При Луи-Филиппе на улице Фоли-Мерикур в Париже все еще продолжали существовать образчики этакой вычурной архитектуры малых форм первых лет Регентства. В ней причудливо сочеталось немного фантазии, чуточку греческого стиля и малость китайского. Конечно, издавались королевские указы, направленные на то, чтобы дома строили в каком-то одном из четырех эллинских стилей, но в целом ансамбль скорее напоминал скопище зданий беседочного типа, весьма далекое от изящества Парфенона. Это были бонбоньерки[83] в подлинном смысле этого слова. В «Фидель Берже» до сих пор продолжают изготавливать еще немало таких выдержанных в турецком или сиамском духе коробочек, в большинстве своем шестиугольных, и их столь удачно найденная форма доставляет радость покупателям, обладающим изысканным вкусом.

Павильон Гонзага напоминал такую беседку, переделанную в храм. Напудренная Венера XVIII века избрала бы его местом своего обожествления. Там имелся небольшой белый перистиль, окаймленный двумя изящными и тоже белыми галереями, коринфские колонны которых поддерживали второй этаж, спрятавшийся за террасой. Третий этаж неожиданно выпирал из прямоугольных пропорций здания, поднимаясь шестигранным бельведером, и все это венчалось крышей в виде конусообразной «шляпы». По мнению тогдашних знатоков, это было смелым архитектурным решением.

Владельцы ряда богатых вилл, разбросанных вокруг Парижа, полагают, будто они изобрели стиль «макарон»[84]. Они заблуждаются: китайская «шляпа» и бельведеры появились еще в детские годы Людовика XV. Вот только золото, щедро применявшееся в тогдашних эксцентричных постройках, придавало им столь шикарный вид, которого наши, пусть и роскошные, виллы в силу теперешнего принципа разумной экономии иметь просто не могут.

Люди со строгим вкусом вполне могли порицать внешний вид этих клеток для прекрасных пташек, но они, тем не менее, выглядели прелестно, кокетливо и элегантно. Ну а что касается интерьера, то все знают, какие баснословные деньги способен вбухать в свой домик какой-нибудь важный вельможа.

Принц де Гонзаг был богаче полудюжины таких вельмож, и, конечно, не мог не поддаться этой тяге к роскоши. Он любил ее до безумия. То был громадный шестиугольный салон, стены которого поддерживали бельведер. Четыре двери отворялись в четыре комнаты или будуара, которые имели бы форму трапеций, если бы не было специальных исправляющих их форму ухищрений. Еще две двери выходили на открытые, полные живых цветов террасы.

Мы боимся, что выразились недостаточно ясно. Такая архитектура была тонким изыском, и Париж времен Регентства имел не более трех-четырех подобных строений. Чтобы нас лучше поняли, мы просим читателя представить себе второй этаж, который являлся бы партером, и выгородить в нем, не заботясь об отдельных бесполезных кусках, центральное шестиугольное помещение с примыкающими к нему четырьмя прямоугольной формы будуарами, расположенными словно крылья ветряной мельницы, и еще двумя главными проходами, выводящими на террасы. Выгородки либо пустующие, либо обставленные как кабинеты, образовывали внутренний партер, сообщавшийся с двумя террасами и позволявший по желанию пропускать в здание свет и воздух. Герцог Д’Антен лично набросал чертежи этого изящного Андреевского креста, чтобы использовать у себя это новое чудачество, которых в его владении Миромениль было уже немало.

Потолок и фризы в салоне – его следовало бы называть «Причудой Гонзага» – были расписаны Ванлоо-старшим и сыном его Жаном-Батистом, стоявшими тогда во главе французской школы живописи. Два молодых художника, одному из которых, Карлу Ванлоо, младшему брату Жана-Батиста, было всего пятнадцать лет, расписали панно. Последний, воспитанник престарелого мэтра Лемуана, прославился сразу – столько очарования и сладострастной непринужденности он вложил в две свои картины: «Сети Вулкана» и «Рождение Венеры». Четыре будуара украшали копии Албани и Приматиче, выполненные кистью Луи Ванлоо-отца.

Все это было сделано в полном смысле слова по-королевски. На двух террасах возвышались античные скульптуры из белого мрамора – других просто не пожелали. Лестница, тоже из мрамора, считалась шедевром Оппенора[85].

