Удачливые спекулянты – Таранн, Альбре и иже с ними – вновь затесались в толпу. В глазах дельцов они явно выросли. На них посматривали с почтением.

– А где наш дражайший Шаверни? – спросил Гонзаг.

В тот самый момент, когда де Пейроль уже раскрыл рот, чтобы ответить, толпа пришла в неистовое волнение. Все бросились к крыльцу, куда два гвардейца приволокли за волосы какого-то беднягу.

– Фальшивка! – кричали со всех сторон. – Она оказалась фальшивкой!

– Это бесчестно и подло! Надо же – подделать кредитный билет!

– Осквернить символ общественного благосостояния!

– Ставить палки в колеса сделкам! Подрывать торговлю!

– Утопить этого негодяя! В воду мерзавца!

Толстяк Ориоль, Монтобер, Таранн и прочие вопили громче всех. Быть безгрешным, дабы иметь право бросить первый камень, – это требовалось во времена Христа, Господа нашего! Несчастного, преисполненного ужасом, полумертвого бедолагу подтащили к ногам Гонзага. Преступление состояло в том, что он пытался всучить кому-то белую акцию вместо голубой в надежде сыграть на курсовой разнице, временно закрепившейся на этот час за бумагами, пользовавшимися спросом.

– Пощадите! Пощадите! – жалобно вскрикивал он. – Я не понимал всей чудовищности своего проступка.

– Ваша светлость, – вмешался Пейроль, – нам тут только фальсификаторов не хватало!

– Монсеньор, – поддержал его Монтобер. – Надо бы примерно наказать его, чтобы другим неповадно было.

А толпа неистовствовала:

– Какой ужас! Позор! Мошенник! Злодей! Никакой пощады!

– Пусть его вышвырнут отсюда! – распорядился Гонзаг, отведя глаза.

На беднягу тут же навалились с криками:

– В реку его! В реку!

Наступило пять часов вечера. На улице Кенкампуа прозвучал первый колокол, возвещавший о закрытии биржи. Случавшиеся ежедневно ужасные происшествия вынудили власти запретить куплю-продажу акций с наступлением сумерек. А посему именно в последний момент игорный психоз достигал своего высшего накала. Можно сказать, наступала всеобщая свалка. Дельцы хватали друг друга за грудки. Вопли и крики достигали такой интенсивности, что, по существу, сливались в единый мощный рев.

Бог его знает, какая горбуну была в том надобность, но он ни на минуту не сводил своего взгляда с де Гонзага. Он слышал, что тот произнес имя Шаверни.

– Сейчас закроют! Закрывают! – то и дело доносилось из шумной толпы. – Поспешим! Поспешим!

Если бы у Эзопа II, прозванного также Ионой, было несколько дюжин горбов, какое состояние он бы себе сколотил!

– Вы что-то хотели сказать мне насчет маркиза де Шаверни, монсеньор? – напомнил Пейроль.

Гонзаг в этот момент высокомерно кивал в ответ на приветствия своих прихлебателей. Со вчерашнего дня его авторитет заметно вырос в их глазах, и они очень робели перед ним.

– Шаверни? – рассеянно переспросил он. – Ах да, Шаверни. Напомни мне переговорить с этим горбуном.

– А что с девушкой? Не опасно ли держать ее в павильоне?

– Да, и даже очень. Но это ненадолго. Кстати, пока не забыл, Пейроль, сегодня поздно вечером мы в узком кругу ужинаем у доньи Крус. Распорядись, чтобы там все должным образом подготовили.

Он что-то добавил на ухо Пейролю, который поклонился и ответил:

– Монсеньор, этого достаточно.

– Эй, пугало! – разозлился очередной пользователь горба. – Чего ты сучишь ногами, словно вертлявый бес! Ты разучился достойно оказывать услуги. Господа, нам следует вернуться к Киту!

Пейроль отправился было выполнять поручение принца, но тот снова позвал его.

– И отыщи мне Шаверни, – приказал он. – Мертвого или живого. Я хочу встретиться с ним!

