Горбун был в числе первых, кто вошел во дворец Гонзага; едва отворили ворота застав, как он появился в сопровождении носильщика, тащившего стул, сундук, подушечку и матрас. Горбун явно хотел обустроить свою конуру, задумав превратить ее в свое жилище, на что он, как арендатор, имел полное право. Действительно, он ведь выступал как преемник пса Медора, а тот, пока его не выгнали, занимал эту будку.

Обитателям клетушек в саду Гонзага очень хотелось бы растянуть сутки на сорок восемь часов. Нормального дня для их торговых аппетитов явно недоставало. По пути сюда и возвращаясь домой, они все время играли на бирже, собираясь на ужин, планировали поиграть за едой. Потерянными оставались лишь часы, которые приходилось тратить на сон. Ну разве не унизительно чувствуешь себя при мысли, что человек является рабом физиологической потребности и в силу этого не может во сне предаваться биржевым спекуляциям!

Сейчас игра шла на повышение. Праздник в Пале-Рояле оказал на биржу громаднейшее влияние. Ясное дело, никто из этой спекулирующей мелкоты не участвовал в состоявшихся торжествах. Но кое-кто смог увидеть некоторые балетные номера с балконов соседних домов, и разговоров об этом было более чем достаточно. Дочь Миссисипи, черпающая из источника своего достойного всяческого уважения папаши воду, которая затем превращалась в золотые монеты, – эта сцена воспринималась как восхитительная тонкая аллегория, нечто воистину французское, позволявшее предугадать, каких высот в будущие века достигнет драматургический гений этого народа, который, родившись с умом насмешливым и дерзким, придумал водевиль!

За поздним ужином, где-то за десертом, договорились о выпуске новых акций. Это были так называемые «внучки». Их еще не напечатали, а они уже котировались на десять процентов выше номинала. «Матери» были белого цвета, «дочки» – желтого, а «внучек» решено было сделать голубыми, цвета неба, чего-то далекого, отдающего мечтами и надеждой. Что бы там ни говорили, но в чековой книжке есть своя глубокая и завораживающая поэзия.

Как правило, в клетушках, стоявших на углах образовавшихся в саду улиц, продавали и горячительные напитки. Пили много, ибо это придает живость сделкам. В любой момент кто-то из дельцов, кому улыбнулось счастье, подносил стаканчик французским гвардейцам, стоявшим в качестве постовых на главных артериях. Эти места несения службы пользовались особым спросом, не меньшим, чем патрулирование в Поршероне.

Носильщики ручной клади вкупе с доставщиками на тележках нанесли и навезли сюда кучу самых разнообразных товаров, которые размещали по каморкам или сваливали снаружи, прямо посередине дороги. Их услуги оплачивались очень и очень щедро. Применительно к нынешним временам тогдашние цены на улице Кенкампуа можно сравнить лишь с ценами, имевшими место в Сан-Франциско времен golden fever[72], когда по свидетельству переживших эту болезнь очевидцев, платили два доллара за чистку сапог.

Так что улица Кенкампуа тех времен имела поразительное сходство с нынешней Калифорнией. Наш век по части причуд ничего нового не привнес.

Здесь все стремились приобрести не золото, не серебро и вовсе не товары, а небольшого размера клочки бумаги. Белого и желтого цвета листочки, то есть «матери» и «дочки», а также дражайшие ангелочки, которым еще только предстояло появиться на свет, – голубые «внучки», эти милые душе акции, колыбельки которых уже окружили самой трогательной заботой, – вот их-то со всех сторон и спрашивали в полный голос, их жаждали заполучить, вот они-то на самом деле и порождали этот всеобщий психоз.

