То, что называли «большим кабинетом» или, скорее, «первым кабинетом» регента, представляло собой довольно просторную залу, где регент обычно принимал министров и проводил заседания регентского совета. В нем размещались круглый стол, покрытый шелковой тканью, кресло, предназначавшееся Филиппу Орлеанскому, кресло для герцога Бурбонского, обычные стулья для прочих именитых членов совета и складные для статс-секретарей. Над центральной дверью красовался герб Орлеанского дома. Здесь ежедневно вершились дела королевства, причем после ужина с ними разделывались кое-как. Регент ужинал поздно, спектакли в Опере начинались рано, так что на государственные дела времени действительно не оставалось.

Когда в залу вошел Лагардер, в ней было довольно много народу, и это собрание сильно напоминало трибунал. Рядом с сидевшим регентом расположились господа де Ламуаньон, де Трем и де Машо. У камина сидели герцоги де Сен-Симон, Люксембургский и д’Аркур. У каждой двери стояла стража, а герой дня Бонниве вытирал перед зеркалом пот со лба.

– Да, туговато нам пришлось, – вполголоса приговаривал он. – Но ничего, справились, и наконец-то он в наших руках! Это же не человек, а сущий дьявол!

– Он сильно сопротивлялся? – полюбопытствовал начальник полиции Машо.

– Если бы меня там не было – ответил Бонниве, – могло бы случиться бог знает что.

Среди стоящих в оконных нишах вы бы легко узнали престарелого Вильруа, кардинала де Бисси, Вуайе д’Аржансона, Ле Блана и других. Находились тут и кое-кто из свиты Гонзага: Навай, Шуази, Носе, Жиронн и толстяк Ориоль, фигуру которого, однако, заслонял его собрат Таранн. Шаверни беседовал с де Бриссаком, причем тот фактически спал на ходу, поскольку провел три предыдущие ночи за обильными возлияниями. Позади Лагардера стояли двенадцать или пятнадцать вооруженных до зубов стражников, державшихся начеку. Из женщин присутствовала лишь принцесса де Гонзаг, сидевшая по правую руку от регента.

– Сударь, – сразу же, как только заметил Лагардера, обратился к нему регент, – мы не договаривались, что вы явитесь в качестве смутьяна на сегодняшний праздник и приметесь оскорблять в нашем собственном доме одного из самых видных вельмож королевства. Вы также обвиняетесь в том, что обнажили шпагу в пределах Пале-Рояля. И это заставляет нас слишком быстро пожалеть о проявленном в отношении вас милосердии.

С момента ареста лицо Лагардера словно окаменело, превратившись в маску. Он ответил холодно, но уважительно:

– Монсеньор, я не боюсь повторить в вашем присутствии то, что было сказано между мной и господином де Гонзагом. Что до второго обвинения, то я и в самом деле обнажил шпагу, но сделал это ради защиты чести и достоинства дамы. Многие из присутствующих здесь могли бы засвидетельствовать этот факт.

Таковых в зале было полдюжины. Но лишь один из них, Шаверни, откликнулся:

– Сударь, вы сказали чистую правду.

Анри не без удивления взглянул на него и заметил, что приятели маркиза тут же принялись распекать Шаверни за его слова. Регент, однако, уже к этому времени основательно подустал и хотел поскорее отправиться спать, а посему не мог долго задерживаться на подобных пустяках.

– Сударь, – продолжил он, – вам бы все это простили, но берегитесь, есть нечто, что вам ни за что не спустят с рук. Вы обещали мадам де Гонзаг вернуть ее дочь. Это так?

– Да, монсеньор, я действительно это обещал.

– Вы послали ко мне гонца, который от вашего имени передал мне точно такое же обещание. Вы признаёте это?

– Да, ваше высочество.

– Как, вероятно, догадались, в настоящий момент вы предстали перед специальным трибуналом. Обычные суды неправомочны обсуждать инкриминируемые вам деяния. Но, клянусь честью, сударь, ваше дело будет рассмотрено по справедливости, если вы того заслуживаете. Скажите мне, где сейчас мадемуазель де Невер?

