Это было сказано веселым и бодрым тоном. Проклятый горбун, казалось, владел секретом, позволяющим улавливать общее настроение. Приспешники Гонзага, да и сам принц, только что раздраженно хмурившийся, принялись безудержно смеяться.

– Ах так! – восхитился принц. – Значит, ветер наслаждения дул от нас?

– Да, монсеньор. И я мгновенно примчался сюда. Уже на пороге я понял, что был прав. Уж не знаю, что за аромат одурманил мой разум, наверное, благоухание благородного и роскошного удовольствия. Я даже остановился, смакуя его. Этот аромат упоителен, монсеньор, я его обожаю.

– А наш сеньор Эзоп не слишком многого хочет? – воскликнул Навай.

– Каков эстет! – подлил масла в огонь Ориоль.

Горбун уперся в него взглядом.

– Вы, кому пришлось нести этой ночью тяжелую ношу, – тихо сказал он, – должны согласиться, что ради удовлетворения своего желания можно пойти на все.

Ориоль побледнел.

– Что он имеет в виду? – вмешался Монтобер.

– Извольте-ка пояснить нам, дружок! – приказал Гонзаг.

– Монсеньор, – простодушно улыбнулся горбун, – ответ будет краток. Вы знаете, что я имел честь покинуть вчера Пале-Рояль одновременно с вами. И я видел, как два дворянина несли носилки. Это весьма необычное зрелище, и я решил, что им наверняка хорошо заплатили.

– Неужели ему известно?.. – начал явно испуганный Ориоль.

– Кто же был на носилках? – перебил его горбун. – Разумеется, пьяный пожилой дворянин, которому чуть позже я помог добраться до дому.

Гонзаг опустил глаза. Он сильно побледнел. Лица всех присутствующих выразили глубочайшее изумление.

– А известно ли вам, что стало с господином де Лагарде-ром? – с трудом выдавил из себя Гонзаг.

– О да! Готье Жандри неплохо владеет шпагой, и рука у него твердая, – отозвался горбун. – Я был совсем рядом с бравым гвардейцем, когда тот нанес удар, и, поверьте мне, сделал он это совсем неплохо. Те, кого вы послали прояснить это дело, расскажут вам обо всем остальном.

– Что-то они запаздывают.

– Нужно время, чтобы все разузнать как следует. Мэтр Кокардас и брат Паспуаль…

– Так вы с ними знакомы? – вырвалось у ошеломленного Гонзага.

– Ваша светлость, я знаю понемногу обо всех.

– Черт побери! Друг мой, а знаете ли вы, что я не люблю тех, кто повсюду сует свой нос?

– Согласен, такие люди опасны, – мирно кивнул горбун, – но вместе с тем, глядишь, и пригодятся. Будем справедливы. Не знай я господина де Лагардера…

– Нет уж, чтоб меня дьявол забрал, если я обращусь за помощью к такому человеку! – пробормотал стоящий за спиной принца Навай.

Он полагал, что его реплику никто не расслышал, но горбун тут же парировал его выпад:

– И напрасно!

Впрочем, все присутствующие были согласны с мнением Навая.

Гонзаг колебался. А горбун продолжал, словно хотел сыграть на его нерешительности:

– Если бы меня не перебивали, я бы уже давно развеял ваши подозрения. Итак, когда я оказался на пороге вашего дома, монсеньор, я тоже пребывал в нерешительности, мучился вопросами, сомневался. Здесь – я чувствовал это – рай, тот самый, куда я стремился, не тот, что нам сулит церковь, а проповедуемый Магометом, с его неодолимой негой и искушениями: красавицами и превосходными винами, нимфами в сверкающих венках из цветов и пенящимся нектаром. Был ли я готов пойти на все, дабы заслужить право ступить в этот полный сладострастия Эдем? Могу ли я, ничтожество, обрести приют под сенью вашей мантии принца? Прежде чем сделать решающий шаг, я спросил себя именно об этом, и я вошел, монсеньор.