Соблаговолите чуть поразмыслить: луидор стоит сегодня двадцать четыре франка, завтра снова будет идти по той же самой цене, а «внучка» в тысячу ливров, идущая нынче утром всего-то по сто пистолей, завтра вечером может подскочить в цене до двух тысяч экю. Так долой же эти монеты, тяжелые, устаревшие, не способные к быстрому обороту! И да здравствует бумага – легкая как воздух, драгоценная и волшебная, которая совершает в глубине портфелей неведомые алхимические превращения! Так воздвигнем же памятник этому славному господину Лоу, причем высотой не ниже Колосса Родосского![73]

От этого всеобщего взрыва страстей напрямую выигрывал Эзоп II, по прозвищу Иона. Его спина, служившая удобным пюпитром, которым наделила его природа, не знала ни минуты простоя. Шестиливровые монеты и пистоли сыпались в его кожаную сумку непрерывным дождем. Но столь баснословная прибыль никак не сказывалась на выражении его лица, остававшемся совершенно невозмутимым. Он уже стал прожженным дельцом.

И в то же время сегодня утром он казался грустным и больным. Тем, кто, проявляя участие, спрашивал его, в чем дело, он отвечал:

– Немного устал этой ночью.

– Где же это ты так перетрудился, мой друг?

– У господина регента, который пригласил меня на праздник.

В ответ слышался веселый смех; тут же подписывали бумаги, расплачивались – его почитали как талисман, приносящий удачу.

В десять часов утра пронесся такой мощный, громовой, заглушивший все звуки восторженный рев, что во дворце Гонзага задрожали стекла. Даже выстрел из пушки, возвещающий о рождении королевских отпрысков, не шел в сравнение с тем шумом, который воцарился вокруг. Стучали в ладоши, орали изо всех сил, подбрасывали вверх шляпы; радость проявлялась у кого в буйстве, а у кого в судорожных движениях, иные бешено топали ногами, а другие падали в обморок. Так встретили появление первых, только что напечатанных акций – «внучек». Вот они – совсем свеженькие, еще не побывавшие в обращении, такие миленькие и славненькие на вид, только что из-под прессов королевской типографии. Разве этого недостаточно, чтобы содрогнулась вся улица Кенкампуа? «Внучки», голубые акции, самые что ни на есть новорожденные, были подписаны почтенным заместителем контролера финансов Лабастида.

– Десять сверх номинала.

– Пятнадцать!

– Двадцать, наличными.

– Двадцать пять, плачу беррийской шерстью.

– Индийскими пряностями, шелком-сырцом, гасконскими винами!

– Не толкайтесь, черт возьми, мамаша! Тьфу! В ваших-то летах!

– О, негодяй, так дурно относиться к женщинам! И вам не стыдно?

– Внимание, внимание! Партия руанских бутылок!

– Сюда, сюда! Полотно из Кэнтена! Сколько угодно, тридцать сверх номинала!

Крики пострадавших в толпе женщин, вопли малых ростом людей, полузадушенных в ажиотаже, визгливые трели теноров, рокот баритональных басов, обмен от всей души тумаками и затрещинами – голубые акции имели вполне достойный их успех!

Ориоль и Монтобер спустились по ступенькам крыльца дворца. У них только что состоялась встреча с Гонзагом, который ругал их на чем свет стоит. Оба молчали, чувствуя себя пристыженными и сконфуженными.

– Отныне он нам более не покровитель, – изрек Монтобер, ступая на дорожку сада.

– Он – хозяин, – буркнул Ориоль, – который ведет нас туда, куда мы вовсе не стремимся попасть. Мне так хочется…

– А мне, думаешь, нет? – перебил его Монтобер.

В этот момент к ним подошел одетый в ливрею дома принца лакей и вручил каждому по запечатанному конверту.

Они сломали печати. В каждом находилось по пачке голубых акций. Ориоль и Монтобер переглянулись.

– Вот черт! – воскликнул, поглаживая свое кружевное жабо, сразу же повеселевший толстяк финансист. – Это называется: тактично оказать внимание.

– Да, – подхватил расчувствовавшийся Монтобер, – так поступить мог только он, ни с кем не спутаешь.

Они пересчитали «внучек». Их оказалось немало.

– Поиграем? – предложил Монтобер.

– Конечно! – согласился Ориоль.

Долой всякие колебания и сомнения! К обоим вернулось веселое состояние духа. А сзади отозвалось эхом:

– Поиграем, поиграем!

