Строительные работы во дворце Гонзага не прекращались ни на минуту даже ночью. К утру обустройство клетушек было завершено. Явившиеся с рассветом торговцы начали обставлять свои четыре квадратных фута. Большую залу также поделили на комнатушки, и в ней сейчас стоял запах свежеотесанной сосны. Переделали все и в саду. В нем ничто уже не напоминало недавнее великолепие. Там и сям торчали отдельные изуродованные деревья, сохранилось лишь несколько скульптур на перекрестках аллей, застроенных лавчонками, установленными на месте цветочных клумб.

В центре небольшой площади, недалеко от бывшей конуры Медора, как раз напротив подъезда к особняку, возвышалась на мраморном постаменте изувеченная статуя Целомудрия. Случай всегда не прочь понасмешничать. Кто знает, а не возведут ли в грядущие века памятник Бирже?

И уже с рассвета здесь все кишело народом. В саду и во дворце толклись сотни маклеров. Находившееся еще в зачаточном состоянии искусство биржевой игры все же, что ни говори, было уже искусством. Люди бегали, суетились, продавали, покупали, лгали, жульничали – одним словом, проворачивали дела и делишки.

Окна покоев принцессы де Гонзаг, выходившие в сад, были закрыты плотными ставнями. Напротив, в окнах принца, виднелись лишь занавески из шелковой камчатной ткани, вышитой золотом. Ни в тех ни в других покоях еще не наступила дневная круговерть. Де Пейролю отвели комнату под самой крышей. Он все еще нежился в кровати, но не спал. Он только что подсчитал вчерашнюю выручку и присовокупил ее к содержимому весьма внушительных размеров шкатулки, стоявшей в изголовье. Он был богат, этот верный де Пейроль, и скуп, а точнее, жаден, поскольку пламенно любил деньги, на которые можно купить столько милых сердцу вещей. Нет необходимости добавлять, что он был абсолютно лишен каких бы то ни было предрассудков. Он кормился из всех рук и рассчитывал к старости стать очень крупным вельможей. При Гонзаге он исполнял ту же роль, что Дюбуа при регенте. Но Дюбуа стремился стать кардиналом. Нам неизвестно, какие именно амбиции двигали скромным и сдержанным де Пейролем, но англичане уже придумали подходящий для этого случая титул: милорд Миллион. Пейроль хотел стать всего-навсего монсеньором Миллион.

В то утро перед ним стоял Жандри, докладывавший, как эти два желторотых птенца, эти слабаки Ориоль и Монтобер дотащили труп Лагардера до моста Марион, откуда и сбросили в Сену. Пейроль присваивал себе половину средств, отпускаемых Гонзагом на содержание негодяев, составлявших его свиту. Так что он расплатился соответствующим образом с Жандри и отослал его, но тот, прежде чем выйти, бросил:

– В наше время крепких и надежных парней не так-то просто сыскать. А прямо под вашим окном прозябает бывший солдат моей роты, который мог бы исправно вам послужить.

– Как его зовут?

– Кит. Он сильный, как бык, и такой же глупый.

– Подбери его, – ответил Пейроль. – На всякий случай, хотя, надеюсь, мы покончили со всеми этими проявлениями насилия.

– А я, – возразил Жандри, – ожидаю как раз обратного. И этого Кита я найму.

Он спустился в сад, где Кит был поглощен своим главным занятием: борьбой – увы, безуспешной – со все растущей популярностью среди дельцов его основного конкурента Эзопа II, прозванного Ионой.

Пейроль поднялся с постели, оделся и направился к своему хозяину. И тут с удивлением обнаружил, что его опередили. Принц де Гонзаг уже принимал двух неразлучных друзей – Кокардаса-младшего и брата Паспуаля. Несмотря на ранний час, оба были в тщательно вычищенной и отлично сидевшей на них форме, оба уже успели к этому времени побывать на службе.