– Поняли, что готовы пойти на все? – спросил Гонзаг.

– Да, на все! – решительно заявил горбун.

– Бог ты мой! Что за неистовое стремление к удовольствиям и роскоши!

– Вот уже сорок лет, как я предаюсь мечтам, мои грезы вызревают под седыми волосами.

– Послушай, – заметил принц, – а ведь дворянское звание можно купить, спроси хоть Ориоля!

– Мне не нужно благородство, купленное за деньги!

– Поинтересуйся у Ориоля, каким тягостным может быть собственное имя.

Эзоп II комичным жестом указал на свой горб:

– Полноте, неужели оно столь же весомо, как это украшение?

И уже с серьезным видом он добавил:

– Имя и горб – эти два бремени способны раздавить лишь слабых духом! Я слишком мелкий персонаж, чтобы сравнивать себя с таким крупным финансистом, каковым является господин Ориоль. Если его печалит собственное имя, тем хуже для него. Мой горб меня не стесняет. Маршал де Люксембург был горбуном, но разве он показал свой горб противнику в битве при Нервинде? Герой неаполитанских комедий, непобедимый Пульчинелла, тот, перед кем никто не может устоять, имеет аж два горба – спереди и сзади. Тиртей[75] был хромым и горбуном, как и Вулкан, кузнец молний. Эзоп, славным именем которого вы нарекли меня, был мудрейшим из горбунов. Атлас[76] держал на горбе небесный свод. Не ставя себя вровень со столь знаменитыми личностями, должен, однако, сообщить вам, что мой горб стоит по ценам сегодняшнего дня пятьдесят тысяч экю ренты. Кем бы я был без него? И им дорожу, ведь он золотой!

– Да, в нем, пожалуй, еще и кладезь разума, друг мой, – сделал свой вывод Гонзаг. – Обещаю, что ты станешь дворянином.

– Премного благодарен, ваша светлость. А когда?

– Тьфу ты! – послышались голоса. – Он еще и торопится!

– Потребуется некоторое время, – ушел от ответа Гонзаг.

– Они правы, – наседал горбун. – Я спешу. Извините меня, монсеньор, вы только что мне заявили, что не любите неоплаченных услуг, и эти слова позволяют мне молить о немедленном вознаграждении.

– Немедленном? – воскликнул принц. – Но это невозможно.

– Позвольте пояснить: речь идет не о возведении в дворянство.

Он подошел к Гонзагу и вкрадчивым голосом произнес:

– К примеру, вовсе не обязательно быть дворянином, чтобы сегодня вечером занять за вашим столом место рядом с Ориолем?

Все покатились со смеху, за исключением Ориоля и принца.

– Ты и это знаешь! – нахмурился последний.

– Да так, случайно слышал пару слов, – смиренно ответил горбун.

А остальные уже подхватили:

– Значит, ужин? Мы сегодня ужинаем вместе?

– О, принц! – проникновенно воскликнул горбун. – Мне приходится испытывать страшные муки! Я так и вижу перед собой небольшой дом с потайными входами, тенистый сад, будуары, куда сквозь неброские занавески проникает смягченный свет. Расписные потолки – нимфы и амуры, бабочки и розы. Вижу салон – он весь в позолоте. И в нем предаются сладострастным удовольствиям, озаренным светом улыбок. Вижу канделябры, бриллиантовые подвески – они ослепляют меня… – И он прикрыл глаза ладонью. – Вижу цветы, вдыхаю их аромат, но он уступает благоуханию отборных вин, переполняющих кубки; а вот несколько очаровательных женщин…

– Он уже опьянел! – фыркнул Навай. – Еще до того, как получил приглашение!

– Ваша правда, сударь, – тут же отреагировал горбун, чьи глаза пылали, как два факела, – я уже хмельной от одной только мысли об этом вечере.

– Если угодно монсеньору, – прильнул Ориоль к уху принца, – я предупрежу мадемуазель Нивель.

