Это было истинной правдой в тот момент, когда переполнявшее Лагардера счастье как бы увенчало его сияющей короной. Он был столь же юн, как и сама Аврора, столь же прекрасен, как она.

Если бы вы видели ее, влюбленную деву, скрывшую пылающий взор за бахромой длинных ресниц: грудь ее вздымалась от волнения, на губах играла улыбка – ах, если бы вы только могли ее видеть! Возвышенная и целомудренная любовь, святая нежность, которая объединяет в единое целое две жизни, две души, духовная песнь, каковой неизбывный в своей милости Господь позволяет звучать на земле, манна, падающая росой с небес, преображает даже само уродство. А красоту награждает божественным нимбом. Именно такая любовь украшала сейчас девушку, придавая необыкновенную прелесть ее нежному личику.

Лагардер прижал свою трепещущую возлюбленную к сердцу. Последовало длительное молчание. Но их губы даже не соприкоснулись.

– О, благодарю тебя! – нежно прошептал он.

Их взгляды были красноречивее самых красивых слов.

– Скажи мне, – решился наконец продолжить разговор Лагардер, – скажи мне, Аврора, всегда ли ты была счастлива со мной?

– О да, и очень, – ответила та не раздумывая.

– И в то же время у тебя сегодня глаза были на мокром месте.

– Откуда вам это известно, Анри?

– Мне известно все, что касается тебя. Так почему ты плакала?

– Ну почему обычно плачут девушки? – попыталась уйти от ответа Аврора.

– Но ты же не ровня всем прочим… Прошу тебя, скажи, в чем причина?

– В вашем долгом отсутствии, Анри. Я не так уж часто вижу вас, а тут еще и эта мысль… – Она спохватилась и отвела глаза.

– Что за мысль? – допытывался Лагардер.

– Наверное, я не в своем уме, Анри, – сконфуженно призналась Аврора вполголоса. – Но я подумала, что в Париже много прекрасных дам, что все эти женщины, конечно, стремятся понравиться вам, Анри, и что, возможно…

– Что «возможно»? – настаивал Лагардер, решительно настроенный осушить свой кубок с нектаром.

– Что вы, возможно, любите одну из них, а не меня. – И она прильнула к груди Лагардера, спрятав ставшее пунцовым лицо.

– Неужели Господь одарил меня таким счастьем? – с нежностью прошептал шевалье. – Могу ли я верить?..

– Верь в то, что я люблю тебя! – промолвила Аврора, не отрываясь от любимого и стараясь заглушить звук собственного голоса, – признание испугало ее саму.

– Так ты любишь меня, Аврора! Ты слышишь, как бьется мое сердце? Но действительно ли ты любишь меня? Достаточно ли хорошо ты разобралась в своих чувствах, дорогая моя девочка? Что говорит твое сердце?

– Оно говорит «люблю».

– Еще вчера ты была совсем ребенком…

– Но сегодня я женщина. Анри, о, Анри, я так люблю тебя!

Лагардер прижал ее ладони к своей груди.

– А ты? – осмелилась спросить Аврора.

На глаза шевалье навернулись слезы, и он смог лишь пробормотать дрожащим голосом:

– О, как я счастлив, как же я счастлив!

Но затем его лоб омрачила набежавшая тень. Заметив это, девушка недовольно топнула ножкой:

– Ну что еще?

– Я подумал, не станешь ли ты сожалеть об этом? – чуть слышно спросил Анри, целуя ее волосы.

– О чем мне сожалеть, если ты рядом?

– Послушай меня. Этой ночью я хотел приподнять перед тобой кусочек занавеса, скрывавшего от тебя великолепие и роскошь высшего света. Ты пусть совсем немного, но увидела двор, познакомилась с его пышностью и блеском, слышала отзвуки праздника. Какое у тебя сложилось впечатление о дворе?

– Он прекрасен, – ответила Аврора. – Но я же видела не все, правда?

– Чувствуешь ли ты себя созданной для такой жизни? Вижу, твои глаза заблестели – ты хотела бы вращаться в высшем свете?

– Вместе с тобой – да.

– А без меня?

– Без тебя мне не нужно ничего.

Лагардер поднес к губам их соединенные вместе ладони.

– Ты видела, – продолжал он допытываться, – как прогуливались знатные дамы?

– Они выглядели счастливыми, – перебила его Аврора, – и такими красивыми.