– Понятия не имею, – ответил Лагардер.

– Он лжет! – бурно вмешалась принцесса.

– Нет, сударыня. Просто то, что я обещал сделать, оказалось выше моих возможностей!

По рядам присутствующих в зале вельмож прокатился гул неодобрения. Анри, повысив голос и оглядев всех по очереди, бросил:

– Я вообще не знаю мадемуазель де Невер.

– Какая наглость! – вырвалось у герцога де Трема, губернатора Парижа.

Приспешники Гонзага в один голос поддержали его:

– Неслыханный цинизм!

Де Машо, как и положено высшему чину, тут же предложил подвергнуть нахала допросу с пристрастием. Зачем попусту терять время?

Регент окинул Лагардера суровым взглядом.

– Сударь, – предупредил он, – думайте, что говорите.

– Ваше королевское высочество, размышления ничего не добавляют к тому, что является истиной, и ничего от нее не убавляют. Я сказал правду.

– Неужто вы это стерпите, монсеньор? – воскликнула, еле удерживаясь от более энергичных выражений, принцесса. – Клянусь честью и спасением души своей, он лжет! Ему известно, где моя дочь, поскольку он сам сказал мне это совсем недавно, в саду, в каких-то десяти шагах отсюда.

– Отвечайте! – потребовал регент.

– Тогда, как и сейчас, – откликнулся Лагардер, – я говорил правду; в тот момент я еще надеялся сдержать свое слово.

– А теперь?

– Сейчас больше уже не надеюсь.

Госпожа де Гонзаг в изнеможении опустилась на место.

Знать, присутствовавшая в зале – министры, члены парламента, герцоги, – с любопытством разглядывали этого странного человека, имя которого не раз поражало их воображение в молодости, красавчика Лагардера, Лагардера – лихого забияку! Но умное спокойное лицо, которое они видели сейчас перед собой, никак не ассоциировалось со славой вульгарного бретера.

Некоторые из них, более проницательные, пытались разгадать, что скрывается за этой внешней невозмутимостью. И подмечали исполненную печали и глубоко продуманную сдержанность. Прихвостни Гонзага чувствовали, что они мелковаты для собравшейся ассамблеи, и не решались привлекать к себе внимание излишней шумливостью. Они попали сюда благодаря имени своего покровителя, лица, заинтересованного в разбирательстве дела, и сейчас недоумевали в связи с его отсутствием.

Регент продолжал вести заседание.

– И вы основывались на столь хрупких надеждах, когда писали регенту Франции? Когда поручили сказать мне: «Дочь вашего друга будет вам передана…»

– Я надеялся, что так оно и произойдет.

– Значит, надеялись!

– Человеку свойственно ошибаться.

Регент вопрошающе взглянул на де Трема и де Машо, похоже выступавших в ходе этого процесса его советниками.

– Но, монсеньор, – ломая руки, воскликнула принцесса, – разве вы не видите, что он похитил у меня дитя! Он сделал это, клянусь вам! И где-то держит ее взаперти. Я прекрасно помню, что в ночь убийства вручила своего ребенка именно ему! Я знаю это, честное слово!

– Вы слышете, сударь? – обратился регент к Лагардеру.

На виске последнего чуть сильнее обычного запульсировала синяя жилка, в волосах посверкивали капли пота, но, тем не менее, он, нисколько не изменяя своей прежней невозмутимости, заявил:

– Госпожа принцесса ошибается.

– О! – забилась та в приступе отчаяния. – Неужели никак нельзя подействовать на этого человека и припереть его к стенке!

– Для этого достаточно было бы одного свидетеля… – начал было регент.

Но он замолчал, ибо Анри в этот момент выпрямился, вперив свой гневный взор в Гонзага, только что показавшегося в проеме парадной двери. Его появление произвело некоторую сенсацию.

Взгляды Гонзага и Анри скрестились, и шевалье с вызовом бросил:

– Так пусть этот свидетель выйдет и осмелится меня узнать!