– Это уже сделано, – прервал его Гонзаг. И, словно желая еще сильнее подстегнуть любопытство и зависть горбуна, принц провозгласил: – Господа, этот ужин не будет похож на обычные.

– В чем дело? На нем появится русский царь?

– Угадайте.

– Будут играть комедию? Нас почтит своим присутствием господин Лоу? А может, приволокут обезьян с ярмарки Сен-Жермен?

– Гораздо лучше, господа! Итак, сдаетесь?

– Сдаемся! – хором откликнулись все.

– Будет свадьба! – объявил Гонзаг.

Горбун вздрогнул, но остальные восприняли это как обещание небывалого удовольствия.

– Свадьба? – повторил Эзоп, всплеснув руками и закатив глаза. – Свадьба в завершение небольшого ужина?

– Настоящая свадьба, – подтвердил Гонзаг. – И с изысканным церемониалом.

– И кто женится? – в единодушном восторге вскричали участники сборища.

Горбун затаил дыхание. Но в тот момент, когда Гонзаг собирался ответить, на крыльце появился Пейроль и зычным голосом объявил:

– Виват! Виват! А вот и наши славные молодцы!

За его спиной стояли Кокардас и Паспуаль, на лицах которых сияла спокойная гордость, – они чувствовали себя людьми, в которых нуждаются.

– Дружок, – обратился Гонзаг к горбуну, – мы с тобой еще не закончили разговор. Не уходи далеко.

– Всегда к услугам вашей светлости, – заверил Эзоп II, направляясь к собачьей будке.

Он был задумчив, тревожные мысли метались в его голове. Переступив порог конуры, он закрыл дверь и рухнул на матрас.

– Свадьба! – пробормотал он. – Скандал! Но это не может быть просто бессмысленным фарсом, ибо этот человек ничего не делает без задней мысли. Так что стоит за этой профанацией? Никак не разберусь в его кознях, а время поджимает!

Он обхватил голову судорожно сжатыми руками.

– Ну, хочет он того или нет, – промолвил горбун с каким-то неожиданным приливом злости, – но, клянусь Господом, я буду присутствовать на этом ужине!

– Так какие новости? – кинулись к вновь прибывшим приспешники принца.

Все, что было связано с Лагардером, они теперь стали принимать близко к сердцу.

– Эти двое храбрецов желают говорить только с его светлостью, – уточнил Пейроль.

Кокардас и Паспуаль, отлично выспавшись за день на столе харчевни «Венеция», выглядели свежими, словно утренние розы. Они гордо прошествовали мимо притихших сподвижников Гонзага и прошли непосредственно к принцу, поприветствовав его с дерзким достоинством истинных мэтров фехтования.

– Посмотрим, что вы раскопали, – ободрил их Гонзаг. – Выкладывайте, да побыстрее.

Кокардас и Паспуаль повернулись друг к другу.

– Начинай ты, мой благородный друг, – предложил нормандец.

– И не подумаю, красавчик, – откликнулся гасконец. – Давай ты.

– Черт вас побери! – разозлился Гонзаг. – Долго вы будете держать нас в неведении?

Тогда они загалдели оба одновременно, бестолково и пространно.

– Монсеньор, дабы оправдать высокое доверие, оказанное…

– Постойте! – приказал оглушенный принц. – Говорите по очереди.

Новая схватка по поводу норм вежливости. Наконец слово взял Паспуаль:

– Будучи моложе по возрасту и занимая более низкое положение в обществе, чем мой благородный друг, я повинуюсь ему и начинаю свой рассказ. И если мне удастся первому доложить о наших успехах, то это никак не зависит от моих достоинств.

Кокардас улыбался, сохраняя гордый вид и время от времени разглаживал свои пышные усы. Мы не забыли, что эти два любезных плута поспорили между собой насчет того, чья выдумка окажется более замысловатой.