Горбун снова задвигал спиной, на которой опять кто-то подписывал бумаги.

– Я устал. А вот и колокол, – пробормотал он. – Мне надо отдохнуть.

Действительно, в эту минуту ударил колокол. Появились привратники, гремящие связками огромных ключей. Спустя несколько мгновений в саду слышался только скрежет запоров. Каждый арендатор имел свой замок, которым запирал в клетушках непроданные или необменянные товары. Стражники поторапливали припозднившихся дельцов.

Объединившиеся спекулянты – Навай, Таранн, Ориоль и компания – подошли поближе к Гонзагу и, сняв шляпы, окружили его. Принц же вперил свой взор в горбуна, который, усевшись на землю у двери своей собачьей конуры, похоже, вовсе не собирался покидать сад. Он принялся мирно пересчитывать содержимое своей внушительных размеров сумки, испытывая при этом – по крайней мере, такой у него был вид – большое удовольствие.

– Сегодня утром мы заходили к вам справиться о вашем здоровье, кузен, – сказал Навай.

– И были счастливы, – добавил Носе, – узнать, что вас не слишком утомили вчерашние празднества.

– Есть в мире такие вещи, от которых устаешь больше, чем от развлечений, господа. Например, чувство тревоги.

– Дело в том… – вмешался Ориоль, жаждавший любой ценой вставить слово. – Я по себе знаю… Беспокойство бывает… Это так трудно… Когда ты взволнован…

Обычно Гонзаг, желая прослыть великодушным вельможей, приходил на помощь своим приспешникам, когда те от чрезмерного усердия начинали путаться в верноподданнических речах. Но на сей раз он предоставил Ориолю самому искать выход из неловкого положения.

Горбун, сидя на земле, посмеивался. Закончив подсчет выручки, он туго скрутил верхнюю часть кожаной сумки и тщательно обмотал ее веревкой. Затем вознамерился устроиться в своей конуре.

– Эй, Иона, – обратился к нему один из стражников. – Ты что, задумал тут заночевать?

– Да, мой друг, – ответил горбун, – я принес все необходимое для того, чтобы хорошенько выспаться.

Привратник громко расхохотался. Стоявшие возле принца дворяне последовали его примеру, но Гонзаг, сохраняя серьезный вид, даже не улыбнулся.

– Эй, погоди! – воскликнул стражник. – Хватит шуточек, недомерок! Убирайся отсюда, и живо!

Горбун захлопнул дверцу перед самым его носом. Рассвирепевший блюститель порядка принялся изо всех сил пинать ногами конуру, и бледная физиономия горбуна тут же появилась в верхнем овальном отверстии под самой крышей.

– Взываю к справедливости, монсеньор! – завопил он.

– Справедливости! – радостно подхватили клевреты принца.

– Жаль, что отсутствует Шаверни, – добавил Навай. – А то столь ответственный и серьезный приговор поручили бы вынести ему.

Гонзаг жестом потребовал тишины.

– Любой арендатор обязан оставить помещение при звуке колокола, – сказал он. – Таково общее правило.

– Ваша светлость! – возразил Эзоп II, он же Иона, чистым и ясным голосом, присущим адвокатам, которые уверены в своей победе. – Я прошу вас соблаговолить принять во внимание тот факт, что у меня отличное от всех положение. Ведь остальные не арендовали будку вашей собаки.

– Отлично сказано! – прозвучал чей-то голос.

Но другие ему возразили:

– А что это тебе дает?

– Пес Медор, – усмехнулся горбун, – спрашиваю я вас, имел или нет привычку ночевать в своей будке?

– Остроумно! Ловко повернул!

– Если Медор – а я легко могу это доказать – обычно спал в своей конуре, то я, как лицо его заместившее и приобретшее за тридцать тысяч ливров все права и привилегии вашего пса, не выйду отсюда – пусть меня вышвырнут силой.

На этот раз Гонзаг улыбнулся и одобрительно кивнул. Стражнику ничего не оставалось, как ретироваться.

– Поди сюда, – распорядился принц.