Гонзаг часто заморгал, как если бы безуспешно пытался выиграть у обвиняемого эту дуэль взоров. Все, кто был в зале, прекрасно заметили это. Но Гонзагу удалось через силу улыбнуться, и в головах присутствующих промелькнула мысль: «Он, возможно, просто пожалел шевалье».

Тем временем в помещении воцарилась тишина. Ее нарушил какой-то шум со стороны входа. Гонзаг поспешно подошел к самому порогу, и из полутьмы навстречу ему высунулась желтоватая физиономия Пейроля.

– Она в наших руках! – тихо сообщил он.

– А документы?

– Они тоже.

От нахлынувшей радости щеки Гонзага даже порозовели.

– Смерть Христова! – не удержался он от возгласа. – Я говорил тебе, что этот горбун – настоящий клад для нас?

– Верно, – согласился его доверенный человек, – признаюсь, я недооценил его, он и впрямь нам здорово помог.

Лагардер между тем продолжил:

– Как видите, ваше королевское высочество, никто не желает брать слово. Раз вы выступаете в роли судьи, то будьте беспристрастным. Кого вы сейчас видите перед собой? Бедного дворянина, обманутого в своих надеждах, как и вы сами. Я полагал, что могу доверять чувству, которое считается самым чистым и глубоким из всех, и я пообещал со смелостью человека, рассчитывавшего получить компенсацию… – Он прервался на миг, но затем с видимым усилием закончил фразу: – Ибо я считал, что имею право на награду.

Глаза шевалье смущенно блуждали, и звуки, казалось, застревали в его горле.

– Что же все-таки представляет собой этот человек? – обратился престарелый маршал Вильруа к Вуайе д’Аржансону.

Вице-канцлер ответил:

– Он либо чрезвычайно великодушен и благороден, либо самый подлый из всех негодяев.

Лагардер, сделав над собой последнее усилие, продолжал:

– Судьба посмеялась надо мной, монсеньор, вот и все мое преступление. То, что я считал уже завоеванным, внезапно ускользнуло от меня, так что я сам себя наказал и готов вернуться в свою ссылку.

– Удобно устроился, ничего не скажешь! – съязвил Навай.

Машо в это время что-то нашептывал на ухо регенту.

– Припадаю к вашим стопам, ваше королевское высочество… – начала было принцесса.

– Ах, оставим это, мадам! – поморщился Филипп Орлеанский.

Повелительным жестом он потребовал тишины, все в зале замолчали. А регент обратился к Лагардеру:

– Сударь, вы дворянин, по крайней мере заявляете, что являетесь им. Ваш поступок недостоин этого звания. Пусть собственный стыд станет вам наказанием. Вашу шпагу, сударь!

Лагардер вытер свой взмокший лоб. В тот момент, когда он снимал шпагу с перевязи, по его щеке покатилась одинокая слеза.

– Боже мой! – вырвалось у Шаверни, которого внезапно – он сам не знал почему – бросило в дрожь. – По мне, так уж лучше бы они прикончили его на месте.

Когда Лагардер вручал шпагу маркизу де Бонниве, Шаверни отвел глаза в сторону.

– Миновали те времена, – продолжал регент, – когда рыцарей, уличенных в измене и вероломстве, лишали рыцарского достоинства, но дворянство, слава богу, продолжает существовать, и лишение дворянского звания остается самой страшной карой для воина. Сударь, отныне вы лишаетесь права носить шпагу. Господа, дайте ему возможность пройти. Этот человек теперь недостоин дышать одним воздухом с вами.

В какой-то миг казалось, что Лагардер сейчас обрушит колонны этой залы и, подобно Самсону, погребет под их обломками филистимлян. На его решительном лице появилось выражение такой дикой ярости, что близстоящие отшатнулись от него скорее от испуга, нежели повинуясь приказу регента. Но очень скоро гнев уступил место тоске, а та, в свою очередь, – холодному презрению, которое он выказывал с самого начала заседания трибунала.