Прежде чем выслушать это состязание в красноречии, достойное жителей Аркадии, описанной Вергилием[77], мы должны отметить, что оба приятеля испытывали определенное беспокойство. Выйдя из харчевни «Венеция», они вторично отправились в дом на улице Шантр. Ничего нового о Лагардере. Что с ним случилось? Как Кокардас, так и Паспуаль, были на этот счет в полнейшем неведении.

– Короче, – потребовал Гонзаг.

– Лаконично и поточнее, – добавил Навай.

– Вот как все было, если излагать в двух словах, – невозмутимо продолжал брат Паспуаль. – Правду завсегда легче высказать кратко, а те, кто желают говорить долго, просто дурят людям головы, я так считаю. И если я так думаю, значит, мне есть чем подкрепить свое мнение. А именно – опытом… Но не будем сбиваться с пути. Итак, сегодня утром я отправился выполнять задания монсеньора. Мой благородный друг и я, мы рассудили так: «Два шанса – это лучше, чем один, а посему каждый пойдет своей дорогой». В результате мы разделились в районе рынка Невинных. Я не ведаю, как поступил мой благородный друг, но лично я отправился в Пале-Рояль, где рабочие уже начали разбирать воздвигнутые для праздника декорации. И все их разговоры вертелись вокруг одного факта. Кто-то обнаружил лужу крови между вигвамом и маленьким домиком садовника-консьержа мэтра Ле Бреана. Это показалось мне интересным: тут явно шла речь об ударе шпагой. И я решил взглянуть на нее – думаю, это вполне разумно. А потом я пошел по кровавому следу. Ах, какие же зоркие глаза были нужны для этого: ведь следы тянулись от вигвама до самой улицы Сент-Оноре, пересекая прихожую дворца господина регента. Слуги стали интересоваться: «Дружок, ты чего тут потерял?» – «Портрет любовницы», – ответил я им. Они расхохотались, как пошляки-мерзавцы, коими они и являются на самом деле. Если бы, забери меня дьявол, я заказал портреты всех своих любовниц, то мне пришлось бы снять приличных размеров дом, чтобы поместить их там.

– Короче! – рявкнул Гонзаг.

– Ваша светлость, я стараюсь изо всех сил, поверьте. По улице Сент-Оноре проезжает столько всадников и карет, что следы там, естественно, потерялись. Но я пошел прямиком к реке…

– Каким путем? – перебил его принц.

– По улице Оратуар, – ответил Паспуаль.

Гонзаг и его прихлебатели переглянулись. Если бы Паспуаль упомянул улицу Пьер-Леско, то, учитывая, что о бесславной авантюре Ориоля и Монтобера все уже знали, он мигом бы потерял всякое доверие. Но Лагардер вполне мог спуститься по улице Оратуар. Так что брат Паспуаль с самым невинным видом смог продолжить свое повествование:

– Блистательный принц, я говорю с вами как с исповедником. Так вот, на улице Оратуар следы появились вновь, и я прошел по ним вплоть до самого берега реки. Здесь они пропали. Но зато там толпились, болтая о том и о сем, моряки. Я подошел. Один из них, с пикардийским акцентом, как раз рассказывал: «Их было трое. Дворянин был ранен, а они, срезав сначала его кошель с деньгами, швырнули тело прямо с Луврской набережной в воду». «Господа, – поинтересовался я, – будьте любезны, скажите, видел ли кто из вас лицо этого человека?» Они сначала мялись, не желая отвечать, – видимо думали, что я соглядатай начальника полиции. Но я прямо заявил: «Я принадлежу к дому того дворянина, которого зовут господин де Сен-Сорен, он уроженец Бри и добрый христианин». – «Да упокоит Господь его душу! – откликнулись они. – Мы разглядели его». – «И как же он был одет, мои верные друзья?» – «Черная маска на лице, сам в белом атласном камзоле».

Слушатели зашумели, обмениваясь знаками. Гонзаг одобрительно кивнул. Лишь мэтр Кокардас-младший сохранял на лице скептическую улыбку. Он пробормотал себе под нос:

– Мой приятель – истинный алмаз! Настоящий нормандец, кровь Христова! Но клянусь головой Господней, настанет и наш черед говорить о событиях.

