Принц какое-то время собирался с силами, прежде чем обернуться. Его приспешники, видя замешательство своего патрона, смутились и даже пришли в изумление. Шаверни нахмурился.

– Этого человека величают Лагардером? – спросил он, кладя руку на эфес своей шпаги.

Повернувшийся, наконец, на голос Гонзаг взглянул на того, кто произнес столь значимые для него слова: «Я здесь!» Перед ним возвышался, скрестив руки на груди, мужчина. Маски на лице не было.

Гонзаг с трудом выдавил из себя:

– Да, это он!

Принцесса, которая с самого начала происходящих в вигваме событий отрешенно сидела в сторонке, погруженная в свои мысли, казалось, ожила при имени Лагардера. С этого момента она внимательно прислушивалась к обмену репликами, хотя и не решалась вступить в разговор.

Именно от этого человека зависела сейчас ее дальнейшая судьба.

Лагардер был одет как принято при дворе – в отличный костюм из вышитого белого атласа. Это был все тот же красавец Лагардер, даже еще более статный и изящный, чем прежде. Теперь он выглядел мужественнее и внушительнее, нисколько не утратив при этом былой гибкости тела. Его лицо отражало острый ум и свидетельствовало о волевом и благородном характере. Какие-то необъяснимые чувства, вроде смирения и кроткой печали, смягчали его пламенный взор. Страдания вообще во благо возвышенным натурам, а он явно был наделен душой высокого полета, и она познала великую горечь. Но его тело было словно отлито из бронзы. И точно так же, как ветер, снег и ненастье бессильны против статуй из этого металла, так и на его высоком лбу время, усталость, боль, радости и страсти не оставили никакого следа.

Он был молод, прекрасен, его светлые волосы отлично гармонировали с золотистым загаром, которым наградило его жаркое солнце Испании. Именно такого рода контраст очень идет людям героического склада: шелковистые пряди обрамляют смуглые черты солдата.

Наверняка можно было без труда отыскать костюмы столь же богатые и блестящие, как у Лагардера, но никто не носил их с таким изяществом. Лагардер своей статью был подобен королю.

Он не удостоил своим вниманием жест маленького маркиза де Шаверни, но бросил беглый взгляд в сторону принцессы, словно желая ей сказать: «Подождите меня!» – а затем подхватил Гонзага под правую руку и увлек в сторону.

Гонзаг не сопротивлялся.

Пейроль же шепотом предупредил:

– Господа, будьте наготове!

Клинки немедленно вылетели из ножен. Но госпожа де Гонзаг поспешила встать между своим мужем, отошедшим с Лагардером, и приспешниками принца.

Поскольку Лагардер не спешил начать разговор, Гонзаг решил захватить инициативу и спросил его дрогнувшим голосом:

– Сударь, что вам от меня угодно?

Они оба стояли под люстрой, и свет ее освещал их в равной степени. Лагардер и Гонзаг побледнели, их взгляды скрестились в яростном поединке. Через какое-то мгновение принц не выдержал и моргнул, а затем вообще потупил взгляд. Гневно топнув ногой, он попытался вырвать руку, повторив свой вопрос:

– Что вам от меня угодно, сударь?

Но пальцы Лагардера сжимали его руку, словно стальные тиски. Принцу не только не удалось освободиться, но произошло нечто весьма странное. Лагардер, по-прежнему полностью владея собой и сохраняя невозмутимость, начал еще сильнее сдавливать запястье Гонзага. Тот конвульсивно дернулся.

– Вы причиняете мне боль! – едва сумел прошептать принц, по лбу которого ручьями стекал пот.

Но Анри все так же молчал, лишь удвоив свои усилия. Гонзаг приглушенно вскрикнул. Скрюченные пальцы его правой руки непроизвольно разжались, и тогда Лагардер, все такой же хладнокровный и безмолвный, сорвал с нее перчатку.

– Неужели мы стерпим такое обращение с принцем, господа? – вырвалось у Шаверни, и, вскинув шпагу, он сделал шаг вперед.

– Прикажите вашим людям успокоиться, – наконец заговорил Лагардер.