– Монсеньор! – произнес он, склоняя голову. – Я принимаю вынесенный вашим королевским высочеством приговор и не намерен его оспаривать.

Одиночество в изгнании и любовь Авроры – вот та картина, которая стояла сейчас перед его мысленным взором. Разве такое будущее не стоит принесенной им жертвы? Среди наступившей тишины он направился к двери. Регент тем временем вполголоса сказал принцессе:

– Не беспокойтесь, за ним будут следить.

Лагардер уже дошел до середины зала, но неожиданно ему преградил путь принц де Гонзаг, спешно покинувший Пейроля.

– Ваше королевское высочество, – воскликнул он, обращаясь к герцогу Орлеанскому, – я не могу пропустить этого человека.

Шаверни разволновался донельзя. Похоже, он был полон желания тотчас же наброситься на Гонзага.

– Эх! – вырвалось у него. – Если бы только у Лагардера была сейчас в руках шпага!

Таранн толкнул локтем Ориоля.

– Наш маленький маркиз повредился умом, – прошептал он.

– Почему вы мешаете пройти этому человеку? – нахмурился регент.

– Потому что вас ввели в заблуждение, монсеньор, – выпалил Гонзаг. – Лишение дворянства – недостаточное наказание за убийство.

Зал пришел в большое волнение, регент вскочил на ноги.

– Этот человек – убийца! – С этими словами Гонзаг, выхватив шпагу, плашмя положил ее на плечо Лагардера.

И мы можем с уверенностью заявить, что его рука при этом не дрожала.

Но Лагардер не пытался его обезоружить.

Среди всеобщего шума и гама, поднятого сторонниками Гонзага, которые издавали воинственные крики и делали вид, что готовы немедленно атаковать шевалье, Лагардер вдруг как-то судорожно рассмеялся. Небрежно отведя в сторону шпагу, он схватил Гонзага за запястье и так его сжал, что оружие само собой выпало из руки принца. И тогда Лагардер подвел, а точнее, подтащил его к столу и, показывая на его раскрывшуюся от боли ладонь, ткнул пальцем в глубокий шрам, заявив:

– Моя отметина! Я узнал ее!

Взгляд регента помрачнел. Казалось, все затаили дыхание.

– Гонзаг пропал! – прошептал Шаверни.

Но принц проявил чудеса наглости.

– Ваше королевское высочество! – воскликнул он. – Я ждал этой минуты восемнадцать лет! Филипп, наш брат, наконец-то будет отомщен. Эту рану я получил, защищая жизнь де Невера.

Пальцы Лагардера разжались сами собой, и рука безвольно повисла вдоль туловища. Эти слова принца, казалось, парализовали его волю, в то время как по залу пронесся рев:

– Убийца Невера! Убийца Невера!

Навай, Носе, Шуази и все остальные добавили хором:

– Этот чертов горбун нам именно так и сказал.

Принцесса в ужасе закрыла лицо ладонями и застыла, словно изваяние, лишившись чувств. Лагардер, судя по всему, пришел в себя лишь тогда, когда по знаку регента стражники во главе с Бонниве окружили его.

– Гнусный подлец! – взревел он, подобно льву. – Подлая тварь!

Затем, отбросив на десять шагов Бонниве, пытавшегося схватить его за ворот, громовым голосом закричал:

– Прочь! Я убью любого, кто до меня дотронется! – Повернувшись к Филиппу Орлеанскому, он добавил: – Монсеньор, у меня есть охранная грамота, выданная вашим королевским высочеством.

И он вытащил из кармана камзола документ, который тут же развернул.

– «Беспрепятственно, независимо от любых обстоятельств!» – громко прочитал он вслух. – Вы лично составили ее и собственноручно подписали.

– Вот так новость! – вырвалось у Гонзага.

– Но ведь имел место обман! – подали было голос де Трем и де Машо.

Но регент жестом потребовал тишины.

– Вы хотите дать основание для утверждений, что Филипп Орлеанский более не хозяин своего слова? – воскликнул он. – Написано и подписано, так что этот человек свободен. Ему отводится сорок восемь часов, чтобы покинуть королевство.