– Эти женщины и в самом деле счастливы, они владеют замками и особняками…

– Когда ты дома, Анри, это доставляет мне большее счастье, чем обладание любым дворцом.

– У них много подруг…

– Но у меня есть ты!

– У них есть семьи.

– Моя семья – это ты, Анри.

Аврора отвечала на все вопросы сразу, без колебаний, с ее губ не сходила искренняя улыбка. Было видно, что слова идут от сердца. Но Лагардер намеревался довести испытание до конца. Он призвал на помощь все свое мужество и после недолгой паузы рискнул:

– У них есть матери.

Аврора побледнела. Улыбка мигом исчезла с ее лица. Из-под полузакрытых век скатились, сверкнув, две слезинки. Лагардер отпустил руку Авроры, и девушка прижала ее к своей груди.

– Матушка! – повторила она, подняв очи к небу. – Я часто обращаюсь к ней. После вас, Анри, чаще всего я думаю именно о ней.

В прекрасных глазах Авроры мелькнула искренняя грусть.

– Если бы моя мать была сейчас здесь, с нами, Анри, – продолжила она, – если бы я услышала, как она называет вас своим сыном, тогда – что для меня в сравнении с этим все радости рая? Но, – немного помолчав, призналась она, – если бы мне пришлось выбирать между матерью и вами…

Ее грудь взволнованно вздымалась, а прелестное личико омрачилось глубокой печалью. Лагардер ждал, терзаясь беспокойством, затаив дыхание.

– Возможно, то, что я сейчас скажу, нехорошо, – с видимым усилием произнесла Аврора, – но я говорю то, что думаю: если бы пришлось сделать выбор между вами и матерью…

Она так и не закончила фразу и, обессиленная, бросилась, захлебываясь от рыданий, в объятия Анри, повторяя:

– Я люблю тебя! О, как я тебя люблю! Люблю!

Лагардер выпрямился. Одной рукой он поддерживал вконец ослабевшую девушку, другую же воздел к небу.

– Господь, видящий и слышащий нас, – в экстазе воскликнул он, – ты, кто призван быть нашим судьей, ты мне отдаешь ее, я получаю ее из твоих рук, и, клянусь, она будет счастлива!

Аврора приоткрыла глаза, в слабой улыбке сверкнули ее белоснежные зубки.

– Благодарю тебя! Благодарю! – Лагардер прильнул губами ко лбу мадемуазель де Невер. – Так смотри же! Видишь, каким счастьем ты одарил меня: я смеюсь и плачу, я пьян от избытка чувств и совсем обезумел! О, Аврора, теперь ты моя, телом и душой! Аврора!.. Не верь моей болтовне: я еще молод. Ведь во мне кипит, перехлестывая через край, энергия, сила, жизнь. Мы будем счастливы вместе, причем долго-долго! Истинно так, моя обожаемая, ибо все мои сверстники на самом деле гораздо старше меня. Знаешь почему? Сейчас скажу. Они безоглядно предаются тому, в чем преуспел и я до того, как встретил на своем пути тебя, тогда еще завернутую в пеленки малышку. Они называют любовью интрижки, пьют, играют в азартные игры и так далее, и тому подобное. Мои ровесники, чувствуя, что в избытке наделены тем, чем отличался и я, то есть задором и безудержной удалью, безоглядно растрачивают бесценное сокровище, каковым является молодость. Но я с твоим появлением сразу же превратился в скупца. Божественный инстинкт подсказал мне, что необходимо немедленно прекратить это безрассудное мотовство в отношении самого себя. И я стал копить свои силы, чувства, сохраняя для тебя всю полноту своей души. Неизбывный жар моих лучших лет я припрятал в несгораемый ящик. Перестал разбрасываться любовью, уже не был рабом собственных прихотей. Моя страсть, годами дремавшая, как спящая красавица, пробуждается только теперь, наивная и могучая, моему сердцу сейчас не более двадцати лет! Ты слушаешь меня, улыбаешься и думаешь, что рассудок оставил меня. Если я и схожу с ума, то от ликования, но говорю я вполне здраво. Что я делал все эти годы? Я наблюдал, как ты растешь и начинаешь расцветать, я подстерегал момент, когда пробудится твоя душа, я искал собственную радость в твоей улыбке. Боже мой! Ты была права, я достиг возраста, когда становятся счастливыми, когда появилась возможность любить тебя! Ты принадлежишь мне! Мы будем всем друг для друга! И опять ты права. А кроме нас самих, в этом мире больше нет ничего и никого. Мы укроемся в каком-нибудь уединенном уголке, далеко-далеко отсюда! Я сейчас скажу тебе, чем будет наша жизнь: любовью, полной чашей любви, всегда и везде только она – любовь! Но скажи мне что-нибудь, Аврора, скажи!

