Лагардер и принцесса дошли до конца грабовой аллеи, которая выходила к краю мансарды. Было уже далеко за полночь. С каждой минутой все звонче сталкивались за накрытыми столами бокалы, понемногу тускнела иллюминация, а усиливавшийся гул хриплых голосов захмелевших гостей возвещал о скором завершении праздника.

Что до сада, то он пустел на глазах. Ничто, казалось, не должно было мешать продолжению разговора шевалье с принцессой.

Ничто также не говорило и о том, что они пришли к обоюдному согласию. Взрыв фамильного чванства Авроры де Келюс только нанес сокрушительный удар по возможности такого соглашения, и в душе госпожа де Гонзаг искренне радовалась этому. Лагардер остановился, опустив голову.

– Если вы подметили, сударь, мою холодность, – развивала свой успех принцесса с еще большей, чем ранее, надменностью, – если вы не услышали от меня возгласов ликования, о чем вы так выспренне тут толковали, то это случилось лишь потому, что я сразу же обо всем догадалась. Я знала, что начавшийся между нами поединок отнюдь не будет легким и что еще не настало время праздновать победу. – Она усмехнулась. – Мне достаточно было увидеть вас, чтобы сразу же почувствовать озноб во всем теле. Вы красивы, молоды, холосты, все ваше достояние – набор авантюрных похождений, и вполне естественно, что вам внезапно пришла в голову мысль одним махом разбогатеть.

– Мадам! – шумно возмутился Лагардер, прижав руку к сердцу. – Всевышний свидетель чистоты моих помыслов. Он не простит вам подобных оскорблений!

– Неужто вы осмелитесь утверждать, – резко возразила принцесса де Гонзаг, – что даже не предавались столь безрассудным мечтаниям?

Последовала продолжительная пауза. Принцесса с вызовом сверлила его гневным взглядом. Лицо Анри то багровело, то бледнело. Наконец он глухим низким голосом ответил:

– Я всего лишь нищий дворянин. Да и дворянин ли вообще? У меня нет громкого титула, имя мне дал разрушенный особняк, в котором прошло мое одинокое детство. Еще вчера я считался изгнанником. И все же вы правы, мадам: я действительно лелеял мечту, но только радостную и лучезарную, осененную божественной благодатью. То, в чем я признаюсь вам сегодня, сударыня, еще вчера было тайной за семью печатями для меня самого, я слишком плохо себя знал…

Губы принцессы тронула ироническая усмешка.

– Клянусь вам, мадам, – продолжал Лагардер, – своим счастьем и своей любовью!

Последнее слово он выделил особо. Принцесса же ответила на это полным ненависти взглядом.

– Еще вчера, – увлекся Лагардер, – и пусть Создатель будет здесь свидетелем, у меня не было иного намерения, нежели вернуть вдове Невера доверенное мне на хранение священное сокровище. Я говорю вам истинную правду, сударыня, и мне не важно, поверите вы или нет, ибо я хозяин положения и верховный судья в вопросе о том, как поступить с вашей дочерью. Разве во все эти бесчисленные дни, заполненные борьбой, у меня была возможность заглянуть в свою душу? Я был счастлив уже тем, что исполнял свой долг, а мои преданность и самоотверженность были для меня ценны сами по себе. Аврора была мне дочерью. И когда я покидал Мадрид, направляясь сюда, к вам, я не испытывал никакой печали. Мне представлялось, что мать Авроры, едва увидев меня, еще не отряхнувшего дорожную пыль, должна будет сразу броситься нам навстречу с распростертыми объятиями и прижать меня к своей груди с переполненным счастьем сердцем! Но во время пути, по мере приближения часа расставания, я почувствовал, что во мне вдруг открылась рана, которая все углублялась и углублялась, принося мне все более страшные муки. Мои губы еще пытались выговорить: «Дочь моя!» – но внутренне я уже понимал фальшивость этой фразы, не отражающей действительность. А Аврора улыбалась мне в ответ, но делала это не так, как улыбаются отцу, хотя сама она – святая простота! – и не отдавала себе в том отчета.

Принцесса обмахнулась веером и прошипела сквозь зубы:

– Смысл вашей речи в том, что она вас любит?

– Если бы я не льстил себе этой надеждой, – в пылком порыве воскликнул Лагардер, – предпочел бы сразу умереть.

Госпожа де Гонзаг присела на одну из скамеек, стоявших вдоль грабовой аллеи. Ее грудь высоко и часто вздымалась от волнения. В эти мгновения ее слух как бы сам собой отключился, и она абсолютно не воспринимала никаких доводов и рассуждений Анри. В ней клокотали ярость и злоба. В ее глазах Лагардер выглядел похитителем ее дочери!