Дело шло к восьми часам вечера. Обещанный ужин был в полном разгаре. Салон заливали потоки света, вокруг было море цветов. Стол был заставлен яствами, и некоторый беспорядок в размещении блюд говорил о том, что гости уже давно приступили к трапезе. Все это были знакомые нам повесы из свиты принца, среди которых слишком захмелевшим казался лишь Шаверни. Прислуга всего лишь второй раз сменила куверты, а он уже почти не владел собой. Шуази, Монтобер, Навай, Таранн и Альбре выглядели получше: держались прямо, вполне отдавая себе отчет в необходимости воздерживаться от глупостей, которые могли бы сорваться с их уст. Чопорный барон де Батц молчал и, по-видимому, пил только воду.

Конечно, здесь присутствовали и дамы, главным образом танцовщицы из Оперы. Главной гостьей, разумеется, была мадемуазель Флёри, к которой де Гонзаг питал слабость, рядом сидела мадемуазель Нивель, дочь Миссисипи, далее – пышнотелая, вся округлая Сидализа, которая, словно губка, впитывала в себя все мадригалы и остроумные реплики за столом, чтобы потом, когда ее об этом попросят, неузнаваемо исказить их до глупости; за ней следовали мадемуазель Дебуа, Дорбиньи и пять-шесть девиц, решительных противниц какой-либо стеснительности и предрассудков. Все они были прелестны, молоды, веселы, держали себя раскованно, были всегда готовы заразительно рассмеяться даже тогда, когда им хотелось плакать. Такова уж была их роль, для этого их и приглашали.

Печальная танцовщица – это нечто такое, от чего надо поскорее избавиться.

Некоторые, пожалуй, сочли бы, что для этих удручающе бесправных, часто унижаемых существ, трепыхающихся в розовой дымке, словно караси на сковородке, самая большая кара – не иметь права расплакаться.

Гонзаг отсутствовал. Его вызвали в Пале-Рояль. Помимо кресла принца, пустовали еще три стула. Один занимала донья Крус, скрывшаяся в тот миг, когда удалился Гонзаг. Однако она успела очаровать всех, кто сидел рядом с ней, так что невольно помешала разговорам достичь тех отвлеченных высот, которые, как говорят, были типичными для оргий времен Регентства.

Никто в точности не знал, принудил ли Гонзаг донью Крус явиться на ужин, или же эта очаровательная сумасбродка сама настояла на приглашении. Неоспоримым было лишь то, что она выглядела восхитительно, и буквально все были от нее без ума, за исключением толстяка Ориоля, верного раба мадемуазель Нивель.

Незанятым оставалось еще одно место. А третье было закреплено за горбуном Эзопом II, прозванным Ионой, которого Шаверни только что победил в необычной дуэли: они на спор пили шампанское.

В момент, когда мы начинаем описывать происходившее на ужине, Шаверни, явно злоупотребивший правами победителя, наваливал в кучу плащи, пальто и длинные женские накидки, погребая под ними несчастного горбуна, сидевшего в громадном кресле. Горбун был мертвецки пьян и не мог протестовать. Он полностью скрылся под ворохом одежды, и одному Господу было ведомо, не грозило ли ему задохнуться в этой мягкой берлоге.

Впрочем, поделом ему! Горбун совершенно не сдержал своих обещаний забавлять публику, наоборот, он отмалчивался, выглядел угрюмым, обеспокоенным и встревоженным.

О чем мог размышлять этот ходячий пюпитр? Долой горбуна! И вообще, он в последний раз присутствовал на подобном празднестве!

Единственный вопрос, который гости не раз задавали сами себе, прежде чем напились: почему на ужине присутствовала донья Крус? Гонзаг слыл человеком, который ничего не делает бездумно, просто так. До сего времени он прятал эту донью Крус столь тщательно, как если бы выступал в роли ее испанского опекуна. А теперь привел ее на ужин с дюжиной бесшабашных бездельников, и это выглядело по меньшей мере странно.

Шаверни спросил, не она ли его невеста, и Гонзаг отрицательно покачал головой. Маркиз настойчиво допытывался, где же его нареченная, но ему ответили: «Терпение!» Что задумал принц, пригласивший на эту вечеринку девушку, которую он стремится представить двору под именем мадемуазель де Невер? Это была его тайна. Гонзаг раскрывал ровно столько, сколько считал нужным, не более и не менее.

Пили за столом добросовестно. Дамы вовсю веселились, за исключением Нивель, которая с чего-то вдруг впала в меланхолию. Сидализа и Дебуа распевали фривольные куплеты. Флёри, рискуя сорвать голос, требовала позвать скрипачей. Ориоль, кругленький, как колобок, бахвалился своими победами на любовном поприще, но никто не хотел ему верить. Остальные пили, хохотали, кричали, пели. Вино было изысканным, еда отменная; никто уж и не вспоминал о тех угрозах, которые витали над этим Валтасаровым пиром[86].

