Паспуаль во все глаза глядел на своего друга – он восхищался, он был покорен. Стоило Кокардасу только приступить к изложению своей небылицы, Паспуаль по чистоте души уже признал себя побежденным. Человек мягкий и добрый, скромный и не язвительный, он своими неброскими достоинствами заслуживал такого же уважения, как и сам Кокардас-младший со всеми его блестящими качествами!

Приспешники Гонзага обменялись удивленными взглядами. Повисла тишина, нарушаемая лишь тихим перешептыванием. Кокардас лихо подкрутил гигантские стрелки своих усов.

– Ваша светлость, – изрек он, – вы дали мне два поручения, и теперь от первого я перехожу ко второму. Расставаясь с Паспуалем, я сказал себе: «Кокардас, драгоценный ты мой, ответь как на духу: где вообще можно обнаружить труп? Ясно, что около реки». Отлично! Прежде чем отправиться на розыски этих двух разбойников, я слегка прошвырнулся вдоль Сены. Было раннее утро, солнышко едва лишь показалось над Шатле, а на берегу реки ничего стоящего я так и не нашел – воды ее несли всякую дребедень! Карамба! Мы явно упустили нужный момент. Конечно, я не так уж в этом виноват, ну да все равно, на душе сделалось нехорошо, клянусь головой Господней! Тогда-то я себе и сказал: «Кокардас, деточка, ты же сгоришь от стыда, если вернешься к твоему именитому хозяину как какой-то простофиля, не сдержав своих обещаний. Va bene![79] Если в голове есть мыслишка, то остальное приложится, так ведь!» Я перешел через Пон-Нёф, держа руки за спиной и повторяя: «Гром и молния! До чего же хорошо смотрится статуя Генриха IV там, где она стоит!» И я направился вверх по предместью Сен-Жак. Эй, Паспуаль?

– Что, Кокардас? – откликнулся нормандец.

– Ты помнишь того стервеца из Прованса, рыжего Массабью с Канебьер[80], который занимался тем, что на повороте к собору Парижской Богоматери срывал с прохожих плащи?

– Конечно. Его уже повесили?

– Нет еще, слава богу! Он ведь видный парень и вообще славный! А сейчас зарабатывает на жизнь тем, что продает хирургам свежее мясо.

– Дальше! – подгонял его Гонзаг.

– Знаете, монсеньор, плохих профессий не бывает, но если я хоть в чем-то злоупотребляю временем вашей светлости, то умолкаю и становлюсь нем, как рыба.

– Ближе к делу, – приказал принц.

– А дело в том, что я повстречал этого славного малого Массабью, когда тот шел по предместью к улице Матюрен. «Привет, малыш Массабью!» – сказал я ему. «И тебе того же, – ответил он. – Как здоровье, лежебока?» – «Понемногу, прохвост, а у тебя?» – «Тоже ничего». – «Откуда тащишься, приятель?» – «Да из больницы, товар относил…»

Кокардас выдержал паузу. Гонзаг развернулся к нему. Все жадно внимали плуту. У расчувствовавшегося Паспуаля подгибались колени – так ему хотелось бухнуться в ноги другу, чтобы хоть как-то выразить тому свое восхищение.

– Вы слышите меня, – возвысил голос Кокардас, отныне уверенный в успехе своего рассказа. – Эта шельма возвращался из больницы с большим мешком на плече. «Отлично, приятель!» – сказал я ему. И пока Массабью шел дальше своей дорогой, я продолжал подниматься к Валь-де-Грас…

– И что же ты там нашел? – нетерпеливо настаивал принц.

– Мэтра Жана Пети, королевского хирурга, который в целях обучения своих студентов резал проданный ему этим проказником Массабью труп…

– И ты видел его своими глазами?

– Собственными, разрази меня гром и молния!

– Это был Лагардер?

– Конечно. Нечистая сила! Собственной персоной: блондин, та же фигура, то же лицо. Скальпель уже торчал у него из груди. Даже рана в положенном месте.

И он с ужасающим цинизмом показал на свое плечо, ибо заметил, как по лицам членов свиты принца проскользнула тень сомнения.