– Вот, стало быть, так! – продолжал Паспуаль, приободренный успехом своего рассказа. – Если я и не излагаю свои мысли как литератор, то это потому, что мое ремесло – держать в руках шпагу, а потом меня смущает присутствие монсеньора: я ведь слишком простодушен, чтобы скрывать это обстоятельство. Но в конце концов, правда она и есть правда. Поступай, как велит долг, и наплевать на всякие там сплетни! Итак, я спустился по Луврской набережной, прошел между рекой и Тюильри до заставы Конферанс. Затем проследовал по Кур-ла-Рен, по дороге Бийи и дошел до Пуэн-дю-Жура и Севра. Меня терзала одна мыслишка, вы сейчас узнаете какая. Так я добрался до моста Сен-Клу.

– Сети! – догадался Ориоль.

– Да, сети, – подтвердил Паспуаль, подмигнув ему. – Месье попал в точку.

– Неплохо, совсем неплохо! – одобрил мэтр Кокардас. – Надо же! В конечном счете из этой канальи Паспуаля мне удастся слепить нечто приемлемое.

– И что же ты обнаружил в сетях? – поинтересовался Гонзаг, скептически нахмурив брови.

Брат Паспуаль расстегнул свой камзол. Кокардас вытаращил глаза. Этого он явно не ожидал. То, что Паспуаль извлек из-под своего одеяния, он, конечно, не вытаскивал из сетей у Сен-Клу. Он их вообще не видел. В те времена, как и ныне, сети у Сен-Клу были, вероятно, не более чем расхожей народной байкой. А предмет, который Паспуаль достал из-за пазухи, был прихвачен им в доме Лагардера во время первого визита туда сегодняшним утром. Тогда он подобрал это без всякой определенной цели, единственно лишь потому, что имел хорошую привычку не оставлять бесхозные вещи валяться на полу. А Кокардас этого даже не заметил. В руках у Паспуаля оказался не более и не менее чем белый атласный камзол, в котором Лагардер был на балу у регента. В харчевне «Венеция» Паспуаль его предусмотрительно смочил в ведре с водой и сейчас протягивал принцу де Гонзагу. Тот в ужасе отшатнулся. Пожалуй, каждый из его свиты испытал нечто подобное, ибо все сразу же узнали одежду, принадлежавшую Лагардеру.

– Ваша светлость, – смиренно потупился Паспуаль, – труп был слишком тяжел, а посему я смог принести лишь это.

– Браво! Клянусь головой Господней, – восхитился Кокардас, – мне придется туго. Какой, однако, прохиндей этот головорез!

– И ты сам видел тело? – прищурился де Пейроль.

– Я бы вас попросил! – процедил, гордо выпрямившись брат Паспуаль. – Разве мы когда-либо пасли вместе коров? Я же вам не «тыкаю», так что попрошу избавить меня от вашей неуместной фамильярности, если, конечно, по этому поводу не было указаний его светлости.

– Отвечай на вопрос, – потребовал Гонзаг.

– Вода там глубокая и мутная, – парировал Паспуаль. – Храни меня Господь утверждать то, в чем я не уверен полностью!

– Вот оно! – вскричал Кокардас. – Я ожидал этих слов! Дьявольщина, если бы мой приятель солгал, я бы перестал с ним знаться на всю оставшуюся жизнь.

Он подошел к нормандцу и слегка ударил его шпагой по плечу, как при посвящении в рыцари:

– Ты все же не опустился до лжи, драгоценный ты мой! И слава богу! Каким образом труп мог бы оказаться в сетях у Сен-Клу, если я только что оставил его в добрых двух лье отсюда в сырой земле!

Паспуаль опустил очи долу. Все взгляды мигом обратились к Кокардасу.