Лишь де Пейроль сохранял постную мину. Общее веселье, не важно, искреннее или вымученное, его не заражало.

– Неужто не найдется ни одной доброй души, которая заставит замолчать господина Ориоля? – печально взмолилась красавица Нивель.

Из десяти женщин легкого поведения по меньшей мере пять развлекаются таким вот образом.

– Помолчи, Ориоль! – потребовал кто-то.

– Я разговариваю даже тише, чем Шаверни, – огрызнулся толстяк откупщик. – Нивель просто ревнует, я больше не стану ей рассказывать о своих шалостях.

– Простофиля! – прошептала красотка, наслаждаясь шампанским.

– Сколько он тебе дал? – спросила Сидализа у Флёри.

– Три, милочка.

– Голубых?

– Две голубых и одну беленькую.

– И ты с ним еще встретишься?

– Ни за что на свете! У него же их больше нет.

– Девушки, – воскликнула Дебуа, – я хочу разоблачить перед вами малыша Майи. Он, видите ли, желает, чтобы его любили ради него самого.

– Какой ужас! – единодушно возмутилась женская часть гостей.

Перед лицом столь кощунственного притязания они сейчас охотно повторили бы любимое присловье барона де Барбаншуа: «До чего мы докатились? И куда идем?»

Тем временем Шаверни перестал издеваться над горбуном и вернулся на свое место.

– Если этот прохвост Эзоп проснется, – пробубнил он, – я его утоплю.

Его тяжелый от алкоголя взгляд обежал зал.

– Я не вижу больше нашего божества с Олимпа! – воскликнул он. – Мне необходимо ее присутствие, чтобы изложить вам свою позицию.

– О небо! Да какие тут к чертям объяснения! – вздохнула Сидализа.

– Но мне нужно это сделать! – упрямо твердил Шаверни, пьяно покачиваясь в кресле. – Это дело весьма деликатное. Пятьдесят тысяч экю – это настоящее состояние! Если бы я не был влюблен…

– Это в кого же? – перебил его Навай. – Ты же не знаком с собственной невестой.

– В этом и заключается ошибка! Я хочу объяснить свою позицию…

– Нет, нет! Уволь! – хором закричали присутствующие.

– А какая замечательная блондиночка, – рассказывал Ориоль клевавшему носом Шуази, – какая киска бегала за мной – ну никак не мог от нее отделаться. Понимаете, я так боялся, что Нивель увидит нас вместе. В сущности, если бы вы знали, до чего ревнива эта Нивель, как тигрица бросается. В общем…

– Ага, – возвысил голос Шаверни, – раз не хотите выслушать меня, тогда скажите, где донья Крус! Я хочу знать, где она!

– Донья Крус! Донья Крус! – раздалось со всех сторон. – Шаверни прав, пусть она явится!

– Вы могли бы назвать ее мадемуазель де Невер, – сухо проронил Пейроль.

Его слова потонули в продолжительном хохоте. Потом все стали повторять:

– Мадемуазель де Невер! Мадемуазель де Невер!

Поднялся дикий шум.

– Моя позиция… – начал Шаверни.

Но все оставили маркиза и побежали к двери, через которую удалилась донья Крус.

– Ориоль! – потребовала Нивель. – Сюда! Немедленно!

Коротышка делец тут же повиновался. Он мечтал лишь об одном: чтобы все заметили эту фамильярность.

– Садитесь рядом, – приказала его дама, широко зевая, – и расскажите мне сказку об ослиной шкуре, а то я на ходу засыпаю.

– Жил-был… – покорно начал повествование Ориоль.

– Ты сегодня играла на бирже? – поинтересовалась Сидализа у Дебуа.

– И не говори! Если бы не Лафлёр, мой лакей, я была бы вынуждена продать свои бриллианты.

– Лафлёр? Он-то тут при чем?

– Этот лакей со вчерашнего дня миллионер и с сегодняшнего утра составляет мне протекцию.

– Я видела его, – засмеялась Флёри. – Он, право, очень мил.

– Лафлёр купил экипажи маркиза де Бельгарда, который ныне в бегах.

– И приобрел дом виконта де Вильдье, который повесился.

– О нем много говорят?

– Да еще как! Он сегодня такое отчудил, прямо в духе рассеянного Бранка! Выйдя из Золотого дома к ожидавшей его на улице карете, он по привычке встал на ее запятки!

– Донья Крус! Донья Крус! – кричали гости.

Шаверни принялся колотить в дверь будуара, в котором предположительно укрылась восхитительная испанка.

– Если вы сейчас же не выйдете, – угрожал Шаверни, – мы начнем осаду!