– А ну-ка, ребятки, – начал Пейроль, едва заметив их, – чем вы вчера занимались во время праздника?

Паспуаль пожал плечами, а Кокардас отвернулся от него.

– Насколько для нас почетно и насколько радостно, – ответил Кокардас, – служить такому знатному хозяину, как монсеньор, настолько же мучительно и невыносимо нам иметь дело с вами, месье. Правда, драгоценный мой?

– Друг мой, – ответил Паспуаль, – ты прямо читаешь в моем сердце.

– Вы слышали, что я сказал, – вмешался Гонзаг, выглядевший крайне утомленным. – Надо уже сегодня утром добыть самые надежные сведения и бесспорные доказательства. Я хочу твердо знать, жив он или мертв.

Кокардас и Паспуаль в ответ поклонились со свойственной им учтивостью и изяществом, благодаря которым они прослыли самыми воспитанными головорезами во всей Европе. Они чопорно прошествовали мимо де Пейроля и вышли.

– Позволит ли монсеньор спросить у него, – пролепетал сразу побелевший Пейроль, – о ком это вы говорили «жив или мертв»?

– Я имел в виду шевалье де Лагардера, – раздраженно бросил Гонзаг, вновь опустивший утомленную голову на подушку.

– Но откуда это сомнение? – воскликнул остолбеневший Пейроль. – Я только что расплатился за это дело с Жандри.

– Жандри – известный прохвост, а ты, мой Пейроль, начинаешь стареть. Нам стали скверно служить. Пока ты отсыпался, я уже успел поработать. Поговорил с Ориолем и Монтобером. Почему наши люди не проводили их до самой Сены?

– Так ведь дело-то уже было сделано. Монсеньор сам велел поручить это двум своим друзьям…

– Друзьям! – повторил Гонзаг с таким презрением, что Пейроль сразу же заткнулся. – Я поступил правильно, – снова вскипел Гонзаг, – но и ты прав. Ох уж эти друзья! Черт побери! Пусть до поры думают, что являются таковыми. Кого еще можно использовать в своих целях, если не друзей? Я жажду их укротить, понял ты или нет? Хочу связать их тройным узлом, приковать к себе цепями. Если бы за графом Горном стояла сотня болтунов, то регент заткнул бы себе уши и не отправил графа на эшафот. Регент больше всего любит покой. Не то чтобы я боялся разделить досадную судьбу графа Горна…

Он замолк, видя, как жадно вперился в него взглядом Пейроль.

– Господи! – несколько делано рассмеялся принц. – Смотри-ка, да он уже празднует труса!

– Вы чего-то опасаетесь со стороны регента? – промямлил Пейроль.

– Послушай, – обратился к нему Гонзаг, приподнявшись на локте. – Клянусь тебе Богом, если со мной что случится – тебя повесят!

Пейроль в ужасе отступил на три шага и выпучил глаза. Гонзаг, видя его реакцию, расхохотался, на сей раз вполне искренне.

– Да ты всем трусам трус! – воскликнул он. – Никогда еще у меня не было столь прочного положения при дворе, как сейчас, но ведь никому не ведомо, что может случиться. Если ветер переменится, я хочу иметь за своей спиной крепкий тыл. Надо, чтобы вокруг меня были не друзья – их время прошло! – а рабы, но не такие, кого покупают за деньги, а прикованные ко мне цепью, существа, так сказать, зависимые от моего дыхания, прекрасно представляющие, что с моей смертью погибнут и они сами.

– Что до меня, – пролепетал Пейроль, – то монсеньор может не беспокоиться…

– Это так, тебя я давно и крепко держу в руках, но вот как насчет остальных? Знаешь ли ты, что в этой банде есть очень родовитые люди? Ты понимаешь, что такие сторонники являются отличным щитом для меня? В жилах Навая течет кровь герцогов, Монтобер связан родственными узами с Моль де Шамплатрё, высшими иерархами церкви, чей голос звучит громко, точно орган собора Парижской Богоматери! Шуази – кузен Мортемара, Носе – свойственник Лозенов, Жиронн – Желамаоров, Шаверни – принцев де Субизов…

– Верно, но вот последний… – перебил его Пейроль.