– Да-да, рана была видна очень четко. Мы, знатоки, узнаём раны, как иные люди физиономии!

– Это верно, – подтвердил Гонзаг.

Все только и ждали, как отреагирует принц. Тут же вслед за его словами среди собравшихся прокатилась волна радостного гула.

– Он погиб! Он погиб!

Сам Гонзаг испустил протяжный вздох облегчения и повторил:

– Да, он мертв, действительно мертв!

И бросил Кокардасу кошелек. Плута тут же окружили, засыпали вопросами, поздравлениями.

– Вот теперь и шампанское будет более чем уместно! – воскликнул Ориоль. – Держи, наш храбрый воин!

Каждый хотел сделать что-то приятное для героя Кокардаса. А тот, несмотря на всю свою гордость, ни от чего не отказывался. Тем временем по ступеням крыльца спустился слуга. День уже клонился к вечеру. Держа в одной руке факел, слуга протянул Гонзагу серебряный поднос, на котором лежало письмо.

– Поступило на имя вашей светлости, – сказал он.

Приспешники принца раздвинулись. Гонзаг взял послание и вскрыл его. Его лицо исказилось, но он тут же взял себя в руки и бросил пронзительный взгляд на Кокардаса. Брата Паспуаля продрал мороз.

– А ну иди сюда! – сухо бросил Гонзаг бретеру.

Тот немедленно повиновался.

– Читать умеешь? – спросил принц, пряча в углах губ горькую улыбку.

И пока Кокардас по складам разбирал, что написано в письме, Гонзаг обратился к свите:

– Господа! Поступили совсем свежие новости.

– О погибшем? – воскликнул Навай. – Избыток хорошего еще никому не вредил.

– И что там пишет покойник? – блеснул остроумием Ориоль.

– Послушайте сами и узнаете. А ну, учитель фехтования, прочти вслух!

Все сбились в кружок. Кокардас не относился к числу людей образованных, но читать умел, хотя и с трудом. В сложившихся обстоятельствах времени для чтения послания ему явно не хватало, потребовалась помощь брата Паспуаля, впрочем не более грамотного, чем его друг.

– Подойди сюда, приятель! – обратился Кокардас к другу. – Что-то я плохо различаю буквы.

Паспуаль приблизился и в свою очередь глянул на бумагу. Он покраснел, но, говоря по правде, произошло это скорее от удовольствия. Создалось также впечатление, что и Кокардас-младший с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться. Все произошло в мгновение ока. Они соприкоснулись локтями и тут же поняли друг друга.

– Вот это номер! – воскликнул простодушный Паспуаль.

– Клянусь головой Господней! Нет, это надо видеть, чтобы поверить! – вторил ему гасконец, изображая, что потрясен до глубины души.

– Что там такое? Что? – послышались со всех сторон вопросы.

– Читай, Паспуаль, у меня от волнения даже голос сел! Вот это да! Настоящее чудо, сказал бы я, господа!

– Читай ты, Кокардас, у меня мурашки бегают по коже!

Гонзаг топнул ногой. Кокардас выпрямился и рявкнул слуге:

– А ну посвети, негодяй!

И когда пылающий факел поднесли ближе, он громко и отчетливо прочитал:

– «Господин принц, чтобы разом решить наши спорные вопросы, я сам себя приглашаю на ваш сегодняшний ужин. Буду в девять часов вечера».

– Кто подписал? – вырвалось одновременно из десяти глоток.

И Кокардас закончил:

– «Шевалье Анри де Лагардер».

Каждый повторил это имя, ставшее отныне для них всеобщим пугалом.

Затем воцарилась глубокая тишина. В конверте, в котором пришло письмо, находился еще некий предмет. Гонзаг выхватил его. Никто не мог угадать, что это было. На самом деле речь шла о перчатке, которую Лагардер сорвал с руки Гонзага при их встрече у регента. Гонзаг в гневе смял ее и вырвал из рук Кокардаса письмо. Пейроль попытался что-то ему сказать, но тот оттолкнул своего верного сообщника.