Принц де Гонзаг, повернувшись к своим приближенным, сказал:

– Господа, прошу вас не вмешиваться в наши дела.

Его рука обнажилась. Палец Лагардера уперся в длинный шрам у основания запястья принца.

– Это моя отметка! – вполголоса произнес он с глубоким волнением.

– Согласен, ваша, – поспешил ответить Гонзаг, невольно скрипнув зубами. – Я не забыл этого, зачем понадобилось мне это напоминать?

– Мы впервые встретились с вами лицом к лицу, господин де Гонзаг, – неспешно процедил Анри. – И думаю, не в последний раз. До сих пор я мог опираться лишь на подозрения, мне было необходимо подтвердить их. Теперь ясно: убийца Невера – вы!

Гонзаг нервно и натужно рассмеялся.

– Я принц, – произнес он тихо, вскинув при этом голову. – У меня достаточно миллионов, чтобы на корню скупить все суды и судей; регент смотрит на мир моими глазами. А у вас против меня лишь одно средство – шпага. Я бросаю вам вызов, извольте обнажить ее! – Одновременно он красноречиво глянул на своих телохранителей.

– Господин де Гонзаг, – как ни в чем не бывало продолжал Лагардер, – ваш час еще не пробил. Время и место дуэли буду выбирать я. Однажды я уже сказал вам: «Если вы не придете к Лагардеру, то Лагардер придет к вам». Вы не пришли, поэтому я здесь. Бог справедлив, и Филипп де Невер будет отомщен.

С этими словами он отбросил руку Гонзага, который тут же отскочил на несколько шагов. Но Лагардера он больше не интересовал. Повернувшись к принцессе, Анри почтительно поклонился ей.

– Мадам, – заявил он, – я в вашем распоряжении.

Принцесса устремилась к мужу и шепнула ему на ухо:

– Если вы что-то затеваете против этого человека, сударь, я встану на вашем пути!

Затем она вернулась к Лагардеру и предложила ему свою руку.

Гонзаг обладал достаточно сильной волей, чтобы скрыть гнев, от которого закипела его кровь. Он лишь сказал, присоединяясь к своим клевретам:

– Господа, он стремится разом уничтожить ваше будущее и разорить вас, мы имеем дело с сумасшедшим, но сама судьба отдает его в наши руки. Следуйте за мной!

Он сразу же направился из вигвама к подъезду дворца и вошел в дверь, ведущую в апартаменты регента.

Как раз объявили о начале торжественного ужина, который сервировали в королевских покоях и под навесами, возведенными во дворах. Сад опустел. В рощицах не осталось ни души. Лишь на центральных аллеях виднелись там и сям припозднившиеся гости. Среди них сразу бросались в глаза бароны де Барбаншуа и де Ла Юноде. Едва ковыляя к отведенным им местам, они причитали:

– До чего мы докатились, господин барон! Куда мы только идем!

Проходившая мимо них под руку с мушкетером мадемуазель Сидализа съязвила:

– На ужин, куда же еще?

Лагардер и принцесса де Гонзаг вскоре оказались наедине в прекрасной грабовой аллее, проходившей позади улицы Ришелье.

– Сударь, – заговорила принцесса, дрожащим от едва сдерживаемого волнения голосом. – Я только что услышала ваше имя. Минуло двадцать лет, но ваш голос пробудил во мне горестные воспоминания. Это вы, я уверена в этом, приняли в свои руки мою дочь в замке Келюс-Таррид.

– Да, это был я, – подтвердил Лагардер.

– Почему в ту ночь вы так обманули меня, сударь? Ответьте честно, прошу вас.

– Это случилось потому, мадам, что меня надоумил сам милосердный Господь. Но это очень длинная история, подробности которой я сообщу вам позднее. Я защищал вашего мужа и слышал его предсмертные слова. Я спас вашу дочь, мадам, разве вам этого мало, чтобы довериться мне?

Принцесса пристально вгляделась в него.