Это с крыльца особняка сбегала ватага повес, постоянно околачивающихся вокруг принца – Навай, Таранн, Шуази, Носе, Жиронн и остальные. Каждый, прибыв к своему покровителю, обнаружил аналогичный подарок на свое имя, развеявший всякие угрызения совести и послуживший утешительной премией. Они вдруг вновь почувствовали себя единой стаей.

– Господа, – воззвал Альбре, – все это торгующее тут мужичье набито экю под завязку. Если мы объединимся, то сможем держать сегодня весь рынок и прилично нажиться. У меня есть идея, как это сделать…

Все единодушно поддержали:

– Объединимся, объединимся!

– А мне можно? – раздался визгливый голосок, который, казалось, исходил из кармана верзилы барона де Батца.

Все оглянулись. То был горбун, подставлявший в этот момент спину какому-то торговцу фаянсом, который отдавал все содержимое своего магазина за дюжину бумажек и был при этом счастлив.

– К дьяволу! – рявкнул Навай, отступая на шаг. – Не люблю я этого урода.

– Проваливай! – грубо приказал Жиронн.

– Господа, я к вашим услугам, – вежливо парировал горбун. – Я арендовал это место, а сад настолько же мой, насколько и ваш.

– Подумать только! – проворчал Ориоль. – Дьявол, который так заинтриговал нас этой ночью, в сущности, всего лишь ходячий пюпитр.

– Думающий, слушающий и говорящий! – уточнил горбун, отчеканив каждое слово.

Он отвесил всем поклон, улыбнулся и направился по своим делам. Навай следил за ним взглядом.

– Еще вчера я не боялся этого человечка, – проронил он.

– Дело в том, что вчера, – тихо произнес Монтобер, – мы еще могли выбирать путь, по которому пойдем.

– Альбре, выкладывай свою идею! – потребовали сразу несколько голосов.

Все сгрудились вокруг Альбре, который в течение нескольких минут что-то растолковывал своим приятелям.

– Великолепно! – воскликнул Жиронн. – Я все понял.

– Чутесно, – коверкая слова, подхватил барон де Батц. – Я тоже все понял. Фот только путте люпезны, скашите…

– Не стоит! – перебил его Носе. – За дело! Надо так провернуть дело, чтобы опустошить тут все за час.

И молодые шельмы тотчас же разбежались. Половина из них прошли двором и по улице Сен-Маглуар, чтобы, сделав изрядный крюк, вернуться затем на улицу Кенкампуа. Другие – поодиночке или мелкими группами – прохаживались там-сям, с безмятежным видом беседуя о текущих делах. Четверть часа спустя Таранн и Шуази вернулись через калитку, выходившую на улицу Кенкампуа. Они, энергично работая локтями, двинулись в сторону Ориоля, громко взывая к нему. Толстяк в это время беседовал с Жиронном.

– Какой ужас! – кричали они. – Бред какой-то! Они идут по тридцать – тридцать пять в кабачке «Венеция», а у Фулона по сорок и даже достигают пятидесяти. Через час поднимутся до двух номиналов. Покупайте, покупайте!

Горбун рассмеялся, стоя в своем уголке.

– Ладно, и тебе бросим косточку, малыш, – шепнул ему на ухо Носе. – Только веди себя как следует!

– Спасибо, мой достопочтенный господин, – ответил, потупившись, Эзоп II. – Именно это мне и нужно.

Между тем по всей бирже мгновенно распространился слух о том, что голубые акции подорожают к концу дня вдвое. От покупателей не было отбоя. Альбре, в портфеле которого были собраны все акции мошенников, продавал их пачками по пятьдесят штук выше номинала. Одновременно он заверял, что у него достаточно этих акций, чтобы продержаться на этой цене до двух часов дня.

Через какое-то время на сцену через ту же калитку, выходившую на улицу Кенкампуа, вошли с постными физиономиями Ориоль и Монтобер.

– Господа, – отвечал Ориоль тем, кто интересовался причиной их похоронного настроения, – не думаю, что следует вот так запросто повторять эти роковые новости. Это привело бы к понижению курса.