– Ну, и что вы на это скажете? – обратился он к обоим молодцам.

– Я скажу, что человеку свойственно ошибаться, – мягко откликнулся Паспуаль. – Лично я сообщил вам лишь истинную правду. Этот камзол является неоспоримым доказательством.

– Но это письмо! Вы что же, считаете его фальшивкой?

– Все бесы ада! – вскричал Кокардас. – Этот волчара Массабью может засвидетельствовать, что я действительно столкнулся с ним на улице Сен-Жак. Пусть приведут его сюда! А мэтр Поль, он что, хирург короля или нет? Я видел тело, узнал рану…

– Ну а как насчет письма? – не унимался Гонзаг, насупив брови.

– Да эти два ушлых мошенника уже давно вас нагло обманывают, – шепнул ему на ухо Пейроль.

Прихлебатели принца заволновались, начали перешептываться.

– Это переходит все границы, – заявил толстый коротышка откупщик Ориоль. – Этот человек колдун!

– Он дьявол во плоти! – воскликнул Навай.

Кокардас тихо проронил, едва сдерживая волнение, заставлявшее его сердце учащенно биться:

– Нет, клянусь головой Господней, он человек, не так ли, приятель?

– Это же Лагардер!

– Господа, – слегка изменившимся голосом обратился к присутствующим Гонзаг, – во всем этом есть нечто непостижимое, одно ясно: эти люди, судя по всему, нас предали…

– Ах, монсеньор! – в один голос запротестовали Кокардас и Паспуаль.

– Молчать! Мне посылают вызов, и я его принимаю!

– Браво! – поддержал, но довольно неуверенно, Навай.

– Браво, браво! – неохотно подхватили остальные.

– Если монсеньор позволит дать ему совет, – вмешался Пейроль, – я бы предложил вместо намеченного ужина…

– Нет, клянусь небом, этот ужин состоится! – живо вскинул голову Гонзаг, не дав ему договорить.

– Тогда, – настаивал Пейроль, – хотя бы при плотно закрытых дверях.

– Двери открыть! Причем настежь!

– В добрый час! – напутствовал Навай.

Среди свиты принца имелись хорошие фехтовальщики – сам Навай, Носе, Шуази, Жиронн, Монтобер и другие. Исключение составляли финансисты.

– Всем быть при шпагах, господа, – приказал Гонзаг.

– И нам тоже! – шепнул Кокардас, подмигивая Паспуалю.

– Сможете ли вы в случае надобности умело использовать их? – гнул свою линию принц.

– Если этот человек явится один… – начал Навай, не заботясь о том, чтобы скрыть чувство гадливости и отвращения.

– Монсеньор, монсеньор, – перебил его Пейроль, – поручите это Готье Жандри и его людям!

Гонзаг пристально вглядывался в своих приспешников, брови его были нахмурены, губы подрагивали.

– Клянусь жизнью! – вскричал он, выйдя в конце концов из себя. – Они все там будут, на этом ужине! Я хочу, чтобы все повиновались, как рабы, или я всех разнесу в клочья!

– Делай как я, – еле слышно шепнул Кокардас-младший Паспуалю. – Самое время.

И они оба, величественно задрапировавшись в плащи, фанфаронски шагнули вперед, прямо пред очи Гонзага.

– Ваша светлость, – торжественно произнес Кокардас, – у нас за плечами тридцать лет беспорочной службы, я бы сказал – даже больше, и они говорят в пользу двух храбрых бойцов, на которых сейчас внешние обстоятельства бросили тень. Но за один день невозможно очернить полную блеска целую жизнь! Взгляните на нас! Всевышний метит каждого печатью верности или вероломства. Посмотрите на нас, чтоб меня проткнули рога дьявола, и обратите свой взор на нашего обвинителя, господина де Пейроля.