– Приятель, – продолжал тот, по-прежнему адресуясь к своему товарищу, – монсеньор разрешит мне воздать должное твоей искренности – такие люди, как ты, редко встречаются в жизни, и я горжусь, что ты входишь в число моих братьев по оружию.

– Погоди, – перебил его Гонзаг. – Я хотел бы задать один вопрос этому человеку.

И он указал на Паспуаля, который стоял перед ним, причем его лицо светилось невинностью и душевной чистотой.

– А как насчет двух удальцов, – спросил принц, – тех самых, что бросились защищать молодую женщину в розовом домино? У тебя есть что сказать в этой связи?

– Признаюсь, ваша светлость, – тут же ответил Паспуаль, – что я целиком посвятил себя тому делу, о котором только что доложил вам.

– Нечистая сила! – воскликнул Кокардас-младший, слегка пожимая плечами. – Не стоит требовать от доброго малого больше, чем он в силах дать вам. Мой друг Паспуаль сделал все, что мог. И, послушай-ка меня, Паспуаль, я высоко ценю тебя. Доволен тобою, сокровище ты мое, но я не стану утверждать, что ты достиг тех высот, которые покорил я. Куда уж там! Было бы чрезмерным преувеличением заявлять такое!

– Выходит, вы справились с заданием лучше, чем он? – недоверчиво спросил его Гонзаг.

– Oun’ per poc[78], монсеньор, как говорят во Флоренции. Когда за поиски берется Кокардас, то – поглоти меня адское пламя, если вру – он находит нечто посущественнее грязных тряпок, извлеченных из воды.

– Посмотрим, что удалось раздобыть вам.

– Во-первых, монсеньор, я переговорил с теми двумя мазуриками, о которых вы упоминали, причем так, как вот сейчас я веду разговор с вами. Во-вторых, я видел тело…

– Ты уверен в этом? – невольно вырвалось у Гонзага.

– Неужто и вправду? Говорите же, расскажите! – потребовали остальные.

Кокардас подбоченился.

– Ладно! Начнем по порядку, – важно промолвил он. – Я себя уважаю, и те, кто полагают, что я позволю первому встречному-поперечному чернить мою репутацию, – не более чем пустые вертопрахи. Попадаются, конечно, люди еще не совсем безнадежные, как, к примеру, мой приятель Паспуаль, хотя до моего уровня они все равно недотягивают. Для этого надобно обладать рядом врожденных качеств, помимо благоприобретенных, и специальными познаниями, зовом инстинкта, раздери меня дьявол, орлиным взором, чутким нюхом и чертовски острым слухом, а еще – твердой поступью, крепкой рукой и железным сердцем. Нечистая сила! Я-то как раз наделен всем этим сполна. Расставшись с моим дражайшим другом у рынка Невинных, я сказал себе: «А ну-ка, Кокардас, голубчик, раскинь немного мозгами, прошу тебя, и определи, где могут находиться те горе-вояки?» И принялся шнырять там, от двери к двери, везде суя свой нос. Знаете харчевню «Черная голова»? Это на улице Сен-Тома. Там вечно околачивается задиристая шелупонь! Около двух часов оттуда выползают два мерзавца. «Привет, земляки!» – говорю я им. «Привет, Кокардас!» – отвечают они. А я-то их знаю как облупленных. «Не пройтись ли нам, любезные вы мои?» И я повел их на берег, на ту сторону Сен-Жермен-л’Оксерруа, к старому рву возле аббатства. Так мы и поговорили oun’ per poco – в терцио и кварту. Господь милостивый! Теперь они уже не кинутся никого защищать ни днем ни ночью.

– То есть вы их вывели из строя! – уточнил не совсем разобравшийся в сути Гонзаг.

Кокардас дважды подряд склонил голову, делая вид, что стягивает сапоги. Затем вновь принял торжественную и гордую позу.

– Да что уж там! – нахально бросил он принцу. – Их и было-то всего двое. А я, клянусь головой Господней, таких повидал в своей жизни немало!