– Да! Да! Вперед, на приступ!

– Господа! Господа! – надрывался Пейроль.

Шаверни схватил его за шиворот.

– Если ты, сова треклятая, не заткнешься, – воскликнул он, – мы используем тебя вместо тарана, чтобы высадить эту дверь!

Но доньи Крус не было в том будуаре, куда она удалилась, закрыв за собой дверь на ключ. Это помещение сообщалось со вторым этажом потайной лестницей. Донья Крус прошла по ней в свою спальню.

Там на софе лежала бедняжка Аврора. Ее била дрожь, а в глазах стояли слезы. Вот уже пятнадцать часов, как она находилась в этом доме. Без доньи Крус она давно бы уже умерла от горя и страха.

С начала ужина испанка уже дважды приходила навестить ее.

– Какие новости? – слабым голосом спросила Аврора.

– Господина де Гонзага только что вызвали в Пале-Рояль, – ответила донья Крус. – Зря ты так боишься, бедная моя сестренка. Не все так ужасно; если бы я не знала, что ты бьешься тут в слезах, полная тревоги, печали, грустная и удрученная, я бы там от души повеселилась.

– И чем занимаются там, в салоне? Шум доходит даже сюда.

– Дурачатся. Смеются во все горло, шампанское льется рекой. Эти дворяне – люди веселые, остроумные, очаровательные… особенно один из них, по имени Шаверни.

Аврора провела тыльной стороной ладони по лбу, как бы что-то вспоминая.

– Шаверни? – прошептала она.

– Молод, блестящ, не боится ни бога, ни черта! Но мне запретили уделять ему повышенное внимание, – спохватилась она. – Ведь он жених.

– Да? – рассеянно проронила Аврора.

– И догадайся чей, сестренка.

– Понятия не имею. Какое это для меня имеет значение?

– Еще какое! Ведь молодой маркиз женится на тебе.

Аврора медленно подняла бледное лицо и печально улыбнулась.

– Я не шучу, – настаивала донья Крус.

– А о нем, – прошептала Аврора, – о нем, сестра моя, милая Флор, ты ничего не разузнала?

– Нет, абсолютно никаких новостей.

Прелестная головка Авроры упала на грудь, и она пролепетала сквозь слезы:

– Вчера эти люди, что напали на нас, заявили: «Он погиб. Лагардер мертв».

– Ну насчет этого… – Донья Крус подмигнула ей. – Лично я уверена, что он жив.

– Откуда у тебя такая уверенность? – вскинулась Аврора.

– Два момента. Во-первых, они там, наверху, все еще боятся его, а во-вторых, эта женщина – ну та самая, которую они хотели выдать за мою мать…

– Его враг? Та, которую я видела прошлой ночью в Пале-Рояле?

– Да, его ярая противница. Я узнала ее по твоему описанию. Так вот я и говорю, вторая причина заключается в том, что эта женщина все еще преследует его с не меньшим, чем прежде, упорством. Когда сегодня я зашла к господину де Гонзагу, чтобы посетовать на то, что со мной неподобающим образом обращались у тебя на улице Пьер-Леско, я увидела эту женщину и услышала, как она заявила какому-то седовласому вельможе, выходившему из зала: «Это мое дело, мой долг и мое право. Мои глаза открыты, и он от меня не ускользнет. Как только истекут сутки, его арестуют, пусть даже под мою собственную ответственность!»

– О! – прошептала Аврора. – Это может быть только та самая женщина! Я узнаю ее по клокочущей в ней ненависти; мне в голову уже не раз приходила мысль…

– Какая? – живо отозвалась донья Крус.

– Да так, никакая, я совсем схожу с ума.

– Мне остается тебе сообщить еще кое-что, – поколебавшись, промолвила донья Крус. – И это почти послание, которое мне поручено довести до тебя. Господин де Гонзаг был добр со мной, но я ему больше не верю. А тебя, моя бедненькая Аврора, я люблю все сильнее и сильнее.

Она присела рядышком с подругой на софу и продолжила:

– Господин де Гонзаг наверняка сказал мне это для того, чтобы я повторила его слова тебе…

– Так что же он тебе сказал? – нетерпеливо прервала ее Аврора.

– В тот момент, – ответила донья Крус, – когда ты задала мне вопрос о своем прекрасном рыцаре Анри де Лагардере, я говорила, что тебя собираются выдать замуж за молодого маркиза де Шаверни, помнишь?

– И по какому это праву?