Кокардас-младший был просто великолепен, произнося столь пылкую речь. Провансальско-гасконский акцент придавал его выспренним словам особую пикантность, что касается брата Паспуаля, то и он выглядел подобающим образом, воплощая прекраснодушие и скромность. А злосчастный Пейроль словно был специально создан для того, чтобы служить им разительным контрастом. Вот уже сутки, как характерная для него нездоровая бледность превратилась в нечто серо-зеленое. И сейчас он являл собой законченный образ негодяя, способного лишь убивать в спину. Гонзаг размышлял, а Кокардас, пользуясь этим, продолжал заливаться соловьем:

– Монсеньор, вы великий и могучий вельможа, ваша светлость может судить с высоты своего положения. Вы не с сегодняшнего дня знаете ваших преданных и верных слуг. Вспомните о событиях в замке Келюс, где мы были вместе…

– Хватит! – воскликнул перепуганный Пейроль.

Гонзаг же, не проявляя никакого волнения, произнес, глядя на своих друзей:

– Эти господа уже все просчитали. И если они чего-то еще не знают, то скоро выведают остальное. Они рассчитывают на нас, как и мы на них. Между нами полное взаимное доверие, мы друг друга отлично знаем.

На последних словах де Гонзаг сделал особое ударение. Да разве кто-нибудь из его присных не имел какого-нибудь грешка за душой? Кое-кто из них уже прибегал к покровительству Гонзага в своих неладах с законом, кроме того, их поведение сегодняшней ночью сделало их сообщниками. Ориоль чувствовал, что вот-вот грохнется в обморок, Навай, Шуази и прочие дворяне опустили глаза. Если бы хоть один из них в этот момент выразил протест, остальные поддержали бы его, но никто не решился на подобный шаг.

Гонзагу следовало поблагодарить случай, который способствовал тому, что среди его свиты сегодня не было Шаверни.

Этот дворянин, несмотря на свои недостатки, был не из числа тех, кого можно заставить промолчать. А посему Гонзаг рассчитывал нынешней ночью избавиться от него, причем надолго.

– Я хотел только сказать вашей светлости, – вдохновенно продолжал Кокардас, – что таких старых и верных служак, как мы, не следует огульно и походя осуждать. Паспуаль и я, мы нажили себе довольно много врагов, как это бывает со всеми достойными людьми. Так что вот мое мнение, и я излагаю его монсеньору со всей свойственной мне откровенностью: либо шевалье де Лагардер восстал из мертвых, что мне представляется абсолютно невероятным, либо это письмо является фальшивкой, сфабрикованной каким-то наглым прохвостом, дабы опорочить двух преданных вам людей. Я все сказал, нечистая сила!

– Мне даже боязно добавить хотя бы слово – не хочу испортить столь выразительно переданную моим благородным другом мою собственную мысль, – скромно потупился брат Паспуаль.

– Вас не накажут, – рассеянно пробормотал Гонзаг. – Можете идти.

– Монсеньор нас не понял, – с достоинством возразил Кокардас. – И это для меня крайне досадно!

А нормандец, положив руку на сердце, поддержал:

– Мы не заслужили того, чтобы нас так недооценивали.

– Вам заплатят, – нетерпеливо воскликнул Гонзаг. – Чего еще вам нужно?

– Хотите знать, чего нам угодно, ваша светлость? – спросил Кокардас, и в его голосе прозвучал по-детски наивный упрек. – Мы хотим признания нашей полной и безапелляционной невиновности. Нечистая сила! Я прекрасно вижу, что вы не знаете, с кем столкнулись.

– Нет, – поддержал его Паспуаль, у которого самым естественным образом в силу особенностей его характера на глаза тут же навернулись слезы. – О нет, вы этого не ведаете!

– Мы желаем не оставляющего ни тени сомнения оправдания и, чтобы добиться его, предлагаем следующее: в этом письме сообщается, что господин де Лагардер не побоится заявиться к вам нынче вечером, мы же со своей стороны утверждаем, что господин де Лагардер мертв. Так пусть нас рассудят события этой ночи. Мы отдаемся на вашу милость, монсеньор! Если мы солгали и господин де Лагардер придет на ужин, мы согласны сложить свои головы, правда, драгоценный мой Паспуаль?

– Причем с радостью! – поддакнул нормандец, который ради такого случая залился слезами.