Лагардер не сдвинулся с места.

– Вы меня слышали, сударь, – жестко отчеканил регент. – Уходите!

Лагардер принялся разрывать охранную грамоту на мелкие кусочки, которые бросил к ногам регента.

– Ваше королевское высочество, – проговорил он. – Вы не знаете меня, я возвращаю обратно ваше слово. Из подаренной мне вами свободы – а она принадлежит мне по праву! – я воспользуюсь лишь двадцатью четырьмя часами. Именно столько мне нужно, чтобы сорвать маску с негодяя и добиться торжества справедливости. С меня хватит унижений подобного рода! Я поднимаю высоко голову и, – вы слышите меня, господа? – клянусь честью своего имени, имени Анри де Лагардера, которое ни в чем не уступает вашим, обещаю, что завтра, в этот же час, мадам де Гонзаг получит свою дочь, а Невер будет отомщен, в противном случае я готов сдаться на милость вашего королевского высочества! Можете созывать на указанное время судей.

Он отвесил регенту поклон и отодвинул рукой всех, кто окружил его:

– Расступитесь, я хочу воспользоваться своим правом.

Но Гонзаг предвосхитил его шаг и уже куда-то исчез.

– Действительно, расступитесь, господа, – повторил Филипп Орлеанский. – А вы, сударь, завтра в этот же час предстанете перед судьями, и пусть свершится правосудие во славу Отца нашего Небесного!

Приспешники Гонзага потянулись к двери, поскольку выполнили в этом месте свою задачу. Регент на какое-то время задумался, а затем, упершись рукой в подбородок, произнес:

– Господа, мы столкнулись с весьма странным делом.

– Дерзкий мошенник! – вполголоса заметил начальник полиции Машо.

– Или же герой былых времен, – высказал вслух свою мысль регент. – Вот завтра и разберемся.

Безоружный Лагардер в одиночку спустился по парадной лестнице дворца. В прихожей толпились Пейроль, Таранн, Монтобер, Жиронн и прочие приспешники Гонзага, способные нагло попрать приличия и принятое регентом решение. Трое вооруженных слуг охраняли проход в коридор, ведущий к мэтру Ле Бреану. Сам Гонзаг с обнаженной шпагой в руке стоял в центре помещения. Большая дверь в сад была открыта. Все это попахивало откровенной западней. Вот только Лагардер не обратил на это никакого внимания. Его мужество имело и оборотную сторону: он считал себя неуязвимым. Шевалье двинулся прямо на Гонзага, который своей шпагой преградил ему путь.

– Не спешите так, господин де Лагардер, – дерзко бросил он. – Нам нужно поговорить. Все выходы из дворца перекрыты, нас никто не подслушивает, кроме этих людей, настолько преданных мне, что, в сущности, являющихся моим вторым «я». Так что, черт побери, мы вполне можем побеседовать совершенно откровенно.

И он злобно рассмеялся. Лагардер остановился и скрестил руки на груди.

– Регент открывает вам двери, – продолжал Гонзаг, – но я их закрываю! Как и регент, я был другом Невера, у меня тоже есть право отомстить за него. И не называйте меня бесчестным негодяем, – усмехнулся он, – только напрасно потратите время. Мы прекрасно знаем, что проигравший всегда прибегает к этому испытанному приему: поносить победителя. Господин де Лагардер, хотите я сообщу вам новость, которая приободрит вас? Вы считаете, что крупно солгали, заявив, что Аврора не находится в вашей власти…

На лицо Анри набежала тень беспокойства.

– Так вот, – наслаждался своим триумфом Гонзаг, – вы допустили одну маленькую неточность – это всего лишь нюанс, пустячок! Если бы вы добавили слово «более», то есть сказали: «Аврора более не в моей власти…»

– Если бы я поверил… – живо отреагировал Лагардер, сжав кулаки. – Но ты лжешь, – взял он себя в руки. – Мне ли тебя не знать?