Она зачарованно слушала его сумбурную речь.

– Любовь! – повторила она, словно в счастливом сне. – Всегда и всюду любовь!

– Нечистая сила! – ругнулся Кокардас, державший барона де Барбаншуа за ноги. – Тяжелый старикан, дружище!

Паспуаль в это время поддерживал голову вышеупомянутого барона, человека строгих нравов, даже сурового, брюзги, который в данный момент был мертвецки пьян, – как три или четыре царя, путешествующих по Франции, вместе взятых.

Оба они, Кокардас и Паспуаль, получили поручение от барона де Ла Юноде за небольшое вознаграждение доставить барона де Барбаншуа по месту его жительства. И сейчас они несли его по безлюдному и погруженному в темноту саду.

– Послушай! – заявил гасконец, когда они были в какой-то сотне шагов от палатки, где отужинали. – А не отдохнуть ли нам, старина?

– Подчиняюсь приказу, – мигом согласился Паспуаль. – Дедок тяжел, а вознаграждение столь легковесное.

И они положили барона на газон; утренняя свежесть наполовину разбудила старого дворянина, который принялся на все лады повторять свою любимую присказку:

– До чего мы докатились! И куда мы идем?

– Ничего себе! – заметил Кокардас. – Этот старый пьянчужка довольно занятный тип, красавчик ты мой!

– На собственные похороны, вот куда, – смиренно вздохнул Паспуаль, отвечая на слова барона.

Оба приятеля присели на скамейку. Паспуаль, вытащив из кармана трубку, спокойно принялся набивать ее табаком.

– Если это был последний в нашей жизни ужин, то надо признать, он оказался совсем неплох.

– И то верно, – согласился Кокардас, высекая огонь. – Клянусь головой Господней! Что до меня, то я уплел полторы штуки чего-то там из домашней птицы.

– Ах, – вздохнул Паспуаль, – а до чего хороша была та малышка, что сидела напротив меня! Этакая напудренная блондиночка, чья ножка целиком уместилась бы у меня в ладони!

– До чего славная тушка! – поддержал его Кокардас. – Как умело она была обложена сердцевинами артишоков, чертоги небесные!

– А талию можно обхватить десятью пальцами! Ты заметил это?

– Предпочитаю свою! – серьезным тоном заявил Кокардас.

– Надо же! – возмутился Паспуаль. – Так твоя же рыжая и косит.

Он имел в виду соседку Кокардаса. Тот, схватив товарища рукой за шиворот, приподнял его.

– Драгоценный ты мой! – зловеще пророкотал он. – Я не потерплю, чтобы ты хаял мой ужин. Живо извиняйся, рог дьявола тебе в бок! А не то разорву тебя пополам без всякой жалости.

Дабы как-то смягчить переживания в связи с неудачной слежкой за розовым домино, они выпили этой ночью в два раза больше, чем барон де Барбаншуа. Теперь Паспуаль, устав от тирании своего приятеля, уперся, ни в какую не желая приносить извинения. Сначала дело дошло до вытаскивания из ножен шпаг, затем пошел обмен затрещинами, но все впустую. Паспуаль продолжал упрямиться. Тогда они вцепились друг другу в волосы, а закончилось все тем, что оба повалились на барона де Барбаншуа, который, вновь очнувшись, завел старую песню:

– Господи, до чего мы дожили? Куда мы катимся?

– Ух ты, а я уж и позабыл про этого пропойцу! – всполошился Кокардас.

– Пошли, что ли? – предложил Паспуаль.

Но прежде чем взяться за свою ношу, они горячо обнялись и, расчувствовавшись, пустили в четыре ручья обильные слезы.

Только те, кто не знал этих приятелей, могли бы подумать, что они покинули место за столом, предварительно не наполнив вином свои фляги. И теперь, основательно глотнув из них, они вложили шпаги в ножны и подняли барона де Барбаншуа. А тому в этот момент снилось, что он присутствует в качестве гостя на празднике в Во-ле-Виконт, устроенном суперинтендантом Фуке в честь молодого короля Людовика XIV, и что по ходу приема он после ужина свалился под стол. Как говорится в поговорке: «Другие времена – другие нравы».