Негодование и гнев принцессы были тем сильнее, что она не решалась их высказать ему. Ведь, как известно, не стоит, отдавая кошелек грабителю, приставившему тебе нож к горлу, оскорблять его. А этот Лагардер, отпетый авантюрист, казалось, даже и не собирался заключать баснословно выгодную для него сделку.

– Известно ли Авроре, – спросила принцесса, – к какому знатному роду она принадлежит?

– Она считает себя бедным и брошенным ребенком, которого я подобрал, – без каких-либо колебаний ответил Анри. И поскольку принцесса невольно вскинула голову, он добавил: – Это дает вам надежду, сударыня, вам будет легче дышать. Ведь, узнав о разделяющем нас с ней расстоянии…

– Вопрос в том, узнает ли она о нем? – с вызовом бросила госпожа де Гонзаг в лицо шевалье.

– Узнает, мадам. Если уж я так стремлюсь к тому, чтобы она была свободна от вас, то неужели вы думаете, что делаю это ради того, чтобы приковать ее цепями к себе? Так скажите же, положа руку на сердце: «Клянусь памятью Невера, что моя дочь будет жить у меня в безопасности и располагать полной свободой». Обещайте мне это – и я верну ее вам.

Принцесса никак не ожидала от Лагардера таких слов, но никоим образом не потеряла присутствия духа. Она восприняла их как некий новый стратегический ход шевалье. И решила ответить на хитрость противника собственной хитростью. Ведь ее дочь находилась в полной власти этого человека.

Она добивалась лишь одного: вновь обрести свою дочь.

– Я жду! – напомнил Лагардер, видя, что его собеседница колеблется.

Принцесса наконец решилась и неожиданно протянула ему руку. Он не удержался и невольным жестом выразил свое удивление.

– Примите мою руку и простите несчастную женщину, которую всегда окружали лишь враги и порочные люди. Если я ошиблась в вас, господин де Лагардер, то готова на коленях просить о прощении.

– Сударыня…

– Признаю, что многим вам обязана. И нам, господин де Лагардер, следовало бы встретиться не так, как это произошло, а по-другому. Возможно, вы напрасно разговаривали со мной тем тоном, какой избрали, не исключено, что и мною была проявлена излишняя гордыня. Мне, видимо, следовало сразу же объяснить вам, что слова, сказанные мною на семейном совете, предназначались исключительно для господина де Гонзага и являлись реакцией на появление той девицы, которую он выдавал за мадемуазель де Невер. Я слишком легко раздражаюсь, но, как вам хорошо известно, страдания ожесточают, а я пережила столько горя!

Лагардер, стоявший перед ней, почтительно склонил голову.

– К тому же, – продолжала она с меланхолической улыбкой (любая женщина – превосходная лицедейка), – я ревную свою дочь к вам, разве вы еще не догадались об этом? А это прямо ведет к гневу. А ревную я потому, что вы отняли у меня все: ее нежность, детский лепет, первые слезы и улыбки. О да! Я завидую вам! Ведь для меня утрачены целых восемнадцать лет ее дорогой жизни! А вы ставите под сомнение еще и те, что мне остаются! Так простите меня, умоляю!

– Я очень рад, я счастлив слышать это от вас, сударыня.

– Неужто вы полагали, что у меня каменное сердце? Ах, мне бы только увидеть мою дочь! Я стольким вам обязана, господин де Лагардер, считайте меня своим другом, и я обязуюсь всегда помнить об этом.

– Я тут ни при чем, сударыня, ведь речь идет не обо мне.

– Моя дочь! – воскликнула принцесса, вставая. – Верните мне ее! Клянусь честью и именем Невера, я дам вам все, о чем бы вы ни попросили!

Лицо Лагардера омрачила печаль, еще более явная, чем раньше.

– Вы дали мне слово, сударыня, и, следовательно, Аврора – ваша. Прошу лишь предоставить мне время, чтобы предупредить и подготовить ее. Она очень впечатлительная и ранимая девушка, слишком резкий всплеск эмоций может надломить ее.

– И как долго вы будете ее готовить?

– Я прошу у вас час, мадам.

– Значит, она где-то поблизости?

– Аврора в надежном месте.

– А не могли бы вы мне сообщить, по меньшей мере, где именно?

– То есть раскрыть вам свое убежище? Но зачем вам это нужно? Через какой-то час мадемуазель де Невер уже не будет там.