– Он тоже будет повязан по рукам и ногам, как и прочие. Только надо найти для него подходящую цепь. Если нам не удастся этого сделать, – с помрачневшим лицом продолжил он, – тем хуже для него! Однако вернемся к нашему обзору. Таранна лично опекает господин Лоу, этот чудик Ориоль – племянник статс-секретаря Ле Блана, Альбре называет кузеном господина де Флёри. И даже толстяк барон де Батц вхож к принцессе Палатинской. Будь уверен, я подбирал свою свиту не на авось. Воксмениль выводит меня на герцогиню Беррийскую, а малыш Савез – на аббатису Шельскую. Черт побери! Я отлично знаю, что все они продадут меня за тридцать серебреников, но со вчерашнего вечера они у меня вот тут, в кулаке, а к завтрашнему утру я хочу, чтобы они ползали у моих ног.

Отбросив одеяло, он вскочил с кровати.

– Туфли! – приказал он.

Пейроль живо встал на колени и весьма изящно обул принца. После чего помог Гонзагу надеть домашний халат. Тонкая бестия был этот Пейроль!

– Я говорю тебе все это, – бросил Гонзаг, – потому что и тебя считаю своим другом.

– О, монсеньор! Неужели вы полагаете, что все эти люди – ровня мне?

– Ничуть! Среди них нет никого, кому я доверял бы как тебе, – перебил его принц с горькой усмешкой на губах. – Да, я отношусь к тебе как к такому другу, с которым могу говорить словно с исповедником. Человеку порой необходимо с кем-то поделиться, это крепко связывает обоих. Итак, мы говорили, что моих приверженцев следует спеленать по рукам и ногам, а я пока что всего лишь накинул им на шею веревку. Теперь ее надо покрепче затянуть. И ты сейчас убедишься в том, насколько это срочно: сегодня ночью нас предали.

– Предали? – воскликнул изумленный Пейроль. – И кто же это сделал?

– Жандри, Ориоль и Монтобер.

– Разве это возможно?

– Вполне, до той поры, пока веревка не начнет их душить…

– И как же монсеньор узнал, что?.. – выдавил из себя Пейроль.

– Мне ничего не известно, кроме того, что наши прохиндеи не исполнили своего долга.

– Но Жандри утверждал, стоя передо мной, что он отнес тело на мост Марион.

– Он солгал. Толком я пока ничего не знаю, более того, признаюсь, мне трудно расстаться с мыслью, что я наконец-то избавился от этого дьявола Лагардера…

– А на чем основываются ваши сомнения?

Гонзаг извлек из-под подушки свернутую в тугой свиток бумагу и медленно развернул.

– До сих пор никто не осмеливался насмехаться надо мной, – вполголоса процедил он. – И подобные шутки в отношении принца де Гонзага дорого обойдутся тому, кто затеял эту опасную игру!

Пейроль выжидал, когда хозяин разъяснит ему ситуацию.

– Но если взглянуть на это дело с другой стороны, – продолжал Гонзаг, – то у этого Жандри по крайней мере твердая рука. Мы ведь слышали предсмертный вопль…

– И что там, в этом документе, монсеньор? – спросил Пейроль, чья обеспокоенность достигла пика.

Гонзаг передал ему бумагу, и Пейроль впился в нее глазами.

То был список, составленный следующим образом:

«1. Капитан Лоррэн – Неаполь.

2. Штаупиц – Нюрнберг.

3. Пинто – Турин.

4. Матадор – Глазго.

5. Жоэль де Жюган – Морлекс.

6. Фаэнца – Париж.

7. Сальдань – Париж.

8. Пейроль – …

9. Филипп Мантуанский, принц де Гонзаг – …».