Иона тотчас же вылез из будки, приблизился к вельможе и поприветствовал его, как вполне светский человек.

– Почему ты так стремишься остаться на ночь в этой конуре? – спросил его Гонзаг.

– Потому что здесь безопасно, а я ведь при деньгах.

– Ты считаешь, что провернул выгодное дельце с этой конурой?

– Золотое дно, монсеньор, я заранее знал, что так оно и будет.

Гонзаг положил ему руку на плечо. Горбун слегка вскрикнул от пронзившей его боли.

Точно такую же неприятную минуту он пережил сегодня ночью в вестибюле апартаментов регента.

– Что с тобой? – удивился принц.

– Воспоминание о бале, монсеньор. Все тело ломит.

– Ты слишком много танцевал? – оживились приспешники принца.

Гонзаг бросил на них взгляд, в котором отчетливо читалось презрение.

– Вы расположены посмеяться, господа? – спросил он. – Я тоже не против. Но вдруг окажется так, что мы с вами сядем в лужу и что ему доведется крепко посмеяться над нами?

– Ах, монсеньор… – скромно потупился Иона.

– Я говорю вам это, господа, потому что именно так думаю, – продолжал Гонзаг. – Вот тот, кто стоит больше вас всех.

Членов свиты принца так и подмывало возразить хозяину, но никто на это не решился.

– Да, этот человек всем вам даст сто очков вперед, – продолжал принц. – Он в одиночку оказался мне более полезным, чем вы все, вместе взятые. Он обещал, что господин де Лагардер придет на бал регента, и тот в самом деле явился.

– Если бы ваша светлость соблаговолили поручить это нам… – завел было свою песню Ориоль.

– Господа, – перебил его Гонзаг, даже не удостоив несчастного вниманием. – Господина де Лагардера нельзя заставить поступать так, как нам угодно. И я бы не хотел, чтобы вскоре мы еще раз в этом убедились.

В глазах сообщников принца застыл немой вопрос.

– Мы можем говорить друг с другом вполне откровенно, – заявил Гонзаг. – Я не прочь приблизить к себе этого парня, поскольку доверяю ему.

Горбун при этих словах явно заважничал. Принц продолжал:

– Да, доверяю. И скажу как ему, так и вам: если Лагардер жив, все мы подвергаемся смертельной опасности.

Воцарилась тишина. Больше всех изумился горбун.

– Так вы что, упустили его? – прошептал он.

– Не знаю. Мои люди, которые должны были прояснить этот вопрос, запаздывают. И это меня тревожит. Я бы дорого заплатил, чтобы знать, как мне поступить теперь.

Окружавшие принца финансисты и дворяне старались напустить на себя решительный и уверенный вид. Среди них были по-настоящему храбрые люди, которые уже доказали это – Навай, Шуази, Носе, Жиронн, Монтобер. Но трое откупщиков, в особенности Ориоль, побледнели, а барон де Батц аж позеленел.

– Но, слава богу, нас много и мы достаточно сильны… – начал было Навай.

– Вы не знаете, о чем говорите, – остановил его на полуслове Гонзаг. – Я желаю, чтобы никто из вас не был напуган сильнее, чем я сам, если вдруг нам доведется встретиться лицом к лицу.

– Клянемся Господом нашим, монсеньор, – послышалось со всех сторон. – Мы все единодушно преданы вам.

– Господа, это мне известно, – сухо заметил принц. – Я все сделал, чтобы так оно и было.

Если кого и покоробила эта реплика, внешне сие никак не проявилось.

– А пока, – вновь заговорил Гонзаг, – давайте покончим с прошлым. Друг, вы всем нам оказали большую услугу.

– Да полно вам, монсеньор!..

– Не надо ложной скромности, прошу вас. Вы хорошо поработали и теперь вправе получить вознаграждение.

В руках горбуна все еще находилась кожаная сумка, которую он принялся теребить.

– В самом деле, – пролепетал он, – не стоит благодарности…

– Черт возьми! – воскликнул Гонзаг. – Ты хочешь потребовать за свои труды слишком высокую плату?

Горбун взглянул ему в лицо и ничего не ответил.