– Господь отметил ваше чело печатью порядочности и честности, – еле слышно прошептала она, – но я ведь практически не знаю, что и как происходило, а меня так часто обманывали…

Лагардер посуровел, такой подход принцессы покоробил его, породив в нем чуть ли не враждебность.

– У меня имеется свидетельство о рождении вашей дочери, – холодно заметил он.

– Слова, что вы произнесли: «Я здесь»…

– Я узнал их, сударыня, не от вашего супруга, а от его убийц.

– Это вы их сказали мне тогда, во рву замка Келюс, верно?

– И тем самым дал вашему ребенку вторую жизнь, мадам.

– Кто же тогда сказал их мне сегодня в зале дворца Гонзага?

– Второй я.

Казалось, принцесса с трудом подбирает слова для продолжения беседы.

Само собой разумеется, подобный разговор между спасителем и матерью ребенка не мог быть легким и обойтись без вплеска ярких эмоций. Он разворачивался как одна из тех дипломатических баталий, которые заведомо должны завершиться окончательным разрывом. Почему? Да по той причине, что между его участниками лежало сокровище, к которому оба относились в равной степени ревниво. Спаситель имел свои права, но и мать тоже. Причем последняя была несчастной, сломленной горем, но гордой женщиной, ожесточенной длительным одиночеством, а посему воспринимавшей все с большим недоверием. Но у спасителя, убеждающегося в том, что она не открывает ему свое сердце, тоже появились опасения и зародились подозрения.

– Мадам, – продолжал по-прежнему холодно Лагардер, – у вас имеются сомнения насчет того, что речь идет именно о вашей дочери?

– Нет, – ответила госпожа де Гонзаг, – сердце мне подсказывает, что мое несчастное дитя и в самом деле находится в ваших руках. Но какую цену вы запрашиваете за подобное безмерное благодеяние? Не бойтесь, что ваши претензии покажутся чрезмерными, сударь, я готова отдать за нее полжизни.

В ней, как стало ясно, уже заговорили материнские чувства, но все еще сказывались последствия длительного затворничества. Сама того не осознавая, ибо она плохо представляла себе реальную жизнь, принцесса нанесла Лагардеру тяжкую обиду. Тем не менее Анри сдержался и лишь молча склонил голову.

– Где она, моя дочь? – спросила госпожа де Гонзаг.

– Сначала, – ответил Анри, – вам следовало бы согласиться с необходимостью выслушать меня.

– Полагаю, я понимаю вас, сударь. Но, как я вам уже сказала…

– Нет, мадам, – сурово прервал ее Анри. – Вы меня не только не понимаете, но, боюсь, лишены того, что позволяло бы это сделать.

– Что вы хотите сказать?

– То, что здесь вашей дочери нет, мадам.

– Она у вас! – воскликнула принцесса высокомерно, но, тут же взяв себя в руки, продолжила тихо: – Все просто: вы заботились о моем ребенке с самого раннего ее детства и продолжаете делать это до сих пор. Она ведь никогда не расставалась с вами?

– Верно, сударыня.

– Тогда вполне естественно, что она сейчас у вас. Но вероятно, при ней находится какая-то прислуга?

– Когда вашей дочери исполнилось двенадцать, я взял в дом давнюю и преданную служанку вашего первого мужа – госпожу Франсуазу.

– Франсуазу Берришон! – живо откликнулась принцесса. И тут же, схватив Лагардера за руку, добавила: – Сударь, это воистину рыцарский поступок, и я вам за это благодарна!

От подобных слов сердце Анри болезненно сжалось, как от оскорбления. Но госпожа де Гонзаг была слишком занята собственными переживаниями, чтобы заметить, как он отреагировал на ее слова.

– Отведите меня к дочери, – потребовала она. – Я готова следовать за вами.

– Но я не готов, – жестко парировал Лагардер.

Принцесса мгновенно отдернула руку, которую перед этим просунула под локоть шевалье.

– Ах! – воскликнула она, вновь охваченная прежними сомнениями. – Значит, вы не намерены сделать это!

Госпожа де Гонзаг взглянула ему в глаза, ею явно овладел страх.