– Если же, наоборот, – продолжал гасконец, – Лагардера не окажется среди гостей, то мы требуем публичного восстановления нашей поруганной чести! Монсеньор, надеемся, не откажет двум славным парням в их просьбе позволить им верно служить ему, если понадобится, то и жизнь отдать.

– Быть по сему! – решил Гонзаг. – Следуйте за нами в павильон. Жизнь все расставит по местам.

Оба удальца тут же бросились к его рукам и пылко припали к ним губами.

– Да свершится воля Всевышнего! – воскликнули они и подняли глаза к небу, как два праведника.

Но внимание Гонзага в этот момент было сосредоточено не на них. Он с досадой оглядывал жалкие физиономии своих приближенных.

– Я же приказал вызвать Шаверни! – повернулся принц к Пейролю.

Тот сразу же вышел.

– Ну что, господа, – обратился к своим подручным Гонзаг. – Что с вами? Да простит меня Господь, но вы все бледны и молчаливы, точно привидения.

– Верно, – заметил Кокардас, – они вовсе не прыгают от радости. О нет!

– Чего вы испугались? – продолжал Гонзаг.

Дворяне вздрогнули, все как один, а Навай прокашлялся:

– Будьте осторожны, монсеньор!

– Коли вы не перетрусили, – не унимался Гонзаг, – значит, вы не хотите следовать за мной?

И, поскольку все хранили молчание, он усмехнулся:

– Нет уж, это вы оставьте, господа! Вспомните, что я сказал вам вчера в большом зале своего дворца: полное повиновение! Я – голова, вы – мои руки. Между нами заключен договор.

– Никто и не помышляет его нарушить, – протянул Таранн. – Однако…

– Никаких «однако»! Я не желаю этого слышать. Подумайте над тем, что я вам уже говорил и что скажу сейчас. Еще вчера вы имели возможность оставить меня, сегодня – нет, ибо вы знаете мою тайну. Сегодня тот, кто не со мной, тот против меня. Если кто-то из вас не откликнется на призыв явиться этим вечером…

– Но, – перебил его Навай, – мы все там будем.

– Тем лучше! Мы почти у цели. Если вы полагаете, что мои позиции пошатнулись, то глубоко ошибаетесь. Со вчерашнего дня я вырос на полголовы, а ваша доля удвоилась. Вы уже, того не ведая, богаты, как герцоги и пэры. И я хочу, чтобы мой праздник прошел достойно, а для этого надо…

– Мы все сделаем, монсеньор, – поспешил успокоить его Монтобер, один из самых преданных сторонников.

Обещание, содержавшееся в последних словах Гонзага, оживило тех, кто еще колебался.

– Желаю, чтобы на празднике царило веселье! – добавил принц.

– Его будет предостаточно, черт побери! Обещаем!

– А лично у меня, – воскликнул коротышка Ориоль, которого страх пробрал аж до мозга костей, – уже сейчас игривое настроение. Ох и повеселимся мы там!

– Похохочем! Погогочем! – подхватили остальные, разыгрывая из себя бесшабашных удальцов.

Именно в этот момент появился Пейроль в сопровождении Шаверни.

– Ни слова о том, что тут произошло, господа, – предупредил свиту Гонзаг.

– Шаверни! Шаверни! – послышались со всех сторон возгласы искренней радости. – Давай сюда! Тебя ждут.

При этих криках горбун, который уже длительное время не показывался из своей конуры, казалось, ожил. Его голова появилась в оконце над дверью. Он осмотрелся. Кокардас и Паспуаль одновременно заметили его.

– Ну и ну! – вырвалось у гасконца. – Внимание!

– У всякого свои дела! – откликнулся нормандец.

– Вот и я! – просто сказал, входя в круг друзей, Шаверни.

– И откуда же ты появился? – спросил его Навай.

– Да я был тут неподалеку, за церковью. Ах, кузен! Вам теперь нужны сразу две одалиски?[81]

Гонзаг побледнел. Лицо горбуна в окошке просветлело, и он мгновенно исчез. Стоя за дверью, горбун пытался обеими руками унять бешено колотившееся сердце. Последняя фраза Шаверни явилась для него лучом надежды.