– Я уже как-то сказал тебе, – с некоторым раздражением напомнил принц, – что ничего не принимаю даром, друг мой. Для меня любая бесплатная услуга слишком дорога, ибо чревата предательством. Так что я настаиваю: назови свою цену.

– Валяй, Иона, дружок, – единодушно поддержали хозяина его присные. – Сформулируй свое желание, ты же так изобретателен!

– Ну, раз монсеньор того требует, – решился горбун, хотя все еще был в замешательстве. – Но как я могу просить этакое у вашей светлости? – Он опустил глаза, продолжая теребить сумку, и произнес еле слышно: – Монсеньор будет смеяться, я уверен в этом!

– Ставлю сто луидоров, что наш друг Иона влюбился! – воскликнул Навай.

Раздался дружный и продолжительный хохот. Лишь Гонзаг и горбун не принимали участия в этом приступе веселья. Принц был убежден, что горбун ему еще понадобится. Гонзаг был алчен, но не скуп. Деньги текли к нему рекой, и при необходимости он умел раздавать их полными пригоршнями. В этот момент он стремился достичь двух целей: привлечь этого таинственного человека на свою сторону в качестве орудия и получше узнать его. И он вполне искусно маневрировал. Его единомышленники вовсе не стесняли его, наоборот, скорее выгодно оттеняли то благорасположение, которое он выказывал этому уродцу.

– А почему бы ему и не влюбиться? – Серьезный тон принца мигом охладил весельчаков. – Если это так и от меня что-то зависит, я клянусь сделать его счастливым. Оказанные услуги можно оплачивать не только деньгами.

– Ваша светлость, – вдохновенно начал горбун. – Я благодарен вам. Любовь, тщеславие, любопытство – разве я знаю, как назвать ту страсть, что снедает меня? Эти люди смеются, и они правы – я действительно страдаю.

Гонзаг протянул ему руку. Горбун поцеловал ее, но его губы при этом дрогнули. Он продолжил, причем таким странным тоном, что приспешники принца притихли – им стало не до смеха.

– Любопытство, тщеславие, любовь – разве важно, каким именем назвать зло? Смерть есть смерть, и не существенно, чем она вызвана – лихорадкой, ядом или ударом шпаги.

Он тряхнул своей пышной шевелюрой, его глаза заблестели.

– Человек мал, – сказал он, – но движет миром. Приходилось ли вам видеть море, точнее, разбушевавшееся море? И видели ли вы, как высоченные волны исступленно вздымают свои гребни к нахмурившимся небесам? А доводилось ли вам слышать его хриплый, утробный и более страшный, чем раскаты грома, рев? Это необъяснимо – но ничто не в силах противостоять этой стихии, даже гранитные скалы, подтачиваемые неиссякаемым напором волн, сдаются и постепенно рушатся! Я вам говорю о том, что вы сами отлично знаете: это беспредельная мощь! И вот над этой морской пучиной, над этой бездной мечется туда-сюда утлая лодчонка: она трепещет, скрипит – а кто там в ней примостился? Это еще более хрупкое существо, чем выносливая морская птица, имеющая к тому же крылья. Это человек. И он не трясется от страха. Не знаю, что за магическая сила сокрыта под его внешней беспомощностью – от Неба она или подарок ада? Но этот голенький карлик – без когтей, без панциря, без крыльев – провозгласил: «Я хочу!» – и Океан покорился!

Его зачарованно слушали. Для всех людей, окружавших горбуна, он вдруг предстал совершенно новым существом.