– Понятия не имею. Но по-видимому, их не очень заботит, имеют ли они право на это. Гонзаг завязал со мной разговор, и в ходе его проскользнула такая фраза: «Если она проявит послушание, то спасет от смертельной опасности того, кто ей дороже всего на свете».

– Лагардера! – тут же воскликнула Аврора.

– Думаю, да, – согласилась бывшая цыганка. – Именно его имели в виду.

Аврора спрятала лицо в ладонях.

– Мои мысли сейчас словно опутаны туманом, – прошептала она. – Неужели Господь не смилостивится надо мной?

Донья Крус обняла ее.

– А разве не Он послал меня тебе? – тихо произнесла она. – Я всего лишь женщина, но сильна и не страшусь смерти. И если на тебя нападут, Аврора, с тобой рядом окажется кто-то, кто сумеет тебя защитить.

Аврора в ответ тоже порывисто обняла подругу. Стали слышны громкие голоса тех, кто требовал возвращения к столу доньи Крус.

– Мне пора вернуться туда! – спохватилась испанка.

Затем, чувствуя, что Аврора снова задрожала в ее объятиях, она добавила:

– Бедное, дорогое мое дитя! До чего же ты бледна!

– Мне так страшно тут, когда я остаюсь одна, – пролепетала Аврора. – Эти лакеи, слуги – они пугают меня.

– Тебе нечего опасаться, – успокоила ее донья Крус. – Они прекрасно знают, как я тебя люблю. К тому же думают, что я имею большое влияние на Гонзага.

Горько усмехнувшись, она на секунду замешкалась.

– Бывают минуты, когда я сама в это верю, – пробормотала она. – Иногда мне в голову приходит мысль, что Гонзаг нуждается во мне.

На нижнем этаже шум и крики усилились.

Донья Крус поднялась и подхватила бокал шампанского, который, войдя сюда, поставила на стол.

– Так дай мне совет! Подскажи, что делать! – умоляла ее Аврора.

– Ничего еще не потеряно. Если я и впрямь ему нужна, то… – не договорила донья Крус. – Надо просто выиграть время…

– Но эта свадьба… Я бы предпочла тысячу раз умереть!

– Уж это-то всегда успеется, дорогая моя сестренка.

И поскольку донья Крус хотела выбежать, Аврора схватила ее за платье.

– Неужели ты сейчас покинешь меня? – простонала она.

– Ты разве не слышишь их голоса? Они же зовут меня. Послушай! – вдруг воскликнула она, вспомнив о чем-то. – Я тебе рассказывала о горбуне?

– Нет, – опешила Аврора. – О каком горбуне?

– О том, что вчера вечером вывел меня отсюда тайным путем, о котором я даже и не догадывалась, о том самом, кто доставил меня к двери твоего дома, – так вот, он здесь!

– На ужине?

– Да-да. Я вспомнила, как ты мне говорила об этом странном персонаже, что лишь ему одному дозволялось входить в убежище твоего красавца Лагардера.

– Это, должно быть, он и есть! – задохнулась Аврора.

– Готова чем угодно поклясться! Я подошла к нему шепнуть, что в крайнем случае он может всегда рассчитывать на меня.

– И что?

– Это самый чудаковатый горбун, который когда-либо встречался мне! Представляешь, он сделал вид, что не узнаёт меня; из него невозможно вытянуть ни слова. А тут еще насели все эти дамочки, забавляясь им и усердно спаивая его, – так что в конце концов он свалился под стол.

– Так там, на этом ужине, значит, есть и женщины? – удивилась Аврора.

– А как же! – откликнулась донья Крус.

– И что они собой представляют?

– Светские дамы, – ответила наивная цыганка. – Эх, это и есть те самые настоящие парижанки, которых я мечтала увидеть, находясь в Мадриде! Придворные дамы, а поют, смеются, пьют, ругаются похлеще мушкетеров! Просто прелесть!

– А ты уверена, что это придворные дамы?

Донья Крус почти оскорбилась.

– Я бы хотела на них взглянуть, – продолжала Аврора. – Но так, чтобы они меня не заметили.

– А тебя не подмывает посмотреть и на этого милого маркиза де Шаверни? – несколько насмешливо поддела ее донья Крус.

– Конечно, – простодушно отозвалась Аврора. – Я бы и на него взглянула с удовольствием.

Рассмеявшись, цыганка не дала ей опомниться: схватила подругу за руку и потянула к потайной лестнице. Теперь обеих девушек от праздничного веселья отделяла лишь крепкая дверь. И среди звона сдвигаемых бокалов и взрывов хохота они отчетливо услышали призыв, исторгаемый не менее чем двадцатью глотками:

– Вперед, на штурм будуара! На приступ! Вперед!