Последние два имени были написаны красными чернилами или же кровью. После них не был обозначен город, очевидно, мститель еще не знал, где именно покарает их.

Первые семь фамилий, выведенные черными чернилами, были зачеркнуты красным. Гонзаг и Пейроль не могли не знать, что это означает. Пейроль, державший бумагу в руках, дрожал как осиновый лист.

– Когда вы получили этот список? – пролепетал он.

– Сегодня рано утром, но еще до того, как в городе открыли ворота застав, ибо я слышал, как дьявольски шумели все эти сумасброды.

Действительно, шум стоял оглушающий. Бирже еще недоставало опыта, чтобы как-то регулировать происходящие здесь процессы, чтобы придать игре видимую благопристойность. Все разом орали во всю глотку, как во время бунта. Но именно о таком столпотворении и мечтал Пейроль!

– Каким образом к вам попал этот список? – спросил он.

Гонзаг указал ему на окно напротив своей кровати. Одно из стекол было разбито. Пейроль тут же понял, о чем речь, и, пробежав взглядом по ковру, почти сразу же обнаружил лежавший среди осколков камень.

– Это меня и разбудило, – произнес Гонзаг. – Прочитав список, я вдруг подумал: «А что, если Лагардеру удалось спастись?»

Пейроль склонил голову.

– Если только, – хмыкнул Гонзаг, – это не выходка кого-то из сторонников шевалье, еще не знающего про участь своего хозяина.

– Будем надеяться на это, – обронил Пейроль.

– Во всяком случае, это натолкнуло меня на мысль немедленно вызвать сюда Ориоля и Монтобера. Я сделал вид, что абсолютно ни о чем не подозреваю, вовсю шутил и подтолкнул их к признанию: оказывается, они сбросили тело на какую-то кучу мусора на улице Пьер-Леско.

Пейроль в сердцах стукнул сжатым кулаком по колену.

– Большего и не требовалось! – воскликнул он. – Раненый вполне мог потом прийти в себя.

– Вскоре мы узнаем, как на самом деле все обстояло, – успокоил его Гонзаг. – Кокардасу и Паспуалю поручено тщательно во всем разобраться.

– Неужели вы еще доверяете этим двум ренегатам, монсеньор?

– Я никому не доверяю, друг мой Пейроль, даже тебе. Если бы я мог все сделать сам, не стал бы прибегать ни к чьим услугам. Нынче ночью они оба перепились и прекрасно понимают, что тем самым поставили себя в щекотливое положение, то есть это еще один довод в пользу того, что они будут теперь ходить по струнке. Я велел им прийти, распорядился, чтобы они отыскали тех двух храбрецов, что защищали сегодня молодую авантюристку, выдающую себя за Аврору де Невер.

Он не смог удержаться от улыбки, произнося два последних слова. Пейроль же оставался серьезным, напоминая своим видом члена похоронной команды.

– Им приказано не останавливаться ни перед чем, – закончил Гонзаг, – чтобы выяснить, удалось ли нашему пугалу опять ускользнуть.

Он позвонил в колокольчик и распорядился, обращаясь к вошедшему слуге:

– Пусть подготовят мой портшез! Ты же, друг мой Пейроль, – повернулся он к своему наперснику, – поднимись в покои госпожи принцессы и, как обычно, заверь ее в моем к ней глубоком почтении. Постарайся все получше там разглядеть. Потом расскажешь, как выглядела прихожая апартаментов госпожи де Гонзаг и каким тоном с тобой разговаривала камеристка.

– Где я смогу вновь вас увидеть, монсеньор?

– Первым делом я пойду в свой павильон. Мне не терпится взглянуть на авантюристку с улицы Шантр. Похоже, она и эта сумасбродка донья Крус – подружки. Потом навещу господина Лоу – что-то он меня в последнее время избегает. После этого покажусь в Пале-Рояле, где нельзя долго отсутствовать. Кто знает, какие наветы могли за это время насочинять в мой адрес?