Бледность на его лице сменилась румянцем, он даже улыбнулся.

– Господа! – продолжал Шаверни. – Не такая уж это и дерзость с моей стороны. Просто я перелез через стену в сад Армиды, намереваясь там погулять. Но Армид оказалось две, и обе без своих Рено[82].

Удивительно, что принц еще мог сохранять спокойствие, столкнувшись со столь смелой выходкой.

– И они тебе нравятся? – со смехом осведомился он.

– Обожаю обеих. Но что случилось, кузен? – спохватился Шаверни. – Зачем вы меня звали?

– Потому что ты приглашен сегодня вечером на свадьбу, – ответил Гонзаг.

– Ну да! – удивился Шаверни. – В самом деле? Опять свадьба! И кого женят?

– За невестой приданое в пятьдесят тысяч экю.

– Наличными?

– Разумеется.

– Милый пустячок! И кто же счастливый жених?

Он обежал взглядом присутствующих.

– Угадай, – поддразнивал его, по-прежнему смеясь, Гонзаг.

– Вон их сколько, женихов, – задумался Шаверни. – Не могу угадать, слишком уж их много. А, понял: может быть, я?

– Вот именно! – просиял Гонзаг.

Все покатились со смеху.

Горбун тихонько приоткрыл дверцу будки и остался стоять на пороге. Выражение его лица было теперь иным. Уже ничто не напоминало в нем пылкого оратора. Его взгляд стал холодным, губы скривились в ухмылке: перед принцем вновь стоял Эзоп II, или Иона, живое воплощение насмешки.

– А как насчет приданого? – полюбопытствовал Шаверни.

– Вот оно, – пояснил Гонзаг, вытаскивая из кармана пачку акций. – Все готово.

Шаверни колебался лишь мгновение. Остальные, посмеиваясь, поздравляли его. Горбун медленно подошел и подставил принцу спину, предварительно вручив доску и перо, смоченное в чернилах.

– Ты согласен? – спросил Гонзаг, прежде чем поставить на акциях подпись об их передаче.

– Пожалуй, да! – откликнулся маленький маркиз. – Пора и остепениться.

Гонзаг расписался, бросив при этом горбуну:

– Ну а ты, дружок, все еще хочешь попасть на эту свадьбу?

– Более чем когда-либо, монсеньор.

Кокардас и Паспуаль наблюдали за этой сценой, раскрыв от удивления рот.

– А почему так? – поинтересовался принц.

– Потому что теперь мне известно имя жениха, монсеньор.

– А какое оно имеет значение для тебя?

– Я бы не смог ответить на этот вопрос. Есть вещи, которые невозможно объяснить. Как, например, объяснить вам мою уверенность в том, что без меня господин де Лагардер не выполнит своего хвастливого обещания?

– Ты, значит, слышал, о чем мы тут толковали?

– Моя конура совсем рядом, монсеньор, и не забывайте, однажды я уже оказал вам услугу.

– Послужи мне еще раз, и тебе уже нечего будет желать.

– Сие зависит от вашей светлости.

– Держи, Шаверни. – С этими словами Гонзаг протянул маркизу подписанные акции. – И, повернувшись к горбуну, принц добавил: – Ладно, будешь гостем на свадьбе, я тебя приглашаю.

Все радостно зааплодировали, а Кокардас, обменявшись молниеносным взглядом с Паспуалем, обронил:

– Волка запускают в овчарню! Клянусь головой Господней, они правы: ох как мы нынче посмеемся!

Все прихлебатели Гонзага сгрудились вокруг горбуна. Он принимал поздравления вместе с женихом.

– Монсеньор, – поклонился благодарно горбун. – Я сделаю все возможное, чтобы оказаться достойным оказанной мне чести. Что же касается этих господ, то мы уже посостязались с ними в острословии. У них есть задатки остроумия, но до меня им далеко. Ах-ах, ваша светлость, при всем уважении к вам, я изыщу возможность вставить словечко, чтобы повеселить общество, обещаю вам. Вы увидите, чего стоит горбун за столом, – он слывет таким бонвиваном! Сами убедитесь, сами!