– И ты так ее больше и не видел? – спросил Кокардас.

– Кого? Ту девицу, что сидела напротив?

– Да нет! Эту милашку-плутовку в розовом домино.

– Ни сном ни духом. Я обшарил все палатки.

– Нечистая сила! А я даже заглянул во дворец и должен сказать тебе, приятель, что там все нагло пялились на меня. Чего-чего, а розовых домино там сколько твоей душе угодно, но нашей среди них не оказалось. Я с одной попытался было переброситься парой слов, но тут же получил щелчок по носу, да еще она обозвала меня вылезшим из могилы страшилищем. «Ай-ай-ай! – ответил я. – Вот бесстыжая бабенка. Оказывается, мой друг-регент очень неразборчив в подборе гостей!»

– А его самого, – уточнил Паспуаль, – встретить не довелось?

Кокардас сбавил тон.

– Нет, – признался он. – Зато я слышал, что о нем говорили. Регент не ужинал. Он заперся с Гонзагом и беседовал с ним наедине более часа. А вся эта шайка прохвостов, что мы видели в особняке сегодня утром, была неподалеку и сыпала угрозами. Эх, будь у них куража хоть вполовину того фанфаронства, что дал им Бог, нашему Маленькому Парижанину пришлось бы туго.

– Боюсь, – вздохнул брат Паспуаль, – как бы они с ним не разделались.

Кокардас, который шел впереди, остановился так резко, что барон де Барбаншуа плаксиво заныл.

– Послушай, приятель! – возмутился он. – Не дрейфь! Наш смельчак выпутается из этой передряги, он и не из таких переделок выходил целым и невредимым.

– Повадился кувшин по воду ходить… – начал было вполголоса Паспуаль ироничным тоном.

Но закончить пословицу ему не удалось. Со стороны пруда послышались шаги. Наши молодцы-удальцы разом сиганули в чащобу по годами выработанной привычке. Их первой реакцией всегда было стремление куда-нибудь спрятаться.

Между тем шаги приближались. То был вооруженный отряд во главе с известным забиякой Бонниве, конюшим герцогини Беррийской. По мере продвижения отряда по аллее гасли фонари. Вскоре Кокардас и Паспуаль услышали, о чем между собой говорят гвардейцы.

– Он где-то в саду! – заверял сержант солдат. – Я расспрашивал часовых на всех постах и охрану на главном входе. Они в один голос уверяют, что он не выходил. А заметить его было бы легко по костюму.

– Черт побери! – откликнулся кто-то из гвардейцев. – Этот малый дело свое знает. Я сам видел, как он тряс господина де Гонзага, точно яблоню, когда хотят полакомиться ее плодами.

– Этот парень, должно быть, мой земляк, – растрогался Паспуаль, поскольку это была чисто нормандская метафора.

– Повнимательней, ребята, – приказал Бонниве. – Вы знаете, насколько опасен этот тип!

Отряд удалился.

Другой патруль в это время прочесывал местность возле дворца, третий продвигался по грабовой аллее, тянувшейся вдоль домов по улице Нев-де-Пти-Шан. И повсюду за ними гасли огни. Было такое впечатление, что в этой фривольной обители удовольствий готовится какая-то кровавая расправа.

– Приятель! – всполошился Кокардас. – А они ведь охотятся на него.

– Яснее ясного, – поддакнул Паспуаль.

– Во дворце я слышал разговор о том, что наш волкодав прилично потрепал господина де Гонзага. Так что они точно ищут его.

– И чтобы было виднее, тушат всюду свет?

– Нет, они не просто хотят найти его, они собираются свернуть ему шею.

– Это что же получается, – возмутился Паспуаль, – человек сорок – пятьдесят навалятся на одного? А вдруг в этот раз им удастся…

– Приятель, – прервал его гасконец, – их затея все равно провалится. Но наш пострел – сущий дьявол. И если ты согласен, надо бы тоже подключиться к поискам и выступить на его стороне.

Но Паспуаль был человеком осторожным. Он не мог удержаться от гримасы и произнес:

– Сейчас не время.

