. Подальше, пожалуйста, подальше! И пусть никто не пытается ее разбудить. Мне это нелегко досталось. Так где же нотариус?

– Пусть позовут королевского нотариуса! – распорядился де Гонзаг.