– Независимо от нас, – добавлял с тяжким вздохом Монтобер, – это все равно произойдет довольно скоро.

– Это же махинация! Махинация! – завопил толстый торгаш, чьи карманы были доверху заполнены «внучками».

– Спокойно, Ориоль! – одернул приятеля Монтобер. – Вы же видите, на что нас обрекаете.

Но вокруг уже образовалось плотное кольцо жадных до слухов деляг.

– Так говорите же, господа, сообщите, что вам известно! – требовательно кричали со всех сторон. – Не забывайте, как должно поступать порядочному человеку.

Ориоль и Монтобер, однако, молчали, словно набрали в рот воды.

– Фот што я фам скажу, – вмешался подошедший барон де Батц. – Это федь крах! Настоящий крах!

– Крах? Но почему?

– Махинации, говорят фам…

– А ну тихо, толстяк! Так почему все-таки это крах, господин де Батц?

– Не снаю, – напустив на себя внушительный вид, ответил барон. – Фниз на пятьдесят процентоф!

– Что, курс упал на пятьдесят процентов?

– Са тесять минуд!

– Всего за десять! Но это же очень резкое падение!

– Падение! Это катастроф, паник!

– Господа, господа, – повысил голос Монтобер. – Успокойтесь! Не надо преувеличивать!

– Двадцать «голубых» по пятнадцать от номинала! – кричали вокруг.

– Пятнадцать «голубеньких» по десять сверх номинала. И поспешите!

– Двадцать пять по номиналу!

– Господа, господа! Но это ведь безумие! О похищении маленького короля ведь официально не объявлено!

– И нет никаких подтверждений того, – добавил Ориоль, – что господин Лоу действительно ударился в бега.

– Как и того, что господин регент находится под арестом в Пале-Рояле, – закончил Монтобер с унылым видом.

На какую-то минуту повисло молчание: все остолбенели. Но затем над садом взвился тысячеголосый вопль.

– Маленького короля похитили! Господин Лоу сбежал! Регент арестован!

– Восемьдесят «голубых» по шестьдесят процентов от номинала!

– Уступлю вполовину дешевле!

– В два с половиной!

– Господа, господа! – взывал Ориоль. – Не спешите.

– Продаю все «голубые» по одной трети от номинала! – надрывался Навай, у кого их не осталось уже ни одной. – Берете?

Ориоль энергичным жестом показал, что отказывается от предложения.

Вскоре «дочки» уже шли по цене в четыре раза ниже номинала. Монтобер продолжал выкрикивать:

– Оказалось, что за герцогом и герцогиней дю Мэн следили из рук вон плохо, а у них – куча сторонников. В числе заговорщиков сам канцлер д’Агессо, кардинал де Бисси, господин де Вильруа и маршал де Виллар. Деньгами их подпитывал принц де Селламар. Жюдикаэль де Малеструа, маркиз де Понсаллек, самый богатый дворянин Бретани, захватил маленького короля по дороге в Версаль и переправил его в Нант. Король Испании в эти часы переходит Пиренеи во главе трехсоттысячной армии – этот факт, к сожалению, подтвердился.

– Продаю шестьдесят «внучек» за одну пятую номинала! – голосили в постоянно разбухавшей толпе.

– Господа, господа, не давите. Ведь пройдет немало времени, пока испанская армия дойдет от Пиренеев до Парижа. Впрочем, это ведь слухи, не более того…

– Слюхи, слюхи! – повторял барон де Батц. – У меня один акцион, протаю са пятьсот франк! Фот!

Но никто не покушался на акцию барона Батца, и выкрики о все новых предложениях лишь усилились.

– На худой конец, – снова принялся за свое Ориоль, – если господин Лоу и обратился в бегство…

– Но, – спросили из толпы, – кто же взял под стражу регента?

– Боже мой! – ответил Монтобер. – Вы, милейшие, хотите выведать у меня то, о чем я сам ничего не знаю. Лично я не покупаю и не продаю, слава тебе, Господи! Кажется, недовольным был герцог Бурбонский. Поговаривают и о духовенстве. Некоторые утверждают, что все устроил русский царь, пожелавший стать королем Франции.