– Ах ты, негодяй! Ты еще собираешься со мной спорить? – воскликнул, весь кипя от негодования, Кокардас. – Именно теперь или никогда. Послушай! Если бы он не нуждался в нашей помощи, то встретил бы нас знаменитым ударом Невера! Ведь мы тоже виноваты…

– Все это так, – согласился Паспуаль. – Но, чтоб меня черти поджарили, дело-то уж больно скверное!

Следствием этого спора явилось то, что барон де Барбаншуа так и не попал этой ночью в свою постель.

Этого дворянина просто положили на землю, где он и продолжил мирно почивать. В каком месте и при каких обстоятельствах он очнулся ото сна, мы расскажем далее.

А Кокардас и Паспуаль приступили к поискам.

Ночь выдалась темная. В саду не осталось зажженных фонарей, разве что близ вигвамов.

Внезапно на втором этаже дворца регента осветились окна.

Одно из них распахнулось.

На балконе появился регент собственной персоной, обратившийся к своим невидимым в потемках слугам:

– Господа, приказываю взять его живым. Отвечаете головой.

– Боже милостивый, – проворчал Бонниве, чей отряд в этот момент находился на полянке Дианы, – если тот прощелыга слышит эти слова, с ним хлопот не оберешься.

Мы должны откровенно признаться, что патрульные отнюдь не с легким сердцем участвовали в этой охоте на человека. У Лагардера была настолько страшная репутация, что каждый солдат сейчас охотно составил бы завещание. Даже такой бретер, как Бонниве, предпочел бы вместо выполнения этого приказа вступить в схватку с парой крепких молодых дворян из провинции, с «дроздами», как презрительно отзывались о них в игорных домах и на поле брани – повсюду, где с ними особенно не церемонились.

666

Лагардер и Аврора решили спасаться бегством. Анри не подозревал о событиях, развернувшихся в саду. Он надеялся, что сумеет вместе со своей подругой спокойно улизнуть через ворота, охраняемые мэтром Ле Бреаном. Он снова облачился в черное домино, а Аврора скрыла свое лицо под маской. Они покинули домик, но почти на пороге столкнулись с двумя уже известными нам друзьями, стоявшими на коленях.

– Мы сделаем все, что в наших силах, господин шевалье, – хором начали оправдываться Кокардас и Паспуаль, только что осушившие для храбрости свои фляжки. – Простите нас!

– Вот те на! – добавил Кокардас. – Да это же наш блуждающий огонек – то самое чертово розовое домино!

– Боже милосердный! – воскликнул в свою очередь Паспуаль. – Действительно оно!

Кокардас протер глаза.

– Встать! – приказал Лагардер.

Но тут он внезапно заметил появившихся в конце аллеи французских гвардейцев с мушкетами наперевес.

– Что это значит? – недоуменно спросил он.

– А то, что вы окружены, бедняга! – ответил Паспуаль.

Такую развязность речи в нем породило содержимое фляжки. Но Лагардер не обратил на это внимания. Он сразу все понял. «Праздник закончился» – вот о чем с тревогой подумал он. Для него часы пролетели как минуты, он слишком надолго задержался в этом месте и не сумел рассчитать время. Их бегство могло пройти незамеченным лишь на фоне праздничной суеты.

– Вы без колебаний и надежно встали на мою сторону? – обратился он к Кокардасу и Паспуалю.

– С вами до последнего вздоха! – положив руку на сердце воскликнули оба наших храбреца.

Они не лукавили. Вид Маленького Парижанина лишь усилил эффект воздействия горячительного из фляжек, окончательно опьянив их. Аврора, совсем не думая о себе, мучительно переживала за Лагардера.

– Караулы у ворот сняты? – осведомился шевалье.

– Наоборот, их усилили, – тут же ответил Кокардас. – Придется играть жестко, рог дьявола мне в печенку!

Лагардер на какое-то время задумался, затем вдруг спросил:

– Вы, случайно, не знакомы с Ле Бреаном, консьержем Кур-о-Ри?

– Знаем его как облупленного, – дружно ответили Кокардас и Паспуаль.

– В таком случае вам он ворота не откроет! – с досадой махнул рукой Лагардер.

Оба молодца подтвердили кивком свое согласие с сим глубоко логичным выводом. Иначе могли бы поступить лишь те, кто их не знал.