– Поступайте как считаете нужным, – сдалась принцесса. – До свидания, господин де Лагардер. Итак, мы расстаемся друзьями?

– Я ни на секунду не переставал считать себя вашим другом.

– Чувствую, я смогу полюбить вас. До скорой встречи, и не теряйте надежды.

Лагардер стремительно и пылко поцеловал протянутую ему руку.

– Я в вашем распоряжении, мадам, – заверил он. – Душой и телом!

– Где мы встретимся? – поинтересовалась госпожа де Гонзаг.

– На поляне Дианы.

Принцесса удалилась, но стоило ей дойти до конца грабовой аллеи, как улыбка исчезла с ее губ. Она побежала по саду.

– Я верну себе дочь! – воскликнула она, обезумев от охвативших ее чувств. – Я вновь обрету свое дитя! И отныне она никогда более не увидит этого человека!

Госпожа де Гонзаг направлялась к павильону регента.

Лагардер тоже был сам не свой, но только от переполнявших его радости, признательности и нежности.

– Не теряйте надежды! – неустанно повторял он. – Я отчетливо слышал, как она сказала эти слова! О, как же я ошибался в этой женщине, в этой праведной душе! Она сказала: «Надейтесь!» Разве я просил у нее чего-то большего? Я, который торговался с ней о ее счастье, проявлял недоверие к ней, упрекал в недостаточной любви к ее ребенку! Зато как бережно я буду отныне к ней относиться! И какую великую радость доставлю ей, передав ей ее дочь!

Он прошел по грабовой аллее до пруда. В эти утренние часы праздничная иллюминация уже погасла, и вокруг него не было ни души. Несмотря на охватившее его радостное волнение, шевалье не преминул убедиться, что за ним никто не следит. Пару-тройку раз он сворачивал на боковые аллеи, а затем бегом возвращался назад, добравшись в конечном счете до затаившегося среди деревьев домика мэтра Ле Бреана.

Прежде чем войти в него, Лагардер вновь внимательно огляделся. Никто не преследовал его. Ни в одной из ближайших рощиц никого не просматривалось. Лишь где-то рядом с вигвавом, близ пруда, как ему показалось, послышались шаги. Но и они скоро стихли. Момент был вполне благоприятным. Лагардер вставил в замочную скважину ключ, открыл дверь и вошел в домик.

Сначала он не заметил мадемуазель де Невер. Позвал ее, но никто не откликнулся. Однако вскоре в свете расположенного неподалеку канделябра, освещавшего жилище, он заметил фигуру Авроры, выделявшуюся на фоне окна. Казалось, девушка к чему-то прислушивается. Он вновь окликнул ее. Она тотчас же оставила окно и бросилась к нему.

– Что это за женщина? – с ходу обрушилась на него девушка.

– Какая? – удивился Лагардер.

– Та, с которой вы только что разговаривали.

– С чего вы это взяли, Аврора?

– Она ваш враг, Анри, не так ли? Ваш смертельный враг!

Лагардер усмехнулся.

– Почему вы так считаете, Аврора? – полюбопытствовал он.

– Вы улыбаетесь, Анри? Значит, я ошиблась? Тем лучше! Оставим эту тему, теперь скажите, зачем вы заточили меня здесь в самый разгар праздника? Разве вам стало стыдно за меня? Я оказалась недостаточно хороша для него?

Она кокетливо приподняла свое домино и, сбросив капюшон на плечи, открыла свое очаровательное личико.

– Это вы-то недостаточно хороши? – возмутился Лагардер. – Вы, Аврора?

В его голосе слышалось восхищение, но надо признать откровенно, что сказано это было несколько рассеянно.

– О, каким тоном вы произнесли эти слова! – печально констатировала девушка. – Анри, вы что-то от меня скрываете, у вас такой озабоченный вид, вас что-то гложет. Вчера вы заявили, что это последний день моего неведения, но я так до сих пор и не услышала никаких откровений.

Лагардер задумчиво смотрел на нее и, казалось, весь отдался своим мыслям.

– Я ни на что не жалуюсь, – улыбнулась она. – Но я не могу припомнить, когда ждала вас так долго. Но вот вы явились, и я счастлива. Наконец-то вы поведете меня на бал…

– Но он уже закончился, – охладил ее пыл Лагардер.

– Верно, до бедной затворницы не доносятся веселые аккорды, и уже давно никто не ходит по соседним аллеям, если не считать той женщины, о которой я говорила.

– Аврора, – перебил ее с сердитым видом Лагардер, – я прошу пояснить, почему вы сочли ее моим врагом?