– Человек слаб, – разглагольствовал он, – и даже очень! Вам случалось порой вглядываться в раскаленную бахрому пожара? Смотреть в медно-красное небо, куда тянется тяжелый, густой купол дыма? Темно, не видно ни зги, лишь выныривают из небытия на границе этого жуткого зарева дальние постройки и высвечиваются белыми пятнами стены расположенных вблизи зданий. А дом, который горит? Это величественно, но невозможно удержаться от дрожи. Фасад становится ажурным, как решетка, окна похожи на глазницы мертвеца, двери – беззубые рты старух, зияющие дыры, таящие внутри ликующий ад, похожий на распахнутую пасть огненного чудовища с двумя-тремя рядами зубов. Это тоже нечто грандиозное, неукротимое, словно буря, угрожающее, будто море. Кажется, нет силы, способной с этим совладать. Огонь обращает в крошку мрамор, корежит и плавит металл, сокрушает гигантские стволы столетних дубов, оставляя от них лишь пепел. И вдруг на раскаленной стене дома, которая дымится, сыплет искрами, в самой гуще огня, где беснуются, сплетаясь, языки пламени, раздуваемого его соратником-ветром, вдруг возникает какая-то тень, черная точка, насекомое, а в сущности – еще слабее, и се человек! Ему не страшна стихия – ни огненная, ни водная. Он царь природы, он возвещает: «Я требую!» Беспомощный огонь пожирает сам себя и издыхает.

Горбун вытер вспотевший лоб, незаметно обежал взглядом окружавших его дворян и неожиданно разразился столь знакомым нам сухим, трескучим смехом.

– Ха-ха-ха! – заходился он, видя, как онемели его слушатели. – До сих пор я не жил настоящей жизнью. Ах-ах-ах! Я мал ростом, но я человек! И почему бы мне не влюбиться, господа хорошие? Почему не быть любопытным? Почему не тщеславным? Я уже не молод, да и никогда таковым не был. Вы полагаете, что я безобразен, верно? Но раньше я был еще более уродлив. И это привилегия уродства: возраст изнашивает его, как и красоту. Вы со временем теряете, а я выигрываю. На кладбище же мы все сравняемся.

Он насмешливо по очереди оглядел всех приспешников Гонзага.

– Есть нечто худшее, чем уродство, – с новой силой зазвучал его голос. – Это бедность. Я был нищим, круглым сиротой. Мне думается, отец и мать испугались, увидев меня при рождении, и выбросили колыбель из дома. Во всяком случае, когда я открыл глаза, увидел над головой серое небо, омывшее мое бедное и дрожащее маленькое тельце холодными слезами дождя. Кто была женщина, вскормившая меня своим молоком? Я бы полюбил ее. И не вздумайте смеяться! Если кто-то молится за меня на небе, то это она. Первое ощущение, которое я помню, – это боль от побоев. Я понял, что существую, благодаря плетке, терзавшей мою плоть. Мостовая была мне кроватью, едой – то, что не доели бродячие собаки у придорожных столбов. Это была хорошая школа, господа, отличная! Если бы вы знали, как я невосприимчив ко злу! Добро удивляет меня, опьяняет, как капля вина ударяет в голову тому, кто до этого ничего не пил, кроме воды…

– Ты должен уметь глубоко ненавидеть, дружок! – тихо произнес Гонзаг.

– О да! И даже очень, монсеньор. Мне довелось много раз слышать, как счастливчики сожалеют о годах своей юности. Я же, еще совсем ребенком, уже таил в сердце гнев. Знаете, чему я завидовал? Радости других. Они были красивы, у них были отцы и матери. Думаете, они хоть немного жалели того, кто был одинок и сломлен жизнью? Нет. Но тем лучше! То, что сформировало мою душу, что закалило ее и ожесточило, – это насмешки и презрение. Иногда это убивает, но со мной этого не случилось. Злость придала мне силы. А сделавшись сильным, должен ли я стать злобным? Те, кто были моими врагами, уже в мире ином и не могут рассказать об этом, господа хорошие.

В этом заключении было нечто настолько странное и неожиданное, что никто не решился проронить хотя бы одно слово. Застигнутые врасплох, эти повесы мгновенно потеряли насмешливые ухмылки. Гонзаг был удивлен и слушал внимательно. Впечатление, произведенное речью горбуна, было сродни холодку, остающемуся после стычки с невидимым противником.