В этот момент что-то зашуршало в листве совсем близко. Было такое впечатление, что их осторожно окружают со всех сторон. Но ни Лагардер, ни стоявшие рядом ничего конкретного разглядеть не могли. То место, где они находились, было освещено ничуть не лучше остальных прогалин в саду. Ну а в рощицах всюду царил глубокий мрак.

– Слушайте меня внимательно, – спохватился Лагардер. – Придется отчаянно рискнуть. Обо мне не беспокойтесь, я знаю, как вывернуться из создавшегося положения: у меня есть возможность так изменить свою внешность, что противник меня не узнает. Уведите отсюда эту девушку. Вместе с ней вы пройдете через прихожую регента, далее сверните налево и в конце первого коридора упретесь в дверь мэтра Ле Бреана, через которую, надев предварительно маски, пройдете со словами: «Мы от того, кто сейчас в саду, в вашем домике…» Он вам откроет дверь на улицу, и вы отправитесь к часовне у Лувра, где и будете меня ожидать.

– Ясно! – кивнул Кокардас.

– И вот еще что. Готовы ли вы пожертвовать своей жизнью, но не выдать эту девушку?

– Клянусь головой Господней! Мы разнесем вдребезги любое препятствие на нашем пути, – пообещал гасконец.

– Прочь с дороги, нечистая сила! – поддержал его Паспуаль с апломбом, ранее ему не свойственным.

И они оба дружно заверили шевалье:

– На сей раз вы останетесь довольны нами.

Лагардер, поцеловав на прощание руку Авроре, шепнул ей:

– Мужайтесь! Это наше последнее испытание.

И она, сопровождаемая двумя нашими храбрецами, пустилась в путь. Вскоре им пришлось пересечь полянку Дианы.

– Эй! – окликнул троицу какой-то солдат. – А эта дамочка что-то не спешит к родному очагу!

– Это, милые вы мои, – заносчиво оборвал его Кокардас, – танцовщица из кордебалета.

Он бесцеремонно отодвинул в сторону тех, кто мешал им пройти, нагло добавив:

– Его королевское высочество ждет нас!

Солдаты расхохотались, оценив шутку, и пропустили их.

Но неподалеку, в тени апельсиновых деревьев, росших в кадках, стояли двое, которые, судя по всему, не дремали, наоборот, были настороже – принц де Гонзаг и его правая рука де Пейроль. Они поджидали Лагардера, надеясь увидеть его с минуты на минуту. Гонзаг что-то шепнул на ухо Пейролю. Тот перебросился парой слов с полудюжиной переминавшихся с ноги на ногу субъектов с длинными шпагами. И они все вместе проследовали за нашими бравыми рубаками, которые вслед за розовым домино уже подошли к подъезду дворца.

Мэтр Ле Бреан открыл им ворота Кур-о-Ри, как того и ожидал Лагардер. Вот только сделал он это дважды: первый раз, выпустив Аврору с ее охранниками; во второй – ради де Пейроля с его спутниками. Что касается Анри, то он тихонько проскользнул в конец дорожки, чтобы убедиться, что его суженая беспрепятственно добралась до дворца регента. Но когда он повернул назад, намереваясь укрыться в домике Ле Бреана, дорогу ему преградил высыпавший на аллею отряд французских гвардейцев.

– Эй, шевалье! – крикнул ему командир отряда несколько дрогнувшим голосом. – Сопротивление бесполезно, уверяю вас, вы окружены со всех сторон.

И то была святая правда. Во всех окружавших Лагардера зарослях послышался стук опущенных на землю прикладов мушкетов.

– Что вам от меня надо? – воскликнул Лагардер, который даже не прикоснулся к своей шпаге.

Но тут незаметно подкравшийся к нему сзади доблестный Бонниве схватил его в охапку. Лагардер и не думал сопротивляться, вторично задав все тот же вопрос:

– Что вам от меня надо?

– Черт побери, приятель, – ответил ему маркиз де Бонниве, – вы лично это узнаете! – А затем добавил: – Вперед, господа! Во дворец! Надеюсь, вы все засвидетельствуете, что я в одиночку справился со столь крупной дичью.

Гвардейцев было человек шестьдесят. Они окружили Анри и скорее донесли его на руках, чем довели до апартаментов Филиппа Орлеанского. Затем дверь прихожей особняка захлопнулась, и в саду воцарилось безмолвие, если не считать храпа славного барона де Барбаншуа, спавшего сном праведника на влажном от росы газоне.