Раздался крик всеобщего ужаса. Барон де Батц предлагал теперь свою единственную акцию уже за сто экю. В разгар этой всеобщей паники Альбре, Таранн, Жиронн и Носе, располагавшие общим фондом, сделали несколько покупок, сразу же обратив на себя внимание. На них показывали пальцами, как на четверку идиотов: ведь приобретать акции в этой ситуации всем казалось редкой глупостью. В мгновение ока толпа окружила их, осадила со всех сторон. Началась давка.

– Не говорите им, Христа ради, о ваших новостях, – шептали на ухо Ориолю и Монтоберу.

Толстяк откупщик с превеликим трудом удерживался от хохота.

– Бедные глупцы! – вполголоса повторял он, указывая полным жалости жестом на своих сообщников. Затем добавил, обращаясь к толпе: – Я ведь дворянин, друзья мои, и довел до вас эти сведения gratias pro Deo[74]. Так что делайте с ними что хотите, а я умываю руки.

Монтобер пошел еще дальше в своей любезной снисходительности к этим простачкам:

– А вы покупайте, покупайте, друзья мои! Если все эти слухи окажутся ложными, вы окажетесь в большом выигрыше.

На спине горбуна подписывали уже по две бумаги разом. Он греб деньги обеими руками, но требовал расплачиваться только золотом. «Продавать! Продавать!» – кричали отовсюду. Эмиссионный курс «голубых» акций, или «внучек», равнялся пяти тысячам ливров, хотя номинал достигал всего тысячи. Но за двадцать минут они упали в цене до нескольких сотен франков. Таранн и его сподвижники опустошили карманы всех. Их портфели раздулись не меньше, чем кожаная сумка Эзопа II, прозванного Ионой, который, посмеиваясь, втихую, безостановочно подставлял спину охваченным лихорадкой дельцам, заключавшим сделки. Мошенничество удалось вполне. Ориоль и Монтобер тревожно озирались.

Вскоре со всех сторон стали сбегаться запыхавшиеся люди.

– Господин Лоу не отлучался из своего особняка.

– Юный король благополучно пребывает у себя в Тюильри.

– А господин регент в данный момент обедает.

– Махинация! Махинация!

– Махинация! – повторял возмущенный барон де Батц. – Я коворил фам, што маханаций!

Кое-кто из биржевых дельцов, не выдержав накала страстей, тут же повесился.

Примерно через пару часов появился Альбре, дабы продать свои акции по курсу в пять тысяч пятьдесят франков. Что ему было до самоубийц, до тех, кто, обанкротившись, рвал на себе волосы. Альбре получил сказочную прибыль.

Подписывая документ на спине горбуна, Альбре сунул тому в руку кошелек. Горбун позвал:

– Эй, Кит! Иди сюда!

Бывший солдат, углядевший эту операцию с кошельком, повиновался. Горбун швырнул кошель в лицо неудачливому сопернику.

Тем из наших читателей, которые сочтут трюк, примененный Ориолем, Монтобером и их стаей, слишком уж примитивным, мы советуем прочитать комментарии Бернсе к «Секретным мемуарам» аббата Шуази. Они найдут там описание куда более грубых биржевых проделок, увенчавшихся полным успехом.

Рассказами об этих мошенничествах наслаждались в светских салонах; проворачивавшие их зарабатывали себе славу умных людей, а состояние их благодаря дерзкому жульничеству неуклонно росло. Над их хитроумными фортелями смеялись все, за исключением тех, кто, разорившись, повесился.

Пока наши ловкачи делили добычу, принц и его верный Пейроль сошли с крыльца дворца. Сеньор собирался навестить своих вассалов. Ажиотаж на бирже к этому моменту не только не утих, но, напротив, разгорелся с новой силой. Спекулятивная игра развернулась на другой основе. Пошли в ход иные слухи, более или менее высосанные из пальца. Золотой дом, парализованный на какое-то время, быстро оправился и чувствовал себя вполне сносно.