– Мадам, – объяснил Лагардер, – обстановка вокруг чревата серьезными опасностями.

– Вокруг моей дочери? Но я тут и буду ее защищать!

– Вы? – не сдержавшись, повысил голос Лагардер. – Вы, мадам? – Его взор пылал. – А вы никогда не задавали себе такой простой вопрос, – наступал он, вынудив принцессу силой своего эмоционального натиска опустить очи долу, – который был бы естествен для матери: почему этот господин так долго тянул с возвращением мне дочери?

– Да, сударь, такое бывало.

– Но вы не задали его мне, мадам.

– Мое счастье в ваших руках, месье.

– Но вы не доверяете мне?

Принцесса не ответила. Губы Анри тронула улыбка, полная печали.

– Если бы вы меня об этом спросили, – произнес он жестко, но с оттенком сострадания, – я бы ответил вам вполне откровенно, в рамках допустимых правилами вежливости и уважения к вам.

– Тогда я спрашиваю вас об этом сейчас, освобождая от ограничений, навязываемых вежливостью и уважением ко мне.

– Мадам, – решился Лагардер, – если я в течение стольких лет медлил с возвращением вам вашего ребенка, то лишь потому, что до меня, находившегося в изгнании, дошла весть, показавшаяся мне настолько странной, что поначалу я вообще не хотел ей верить, – это было немыслимо: вдову Невера теперь зовут принцесса де Гонзаг!

Та опустила голову, вспыхнув до корней волос.

– Вдова Невера! – повторил Анри. – Мадам, когда я навел необходимые справки и лично убедился в полной достоверности этих слухов, я спросил себя: а найдет ли дочь Невера надежное убежище во дворце Гонзага?

– Сударь! – попыталась было возмутиться принцесса.

– Мадам, вы слишком многого не знаете, – прервал ее Анри. – Вам неведомо, почему известие о вашем замужестве возмутило меня, как если бы речь шла о святотатстве. Вы даже представить себе не можете, что пребывание во дворце Гонзага дочери того, кто был мне другом всего час и кто при своем последнем вздохе назвал меня своим братом, есть осквернение его могилы, нечестивое и гнусное кощунство!

– И вы не хотите просветить меня на сей счет, сударь?! – взмолилась принцесса, в глубине глаз которой затрепетали слабенькие огоньки.

– Нет, сударыня. Это первая – она же и последняя – наша встреча будет короткой, мы затронем лишь самые необходимые темы. Я с печалью и со смирением догадываюсь, что мы не созданы, чтобы понять друг друга. Узнав ту новость, я спросил себя еще кое о чем. Представляя себе куда более ясно, чем вы, насколько сильны враги вашей дочери, я задал себе вопрос: как она сможет защитить свое дитя, если не смогла защитить самое себя?

Принцесса закрыла лицо руками.

– О, сударь, сударь! – повторяла она сквозь сотрясавшие ее рыдания. – Вы разрываете мне сердце!

– Господь свидетель, что я не помышлял ни о чем подобном, мадам.

– Вы не представляете себе, что за человек был мой отец, вам не достанет воображения понять, какие муки я вынесла, замкнувшись в своем одиночестве, с какими принуждениями и угрозами мне пришлось столкнуться…

Лагардер низко поклонился.

– Сударыня, – сказал он тоном, в котором звучало искреннее уважение, – я знаю, какой святой любовью вы одарили герцога де Невера. Случай, вручивший в мои руки вашего ребенка, невольно приобщил меня к тайнам вашей высокой души. Вы любили своего мужа пылко и глубоко, я знаю. Но это как раз и свидетельствует о моей правоте. Вы женщина благородная и отважная, верная супруга, однако противостоять насилию вам не удалось.

– Я сделала это, чтобы узаконить мой первый брак и рождение дочери.

– Французский закон не признает подобную констатацию задним числом. Только я имею на руках подлинные доказательства как первого, так и второго!

– Вы передадите мне эти документы? – воскликнула принцесса.