– Ну вот, теперь вы меня пугаете! – воскликнула девушка. – Неужели это действительно так?

– Ответьте, пожалуйста, Аврора, она проходила мимо домика одна?

– Нет, ее сопровождал дворянин в великолепном богатом одеянии, с голубой лентой на груди.

– Она не называла его по имени?

– Она упоминала ваше имя. Именно поэтому я и спросила, не встречались ли вы с ней…

– Скажите, Аврора, не слышали ли вы, что говорила та дама, проходя мимо домика?

– Всего несколько слов. Она гневалась и выглядела безумной. Своего спутника она называла «монсеньор»…

– Монсеньор? – переспросил Лагардер.

– «Если ваше королевское высочество не придет мне на помощь»… – сказала она.

– Тогда это был регент! – вздрогнул Лагардер.

Аврора, как ребенок, захлопала миниатюрными ладошками.

– Регент! – радостно воскликнула она. – Значит, я видела регента!

– «Если ваше королевское высочество не придет мне на помощь»… – повторил Лагардер. – А что они обсуждали потом?

– Я больше ничего не слышала.

– А мое имя она упомянула после этой фразы?

– Нет, еще до того. Я стояла у окна, и, хотя расстояние было довольно большим, я хорошо слышала ваше имя. Подойдя ближе, та женщина сказала: «Силой! Только так можно сломить эту железную волю!»

– А! – живо откликнулся Лагардер, уронив руки. – Значит, она так прямо и заявила?

– Да, именно.

– И вы это ясно слышали?

– Конечно. Но как вы побледнели, Анри, как заблестели вдруг ваши глаза!

И в самом деле лицо Анри стало мучнисто-белым, а глаза буквально запылали.

Если бы ему вонзили кинжал прямо в сердце, и тогда он не страдал бы так сильно, как в эту минуту. Неожиданно его щеки вновь залил румянец.

– Значит, силой! – произнес он, сдерживаясь, чтобы его голос не загремел. – Сила придет на смену хитрости! Закоренелая эгоистка! Какая вопиющая порочность души! Воздавать добром за зло – удел святого и ангела. Отвечать злом на зло и добром на добро свойственно людям. Но платить злом за добро, клянусь Христом, – это подло и отвратительно. На такое способны лишь исчадия ада! Она дурачила меня, теперь мне это ясно. Меня попытаются одолеть числом, нас разлучат…

– Как это – разлучат! – воскликнула Аврора, вскочив при этом слове, словно разъяренная молодая львица. – Кто осмелится это сделать? Та презренная женщина?

– Аврора, – Лагардер положил руку ей на плечо, – вам не следует дурно отзываться о ней.

При этом на лице шевалье появилось такое странное выражение, что девушка в испуге отшатнулась.

– Господи! – вырвалось у нее. – Что с вами?

Она подошла к Анри, который обхватил голову руками, и хотела обнять его за шею. Но тот неожиданно оттолкнул ее чуть ли не с ужасом.

– Оставьте меня! Не прикасайтесь ко мне! – простонал он. – Это ужасно! На нас пало какое-то проклятие, поражающее все, что нас окружает.

В глазах Авроры заблестели слезы.

– Вы больше меня не любите, Анри, – запинаясь, выдохнула она.

Лагардер снова посмотрел на нее. Сейчас он выглядел так, как будто утратил рассудок. Он заламывал руки, его грудь свело от спазма мучительного смеха.

– Ах, – выдавил он из себя, шатаясь, словно пьяный, ибо острый ум и сила воли отказали ему одновременно. – Я ничего не знаю, клянусь честью, я ничего больше не понимаю. Что творится у меня в душе? Она погрузилась в сумерки, она опустошена. Любовь и чувство долга – что выбрать? Вразуми меня, совесть!

Он рухнул в кресло, бормоча жалобным голосом, совсем как сумасшедший:

– Так что же мне выбрать? Подскажи, совесть! Долг или любовь? Жизнь или смерть? У нее ведь есть права, у этой женщины. А я, разве я их лишен?

Аврора не вникала в смысл бессвязных слов, слетавших с губ ее друга. Но она видела, в какое отчаяние он впал, и сердце ее разрывалось от сострадания.

– Анри, Анри, – шептала она, опустившись перед шевалье на колени.

– И эти священные права не купишь, – продолжал свой монолог Лагардер, который от крайней подавленности переходил к лихорадочному возбуждению. – Их не приобретешь даже ценой жизни. А я отдал бы ее, без всяких сомнений. И чем же это возможно возместить? Да ничем!

– Боже мой, Анри, мой Анри, успокойтесь, объясните, в чем дело!