– Так вот, – невозмутимо закончил свою тираду Гонзаг, – если бы вы выразились так, как я только что сказал, это соответствовало бы действительности и оказалось бы чистой правдой.

Лагардер напрягся, словно собирался броситься на принца, но Гонзаг мгновенно приставил острие шпаги к его лбу, точно между глаз, и предупредил:

– Эй, будьте внимательны! – Затем добавил прежним насмешливым тоном: – Бог ты мой, мы выиграли довольно красивую партию. Аврора сейчас в наших руках…

– Аврора! – сдавленно прохрипел Лагардер.

– Да, и она, и некие документы…

Услышав это, Лагардер вздрогнул и, бросившись на Гонзага, отшвырнул его. Тот упал навзничь, а Лагардер, одним прыжком перемахнув через его распростертое на полу тело, исчез в саду. Гонзаг поднялся, на его губах по-прежнему блуждала ухмылка.

– Все выходы под контролем? – спросил он у Пейроля, который уже стоял на пороге.

– Точно так.

– Сколько их там?

– Пятеро, – ответил Пейроль, напряженно прислушиваясь к чему-то.

– Отлично, вполне достаточно, он ведь без шпаги.

Гонзаг и Пейроль вышли наружу, чтобы лучше слышать. Приспешники принца, бледные, с выступившей на лбах испариной, тоже навострили уши. Со вчерашнего дня они проделали значительный путь. Если до настоящего времени их руки были замараны лишь золотом, то теперь Гонзаг стремился приучить их к запаху крови. То была наклонная плоскость, по которой они скользили все дальше и дальше вниз.

Гонзаг и Пейроль спустились с крыльца.

– Чего они медлят! – недовольно буркнул принц.

– Ожидание всегда кажется долгим, – ответил Пейроль. – Они там, за вигвамом.

В саду было темно, хоть глаз выколи. Лишь заунывный ветер трепал ткань палаток.

– В каком месте удалось схватить девушку? – поинтересовался Гонзаг, как если бы он хотел за разговором отвлечься от мучившего его нетерпения.

– На улице Шантр, у самой двери дома.

– Ее хорошо охраняли?

– Пара острых шпаг, но прохвосты поспешили улизнуть, стоило сказать им, что Лагардер убит.

– Вам не удалось увидеть их лиц?

– Нет, они до самого конца так и не сняли масок.

– А где нашли документы?

Пейроль не успел ответить: из-за вигвама долетел предсмертный крик. Волосы на голове Гонзага встали дыбом.

– Возможно, это кто-то из наших, – пролепетал затрясшийся от страха Пейроль.

– Нет, – осадил его принц. – Я узнал этот голос.

И тут же со стороны полянки Дианы показались пять темных силуэтов.

– Кто у них старший? – спросил Гонзаг.

– Жандри, – ответил его доверенный человек.

Старшим оказался здоровенный детина в мундире капрала французской гвардии.

– Приказ выполнен, – доложил он. – Нужны носилки и два человека, чтобы принести его.

Эти слова расслышали и в прихожей. Прихвостни принца отнюдь не отличались мужеством. Ориоль так тот вообще застучал зубами, казалось, он их разобьет на кусочки.

– Сюда, Ориоль! – позвал Гонзаг. – И Монтобер!

Оба повиновались.

– Понесете носилки, – приказал им Гонзаг. – Видя, что они колеблются, он добавил: – Мы пошли на убийство, поскольку оно выгодно нам всем.

Следовало торопиться, чтобы регент не успел прислать кого-нибудь из своих людей для выяснения причин шума. Хотя сам он обычно пользовался главным выходом, который находился по ту сторону галереи и вел во Двор фонтанов, но кое-кто из завсегдатаев дворца мог отправиться домой и через Кур-о-Ри.

Ориоль, чье сердце едва билось, и возмущенный, но смолчавший Монтобер взялись за ручки носилок. Жандри показывал дорогу. Все трое углубились в заросли.

– Надо же! – неожиданно воскликнул Жандри, оказавшись за вигвамом. – Ведь шельма был убит на месте!