– Да, сударыня. Как я уже сказал, несмотря на всю вашу твердость и столь еще свежие воспоминания об утраченном счастье, вы все-таки уступили принуждению. Так вот, разве подобное насилие, удавшееся в отношении матери, не могло и не может повториться по отношению к дочери? И разве у меня не было и нет оснований считать, что мое покровительство гораздо надежнее, поскольку с самых юных лет я предпочитал шпагу всем остальным игрушкам. Я никогда не склонялся перед насилием, не уступал ему, а лишь дерзко бросал вызов в его адрес: «А ну, пожалуй сюда! В схватке с тобой я чувствую себя в своей стихии!»

Принцесса на несколько секунд онемела, уставившись на своего собеседника с нескрываемым страхом.

– Неужели я угадала? – чуть слышно пролепетала она. – Вы и вправду откажетесь вернуть мне мою дочь?

– Нет, мадам, у меня нет подобных намерений. Я преодолел четыре сотни лье, рисковал головой, чтобы доставить ее вам. Но передо мной стоит очень четкая задача. Вот уже восемнадцать лет я оберегаю вашу дочь, ее жизнь уже десять раз принадлежит мне, именно столько раз я спасал Аврору от смертельных угроз.

– Сударь, сударь, – воскликнула несчастная мать, – я, право, не знаю теперь, обожать мне вас или ненавидеть? Мое сердце устремляется к вам, а вы его отторгаете. Вы спасли жизнь моему ребенку, вы защитили ее…

– И готов продолжать это делать впредь, мадам, – холодно прервал ее Анри.

– Но не от матери же! – вырвалось у принцессы, которая при этих словах гордо выпрямилась.

– Возможно, и от нее тоже, – сухо бросил Лагардер. – Это зависит от вас.

В глазах госпожи де Гонзаг молнией промелькнула враждебность, если не злоба.

– Вы играете на моей беде! – выдохнула она. – Извольте объясниться, не понимаю, что вы имеете в виду.

– Я пришел сюда именно объясниться, сударыня, и спешу это сделать. Будьте настолько любезны, выслушайте меня. Не знаю, какого вы обо мне мнения, но полагаю, далеко не лучшего. В некоторых случаях очень удобно с помощью негодования избавиться от ярма благодарности за совершенное добро. Но со мной, мадам, нет необходимости от чего бы то ни было избавляться или уклоняться. Мой путь давно начертан, и я твердо следую ему. И тем хуже для попадающихся мне при этом препятствий. Кстати, со мной надо считаться и по другой причине. У меня есть право выступать в качестве опекуна.

– Опекуна? – эхом отозвалась принцесса.

– А как еще можно назвать человека, который ради того, чтобы исполнить последнюю волю умирающего, посвящает себя служению другому человеку? Не находите ли вы, сударыня, что титул опекуна в этом случае слишком малая компенсация? Именно по этой причине вы, собственно говоря, и протестовали, хотя я не исключаю того, что переживаемое вами волнение полностью ослепило вас, и вы так и не уразумели, что, скрупулезно выполняя принесенную восемнадцать лет тому назад клятву – обеспечить вашей дочери непрестанные покровительство и защиту, – я обрел тем самым права, равные вашим, материнским правам?

– О! – запротестовала госпожа де Гонзаг. – Так уж и равные?

– Даже боDльшие, – закончил Лагардер свою мысль, повышая голос, – ибо полномочия, делегированные мне умирающим отцом, достаточны, чтобы перевесить ваши права как матери. К тому же мое превосходство дополнительно обеспечивается и третьей частью собственной жизни, посвященной служению этой цели. Все это, в сущности, дает мне одно право: заботиться о сироте с большим усердием, нежностью и вниманием. И я намерен воспользоваться этим правом даже перед лицом ее собственной матери.

– Вы, следовательно, питаете недоверие ко мне? – прошептала принцесса.

– Сегодня утром вы, сударыня, заявили (я слышал это сам, ибо смешался с толпой) буквально следующее: «Если моя дочь хоть на мгновение забыла о чести своего рода, я скрою свое лицо под вуалью и скажу: Невер умер окончательно!»

– Должна ли я опасаться?.. – попыталась прервать его принцесса, хмуря брови.