– На все это уйдет немало времени.

– Нет, я быстро управлюсь. Нужно повидаться также и с нашими милыми друзьями. Думаю, нынешний денек праздным не окажется. К тому же на вечер я намечаю этакий незамысловатый поздний ужин… Но об этом поговорим потом.

Он подошел к окну и поднял валявшийся на полу камень.

– Монсеньор, – вздохнул Пейроль, – прежде чем удалиться, я хотел бы предостеречь вас относительно этих двух мошенников…

– Кокардаса и Паспуаля? Я знаю, что они дурно с тобой обошлись, бедняга Пейроль.

– Речь не об этом. Чувствую, они водят нас за нос. Кстати, если вам требуется доказательство, то оно налицо: они ведь участвовали в том бою в замке Келюс, а в полученном вами сегодня списке обреченных на смерть их нет.

Задумчиво рассматривавший камень Гонзаг вдруг схватил свиток и развернул его.

– Твоя правда, – пробормотал он. – Их имена действительно отсутствуют. Однако если этот перечень составлен Лагардером, а оба этих плута его поддерживают, то шевалье, несомненно, вписал бы их сюда в первую очередь, чтобы прикрыть своих сторонников.

– Для него это слишком тонкий ход, монсеньор. Между вами идет бой не на жизнь, а на смерть, и в таких ситуациях осторожность не бывает лишней. А вы со вчерашнего дня делаете ставку на темную лошадку. Этот горбун – тот еще тип, без спросу вмешался в ваши дела…

– Пожалуй, ты прав, – прервал его Гонзаг. – И впрямь, надо заставить его выложить все начистоту.

Принц посмотрел в окно. В этот самый момент горбун как раз сидел перед своей будкой и бросал острые взгляды на дворец Гонзага. Заметив принца, он опустил глаза и почтительно поклонился.

Гонзаг переключил свое внимание на камень.

– Мы все узнаем, – прошептал он, – всех выведем на чистую воду. Сдается мне, что сегодняшний денек ни в чем не уступит прошлой ночи. Ступай, друг мой Пейроль, вот и мой портшез. До свидания!

Пейроль повиновался, а де Гонзаг, поудобнее устроившись в портшезе, велел отнести себя в павильон, куда поместили донью Крус.

Направляясь коридорами в покои госпожи де Гонзаг, Пейроль бормотал себе под нос:

– Что до меня, я не питаю к Франции, моей чудесной родине, той дурацкой нежности, которую, как я убедился, к ней испытывают другие. С полными денег карманами в любой стране можно найти родину. Моя копилка сейчас почти полна, а в ближайшие сутки я смогу запустить лапу и в сундуки принца. Мне представляется, что Гонзаг в последнее время стал сдавать. Если до завтрашнего дня положение не изменится, то я пакую чемоданы и отправляюсь на поиски местности, воздух которой более благоприятен для моих легких. Дьявольщина! Надеюсь, что мина до этого времени еще не взорвется.

Кокардас-младший и брат Паспуаль обещали разбиться в лепешку, но положить конец сомнениям принца де Гонзага. Они были людьми слова, а посему в данный момент посиживали неподалеку от дворца вельможи в пользующемся дурной славой кабачке на улице Обри-ле-Буше, поглощая пищу и вино за четверых.

– Он не погиб, клянусь преисподней! – воскликнул Кокардас, протягивая стакан приятелю.

Паспуаль наполнил его и повторил:

– Он не погиб.

И они чокнулись за здоровье шевалье Анри де Лагардера.

– Разрази меня гром! Послушай-ка меня! – не унимался Кокардас. – Он должен нам изрядно накостылять за все те глупости, что мы натворили со вчерашнего вечера!

– Мы же были навеселе, мой благородный друг, – ответил Паспуаль. – А хмель порождает легковерие. Впрочем, надо признать, к стыду нашему, что мы бросили его в весьма плачевном состоянии.