– Как только я почувствовал себя сильным, – продолжал горбун, – меня обуяло желание стать богатым. В течение десяти лет, а может быть, и более я работал на улице под улюлюканье толпы. Самое трудное – заработать первый денье, добыть второй уже легче, ну а третий приходит сам собой. Двенадцать денье составляют турский су, двадцать су – ливр. Я трудился, как каторжный, пока заработал свой первый луидор, и храню его поныне. Когда я устаю и падаю духом, то любуюсь им: одного его вида достаточно, чтобы подхлестнуть мою гордость, а она является движущей силой мужчины. Так я и собирал су к су, ливр к ливру. Я недоедал, но пил вволю, ибо вода в фонтанах бесплатная. Ходил в лохмотьях, спал на полу. Мое состояние росло: я копил и копил!

– Значит, ты скупец? – поспешно перебил его Гонзаг, очень довольный тем, что обнаружил слабое место этого своеобразного существа.

Горбун пожал плечами:

– Ах, ваша светлость, если бы только Господь пожелал, он мог бы наградить меня этим качеством! Если бы только я мог полюбить эти несчастные экю, как мужчина обожает свою возлюбленную! Вот это действительно страсть, и я был бы готов посвятить свою жизнь ее утолению. Ведь что есть счастье, как не цель в жизни, которая дает смысл человеческому существованию? Но не всякому желающему дано стать скупым. Долгое время я надеялся, что сумею сделаться скрягой, но, увы, так и не преуспел в этом.

Он тяжело вздохнул и скрестил руки на груди.

– У меня в жизни был радостный день, – продолжал он, – всего лишь один. Пересчитав накопленные сокровища, я целый день посвятил поиску ответа на вопрос: что я с этим буду делать? У меня уже было денег в два-три раза больше того, что я хотел, и в опьянении от этого я твердил себе: «Я богат! Я богат! И теперь куплю счастье!» Осмотрелся – никого вокруг! Взглянул на себя в зеркало и увидел морщины и седые – так рано! – волосы! А ведь казалось, еще вчера я был мальчишкой, которому щедро раздавали подзатыльники!.. «Зеркало врет!» – сказал я себе и разбил его. Внутренний голос шепнул мне: «И правильно сделал! Так и надо поступать с наглецами, осмеливающимися разговаривать откровенно!» И он же добавил: «Золото прекрасно! Золото дает власть! Так что посей золото, горбун, и ты – старик – пожнешь молодость и красоту!» Ах, что это был за голос, монсеньор! Я понял, что схожу с ума. Вышел из дому. Пошел куда глаза глядят. Надеялся увидеть благосклонный взгляд, подаренную мне улыбку. Но вместо этого мужчины, которым я искренне протягивал руку дружбы, кричали мне: «Горбун! Горбун!» «Горбун!» – вторили им женщины, к которым я обращал все целомудрие своего сердца. И все смеялись. Так что те, кто утверждают, что золото правит миром, – лгут!

– Надо было выставить свое богатство напоказ! – воскликнул Навай.

Гонзаг оставался задумчивым.

– Я показал его, – откликнулся Эзоп II, он же Иона, – но ко мне потянулись руки не для того, чтобы пожать мои, а чтобы пошарить по карманам. Я хотел привести в свой дом друзей, возлюбленную, а все они оказались вульгарными ворами. Вы все еще ухмыляетесь, а я плакал, плакал кровавыми слезами. Но это продолжалось лишь одну ночь. Дружба, любовь – все это блажь! Значение имеет лишь то, что продается и что можно купить!

– Дружок, – холодно и чопорно прервал его Гонзаг, – узнаю ли я, наконец, чего вы от меня хотите?

– Уже подхожу к этому, ваша светлость, – откликнулся горбун в очередной раз изменившимся тоном. – Я вновь вышел из своего убежища, все еще полный робости, но уже с пылким желанием. Во мне проснулась жажда наслаждений, я становился философом. Я бесцельно бродил по жизни и все же взял след: принюхавшись на перекрестке, я угадал, откуда тянет неизведанным мною сладострастием…

– И что же? – нетерпеливо пожал плечами Гонзаг.

– Принц, – ответил, сгибаясь в поклоне, горбун, – ветер дул с вашей стороны.