Ориоль и Монтобер готовы были в любую секунду броситься наутек. Последний являл собой тип дворянина, способного на мелкие прегрешения, но ему претила даже мысль о преступлении. Ориоль же, жалкий и добродушный трусишка, приходил в ужас при одном лишь виде крови. И тем не менее оба дали втянуть себя в эту аферу, в то время как остальные – Таранн, Альбре, Шуази, Жиронн – ждали их во дворце. Гонзаг надеялся таким способом приобщить всех к содеянному, обеспечив тем самым их молчание. Они сами пошли к нему на службу, да и существовали как сколь-нибудь видные лица при дворе лишь благодаря ему. Так что отступиться сейчас от принца означало для них потерять все и к тому же навлечь на себя месть человека, для которого не существовало никаких сдерживающих факторов при достижении поставленной цели.

Если бы кто-нибудь в самом начале предупредил их: «Вы скатитесь до такого положения, как сейчас», никто бы из них не решился на первый шаг. Но он был сделан, а за ним последовал и второй. Сколько обывателей и сколько дворян на собственном примере доказали в те времена, насколько хрупка перегородка, отделяющая аморальность от преступления. «Отступать уже поздно» – вот самое страшное и банальное оправдание собственной пассивности. Гонзаг сформулировал это следующим образом: «Кто не со мной, тот против меня». Зло заключалось в том, что они уже вышли за рамки обычной для порядочного человека ситуации, когда больше страшишься своей совести, нежели другого человека. Порок убивает совесть. Сами они не решились бы лично участвовать в убийстве, но им уже недоставало душевных сил возвысить свой голос против преступления, совершенного другим.

Готье Жандри между тем принялся действовать.

– Наверное, Лагардер сумел отползти в сторону, – предположил он, – а там уже подох.

В поисках следов он ощупал землю вокруг себя, ползая на карачках. Таким вот образом он обогнул домик мэтра Ле Бреана, дверь которого была наглухо заперта. Шагах в двадцати пяти от него капрал остановился, радостно воскликнув:

– А вот и он!

Ориоль и Монтобер подошли к нему с носилками.

– В сущности, – заметил Монтобер, – дело уже сделано. Мы фактически никакого к нему отношения не имеем.

Однако при виде трупа у Ориоля отнялся язык. Тело лежало в глубине зарослей, и оба они помогли Жандри взвалить его на носилки.

– Еще теплый, – оценил находку бывалый капрал. – Вперед!

Ориоль и Монтобер двинулись в путь. Вскоре они добрались вместе со своей ношей до дворца регента. К тому времени Гонзаг уже распустил по домам основную часть своих приспешников.

По дороге кое-что основательно напугало наших двух дворян. Проходя мимо грубо сколоченного домика мэтра Ле Бреана, они услышали шорох опадающих листьев. Они готовы были поклясться, что с этого момента кто-то преследовал их короткими и быстрыми шагами. И действительно, стоило им подняться на крыльцо дворца, как из-за деревьев показался горбун. Его лицо было мертвенно-бледным, а сам он, казалось, с трудом держался на ногах. Но это не мешало ему непрерывно смеяться резким пронзительным смехом. Не будь там Гонзага, ему пришлось бы туго – могли и поколотить. А так он сразу же обратился к принцу, не обратившему внимания на изменения в его голосе.

– Так-так, значит, он все же явился?

И горбун скрюченным пальцем указал на труп. Жандри только что прикрыл его плащом. Гонзаг хлопнул горбуна по плечу. Тот покачнулся и чуть не рухнул на землю.

– Да он пьян! – воскликнул Жиронн.

Все вошли во дворец. Мэтр Ле Бреан поостерегся расспрашивать, кто этот дворянин, которого выносили на руках, видимо, потому, что он слишком переусердствовал за ужином. В Пале-Рояле привыкли проявлять терпимость и не выказывать излишнего любопытства.