– Да разве существует таковое для этого разбойника! – с энтузиазмом вскричал Кокардас. – Нечистая сила! Даже если я увижу его продырявленного шпагой настолько, насколько мы с тобой истыкали вилками эту пулярку, все равно скажу: «Клянусь головой Господней, он непременно выпутается!»

– Дело в том, – поддержал его Паспуаль, с удовольствием глотавший пикет[71], – что он славный малый! И нам есть чем гордиться, если вспомнить, что мы способствовали его воспитанию.

– Милый мой, до чего же ты точно выразил обуревавшие меня чувства! Хорошо! Пусть устроит нам любую выволочку, какую ему заблагорассудится. Все равно я за него – душой и телом.

Паспуаль поставил опустевший стакан на стол.

– Мой благородный друг, – заметил он. – Можно мне высказать одно замечание? Твои намерения чисты, но твоя тяга к выпивке…

– Задери тебя дьявол! – возмущенно прервал его гасконец. – Послушай, приятель, ты ведь был в три раза пьянее меня…

– Ладно, ладно! Оставим эту тему, раз уж ты так болезненно воспринимаешь мои слова. Эй, дитя мое, принеси-ка еще один кувшинчик!

При этом он попытался обхватить длинными и худыми пальцами талию служанки, напоминавшей фигурой бочку. Кокардас взглянул на него с состраданием.

– Эх, бедняга, – проронил он. – Видишь в глазу соседа соломинку, а из собственного не спешишь вытащить бревно! Распутник!

Явившись сегодня утром к Гонзагу, они были твердо уверены в смерти Лагардера, поскольку ни свет ни заря успели посетить дом на улице Шантр и увидели устроенный в нем разгром. В доме никого не было. Соседи пребывали в полном неведении относительно того, что случилось с жившими там красивой девушкой, Франсуазой и Жаном-Мари Берришонами. На втором этаже, возле взломанного сундука, приятели увидели лужу крови. Сомнений не осталось: негодяи, отбившие у них этой ночью розовое домино, говорили правду – Лагардер погиб.

Но Гонзаг своим поручением вдохнул в них надежду. Принц потребовал, чтобы они отыскали труп его смертельного врага. Наверняка он имел основания для такого рода распоряжения. Большего нашим друзьям и не требовалось, чтобы в данную минуту весело чокаться за здоровье Лагардера. Что же касается второй части приказания принца – узнать, кто были те двое, что защищали Аврору, – то тут проблем не возникало.

Отхлебнув из стакана, Кокардас изрек:

– Придется чего-нибудь наплести принцу, приятель.

– И даже выдумать две истории, – дополнил его мысль Паспуаль. – Одну для тебя, другую для меня.

– Ну, это плевое дело: ведь я гасконец, да еще из Прованса. Для меня напридумывать с три короба – плевое дело.

– А я, черт возьми, нормандец! Еще посмотрим, чья история будет позаковыристей.

– Да ты, никак, бросаешь мне вызов?

– Исключительно приятельский, мой благородный друг, ведь это будет игра ума. Только не забывай, что смысл этих сказок должен сводиться к тому, что мы обнаружили труп Маленького Парижанина.

Кокардас пожал плечами.

– Клянусь головой Господней! – пробормотал он, высасывая последнюю каплю из стакана. – Похоже, моему дражайшему приятелю вздумалось учить уму-разуму своего хозяина!

Было еще слишком рано, чтобы возвращаться во дворец принца. Ведь поиски должны были занять определенное время. Поэтому Кокардас и Паспуаль принялись придумывать каждый свою историю. Позже мы увидим, кто из них оказался лучшим сочинителем. А пока что, утомленные праведными трудами, они вскоре задремали, положив голову на стол, и мы затрудняемся определить, кто из двоих вышел победителем в состязании по громкости храпа.