– Ничем! И вообще, разве я сделал это в расчете на какое-то вознаграждение? Чего тогда стоит моя самоотверженность? Безумие, настоящее безумие!

Аврора обняла его.

– Безумие! – закричал он, дав волю своей ярости. – Оказывается, я построил замок на песке, и при первом же порыве ветра эта хрупкая постройка развалилась, похоронив под обломками мою мечту!

Он никак не реагировал ни на ласковое прикосновение пальцев Авроры, ни на ее жгучие слезы, капавшие на его руку.

– Я добрался до Парижа, – бормотал он, вытирая взмокший лоб, – но, спрашивается, зачем? Нужен я тут кому-нибудь? А может, эта женщина была права? Я говорил слишком громко, вел себя словно безумец… Кто сказал, что вы будете счастливы со мной?.. Вы плачете?

– Я плачу, видя вас в таком состоянии, Анри, – пролепетала несчастная девушка.

– Если вы будете плакать и в будущем, я умру от горя.

– Но почему вы считаете, что мне придется плакать в будущем?

– Откуда мне знать? Аврора! Постижимо ли разумом сердце женщины? Да и откуда я могу знать, любите вы меня или нет?

– Люблю ли я вас? – пылко воскликнула она, встрепенувшись.

Анри буквально пожирал ее глазами.

– И вы, вы, Анри, еще спрашиваете меня, люблю ли я вас? – повторила Аврора.

Лагардер живо прикрыл ей рот ладонью, которую она покрыла поцелуями. Он отдернул руку, как если бы ее прижгли каленым железом.

– Простите меня, – извинился он. – Я испытал серьезное потрясение. И все же мне необходимо получить четкий ответ на этот вопрос. Аврора, вы сами себя до конца не знаете, но мне нужно выяснить это! Выслушайте же меня внимательно и тщательно все обдумайте, ибо на кону сейчас стоит счастье всей нашей жизни. Ответьте, прошу вас, руководствуясь голосом вашего сердца и совести.

– Я откроюсь вам, как своему отцу, – заверила его Аврора.

Он побледнел до синевы и закрыл глаза.

– Не надо меня так называть! – прошептал он настолько тихо, что Аврора едва разобрала его слова. – Слышите? Никогда не называйте меня так! Господи! – спохватился он после наступившего за его последней фразой молчания и открыл увлажнившиеся глаза. – Но ведь это единственное, что я ей внушал! Кого еще она может во мне видеть?

– О, Анри!.. – начала было Аврора, которую внезапно вспыхнувшие огнем щеки сделали еще прекрасней.

– Когда я был ребенком, – размышлял вслух Лагардер, – все тридцатилетние казались мне стариками.

Его голос дрожал, в нем проскальзывали нежность и доброта.

– Как вы считаете, Аврора, сколько мне лет?

– Да какое значение имеет для меня ваш возраст, Анри!

– И тем не менее я хотел бы знать ваше мнение. Итак, сколько?

Он выглядел как обвиняемый, ожидающий вынесения приговора.

Любовь, эта могучая и грозная страсть, порой проявляется в каком-то странном ребяческом виде. Аврора опустила глаза, ее грудь высоко вздымалась.

Впервые Лагардер заметил в своей воспитаннице пробудившуюся девичью стыдливость, и для него в этот миг, казалось, открылись врата рая.

– Мне неизвестно, сколько вам лет, Анри, – ответила она, – но то слово, которым я только что вас назвала – «отец», – разве сумела бы я произнести его без улыбки?

– Но почему же, дочь моя? Я вполне мог бы быть им.

– Но я не смогла бы стать вашей дочерью, Анри.

Амброзия, этот опьяняющий напиток бессмертных богов, показалась бы уксусом, смешанным с желчью, в сравнении с чарующим воздействием этого голоса. Но Лагардер продолжал настаивать, движимый ненасытным желанием испить чашу своего счастья до дна.

– Когда вы появились на свет, я был старше, чем вы сейчас, Аврора. Я уже был мужчиной.

– Все верно, – ответила она, – ибо были в состоянии в одной руке нести меня, завернутую в пеленки, а в другой держать шпагу.

– Аврора, возлюбленное дитя мое, не смотрите на меня через призму благодарности за то, что я для вас сделал, примите меня таким, каков я есть…

Положив свои дрожащие от волнения руки ему на плечи, она долго вглядывалась в Лагардера.

– Я не знаю никого другого в мире, – произнесла она, наконец, с улыбкой, полуприкрыв глаза, – кто был бы лучше вас, благороднее и красивее!