Де Гонзаг держал в руке большой конверт с тремя печатями, закрепленными на нем шелковыми шнурками. Стоило горбуну заметить конверт, как его глаза широко открылись, а на бледном лице заполыхал румянец. Но он не сдвинулся с места, продолжая выполнять свои обязанности. Однако отныне он не спускал глаз с Пейроля и Гонзага.

– Что поделывает принцесса? – осведомился последний.

– Этой ночью она не сомкнула глаз, – ответил Петроль. – Камеристка слышала, как принцесса неоднократно повторяла: «Я переверну вверх дном весь Париж, но найду ее!»

– Господи! – тихо промолвил Гонзаг. – Если она когда-либо увидит ту девушку с улицы Шантр, все будет потеряно.

– Настолько похожа? – спросил Пейроль.

– Сам увидишь: как две капли воды. Ты еще помнишь Невера?

– Да, – ответил Пейроль. – Красивый был мужчина.

– Эта девушка, несомненно, его дочь. Она прелестна, как ангел. Тот же взгляд, та же улыбка, что у отца.

– Она уже улыбается?

– Она сейчас в компании доньи Крус. Выяснилось, что обе хорошо знакомы друг с другом. Донья Крус ее утешает. У меня сжимается сердце при виде этого ребенка. Эх, будь у меня такая дочь, друг Пейроль, я бы… Но это все глупости. Спрашивается, в чем меня можно обвинить? Разве я совершил зло ради зла? Предо мной стоит цель, и я неуклонно иду к ней. И если на пути возникают препятствия…

– Тем хуже для них, – подхватил, улыбаясь, Пейроль.

Гонзаг вытер лоб тыльной стороной ладони. Пейроль осторожно коснулся запечатанного конверта:

– Полагаю, монсеньор обнаружил здесь то, что требовалось?

– На сей счет нет ни малейших сомнений, – ответил принц. – Налицо печати Невера и церкви прихода Келюс-Таррид!

– Вы считаете, что это и есть те страницы, вырванные из пресловутого регистра?

– Убежден.

– Впрочем, ваша светлость может лично убедиться в этом, вскрыв конверт.

– Что за дурацкие мысли? – возмутился Гонзаг. – Ведь для этого придется сломать печати! Такие красивые, никем еще не тронутые! Слава богу! Каждая из них стоит дюжины свидетелей. Это произойдет тогда, друг Пейроль, когда пробьет нужный час, и мы представим на заседании семейного совета подлинную наследницу Невера.

– Подлинную? – невольно вырвалось у подручного принца.

– Ту, что все должны считать таковой. И тогда очевидное доказательство немедленно появится на свет из этого конверта…

Пейроль склонился в поклоне. Горбун продолжал наблюдать.

– Но что мы сделаем с другой девушкой, монсеньор? – не унимался верный подручный принца. – Я имею в виду ту, что так напоминает Невера взглядом и улыбкой.

– Чертов горбун! – возмутился делец, который в этот момент подписывал документ на спине Ионы. – Чего ты дергаешься?

Горбун и впрямь невольно сделал резкое движение в сторону Гонзага.

Принц размышлял.

– Я думал об этом, – задумчиво произнес он, как бы разговаривая сам с собой. – Как бы ты поступил с ней, друг Пейроль, окажись ты на моем месте?

На лице доверенного человека принца промелькнула характерная для него подленькая и двусмысленная ухмылка. Гонзаг, видимо, понял, что хотел сказать Пейроль, потому что сделал энергичный протестующий жест:

– Нет и еще раз нет! Я не желаю этого. У меня другая мысль. Скажи, кто из наших сообщников самый неимущий и весь в долгах?

– Шаверни, – не задумываясь, выпалил Пейроль.

– Да стой же ты спокойно, горбун! – вознегодовал новый пользователь спины Ионы.

– Шаверни! – повторил Гонзаг, и лицо его просветлело. – Я люблю этого парня, но он несколько смущает меня, а таким образом я от него избавлюсь.