Было уже четыре часа утра. Фонари дымили и почти не давали света. Прихлебатели принца разбрелись кто куда. Де Гонзаг вместе с Пейролем отправился к себе во дворец. Ориоль, Монтобер и Жандри получили задание отнести труп к Сене и выбросить его в реку. Они пошли по улице Пьер-Леско. Но там дворяне-повесы окончательно сникли. Тогда бывалый капрал, содрав с каждого по пистолю, разрешил вывалить труп на первую попавшуюся кучу мусора. При этом не преминул сначала снять с тела свой плащ. Носилки бросили чуть подальше, и все отправились спать.

Вот почему утром барон де Барбаншуа, никоим образом не связанный с описанными событиями, очнулся в сточной канаве на улице Пьер-Леско в состоянии, которое мы не беремся описывать. Это его Жандри принял за труп, а Ориоль и Монтобер тащили на носилках подальше от Пале-Рояля.

Барон, естественно, нигде не распространялся насчет того, что с ним приключилось, но его ненависть к Регентству заметно усилилась. Во времена покойного короля он раз двадцать сваливался во время пиршеств под стол, но подобного с ним ни разу не происходило. Отправляясь к баронессе, похоже весьма обеспокоенной его долгим отсутствием, он недоуменно бормотал себе под нос:

– Ну и нравы! Сыграть такую злую шутку с человеком моего положения! Я вновь и вновь задаюсь вопросом: куда мы катимся?

Последним через калитку мэтра Ле Бреана прошел горбун. Он довольно долго тащился через Кур-о-Ри, который не так уж широк. Следуя от входа во Двор фонтанов до улицы Сент-Оноре он был вынужден неоднократно присаживаться на каменные тумбы, стоявшие близ домов. Когда он поднимался, чтобы идти дальше, из его груди всякий раз вырывался жалобный стон. Люди, толпившиеся в передней дворца регента ошиблись: горбун был вовсе не пьян. И если бы де Гонзаг не был так занят множеством других дел, он бы, конечно, заметил, что на сей раз зубоскальство уродца было далеко не лучшего тона.

От угла дворца до жилища де Лагардера на улице Шантр было всего шагов десять, но горбун потратил на их преодоление десять минут. Он буквально изнемогал. Кое-как взобравшись на четвереньках по лестнице, ведущей в комнату мэтра Луи, он мимоходом отметил, что входная дверь взломана и распахнута настежь. Та же самая картина и в комнате мэтра Луи. Горбун вошел туда, озираясь. Дверь второй комнаты, куда никому не разрешалось входить, была сорвана с петель и валялась на полу.

Горбун всем телом навалился на косяк и тяжело захрипел. Он попытался было позвать на помощь Франсуазу и Жана-Мари, но так и не смог выдавить из себя ни единого слова. Упав на колени, он дополз до сундука, в котором ранее находился пакет с тремя большими печатями, уже не раз описанный нами. Сундук был порублен топором, бумаги исчезли. Горбун окончательно изнемог и растянулся на полу, как приговоренный, ожидающий последнего удара палача, так называемого «удара милосердия».

Часы часовни Лувра пробили пять утра. Начало понемногу светать. Медленно, очень медленно горбун приподнялся на руках. Ему удалось расстегнуть пуговицы своего черного шерстяного плаща, открыв белый атласный камзол, набухший от крови. Именно он, изрядно помятый, послужил своеобразным тампоном, закрывшим широкую рану.

То и дело слабо постанывая, горбун отыскал чистое белье и кувшин с водой.

Этого было достаточно, чтобы омыть рану, кровь из которой залила белый камзол.

Последний принадлежал Лагардеру, но рана кровоточила в плече горбуна.

Он, как мог, перевязал ее и выпил глоток воды. Затем присел на корточки, почувствовав себя несколько лучше.

– Ладно, – прошептал он. – Я остался один! Они отняли все: оружие и сердце.

Его тяжелая голова упала на руки. Когда он вновь приподнял ее, то произнес:

– Боже милостивый, помоги мне! У меня всего двадцать четыре часа, чтобы доделать то, что было смыслом моей жизни в течение последних восемнадцати лет!