– Вам нечего опасаться, сударыня! Дочь Невера осталась при моем попечении чистым и непорочным созданием, словно небесный ангел.

– Ну что же, сударь, в таком случае…

– Так вот, сударыня, если вам нечего бояться, то в отношении себя я этого сказать не могу.

Принцесса прикусила губу. Было видно, что она не сможет долго сдерживать душившую ее ярость. Лагардер продолжил:

– Я прибыл в Париж, полный доверия, счастливый, преисполненный надежд. А ваше заявление, мадам, будто заморозило мое сердце. Не скажи вы этих слов, вы бы сейчас уже наслаждались обществом вашей дочери. Но подумать только! Первое, что пришло вам в голову при известии о возможности ее возвращения, была эта фраза. Вы даже еще не видели Аврору, а спесь уже заговорила в вас громче, чем любовь. Я искал сердце матери, а наткнулся на фамильный герб великосветской дамы! Повторяю вам: я боюсь, потому что – пусть я не женщина – совсем иначе представляю себе материнскую любовь. Если бы мне сказали: «Ваша дочь здесь; ваш единственный ребенок от человека, которого вы обожали, сейчас склонит свое чело на вашу грудь, ваши слезы радости скоро смешаются…» – так вот, сударыня, если бы подобные слова были предназначены мне, то, думается, мною завладела бы одна-единственная мысль, от которой я бы опьянел и был бы вне себя от счастья – обнять и поскорее расцеловать свое дитя!

Лишь гордость удерживала принцессу от того, чтобы не разрыдаться.

– Вы совсем меня не знаете, а беретесь судить!

– Да, сударыня, я сужу вас по той реплике, что вы бросили. Если бы речь шла обо мне, я бы выждал, но вопрос касается вашей дочери, и я не могу понапрасну терять время. Какой будет участь ребенка в доме, где вы не являетесь хозяйкой? Какие гарантии дадите вы мне в отношении вашего второго мужа, да и применительно к вам самой? Отвечайте – вот вопросы, которые я ставлю перед вами. Что за жизнь вы уготовили ей? Какое иное счастье ждет ее в обмен на то, что она должна будет утратить? Она станет знатной дамой, не так ли? Богатой? Ей будут оказывать больше почестей? Но у нее останется меньше радости. Больше родовой спеси, но меньше спокойной добродетели. Мадам, мы не за этим сюда прибыли. Мы согласны променять все знатные титулы мира, все богатства, все почести на одно слово, идущее от души, и мы все еще ждем его. Где она, ваша любовь? Я не вижу ее. Ваша гордыня уязвлена, ваше сердце молчит. И я боюсь, – слышите меня? – я опасаюсь не только господина де Гонзага, но и вас, ее матери! Именно тут скрыта опасность, я ее угадываю, чувствую, и, если не сумею защитить от нее дочь Невера, как защищал ее от других угроз, значит, я не справился, нарушил клятву, данную умирающему другу!

Он замолк, ожидая ответа. Но принцесса молчала.

– Сударыня, – снова начал он, делая над собой усилие, чтобы успокоиться, – простите меня, но мною движет чувство долга, оно приказывает мне, что делать в первую очередь, оно диктует мои условия. Я страстно желаю Авроре счастья. Мечтаю видеть ее свободной и скажу больше – чем видеть ее рабой, уж лучше…

– Договаривайте, месье! – потребовала принцесса тоном, в котором проскользнули враждебные нотки.

Лагардер перестал расхаживать по аллее.

– Нет, сударыня, – ответил он, – я не буду ставить последнюю точку из уважения к вам. Вы меня поняли в достаточной мере.

Госпожа де Гонзаг горько усмехнулась, внезапно выпрямилась и, глядя шевалье прямо в глаза, бросила ему слова, которые ошеломили Анри:

– Мадемуазель де Невер – самая богатая наследница Франции. И когда такая добыча попадает в руки, отчего бы хорошенько не подраться за нее. Я поняла вас, сударь, и даже гораздо лучше, чем вы полагаете.