Ориоль даже не пикнул, когда от его имени пообещали сто пистолей: ведь его при этом назвали дворянином. Милашку Сидализу же прельщала возможность ввязаться в какую-нибудь авантюру. И она согласилась:

– Раз есть возможность немного посмеяться, я готова!

Долгих объяснений не понадобилось. Уже пару минут спустя она, переходя от одной группы гостей к другой, добралась до своего места назначения – между Авророй и двумя учителями фехтования. Тем временем один отряд генерала Шаверни выдвинулся в направлении Кокардаса-младшего и брата Паспуаля и затеял с ними небольшую потасовку, в то время как второй отряд предпринял обходной маневр с целью отрезать Аврору от ее телохранителей.

Первым двинули локтем Кокардаса. Тот, грозно рыкнув: «Клянусь головой Господней!» – тут же схватился за шпагу, но Паспуаль успел шепнуть ему:

– Вперед!

Кокардас проглотил оскорбление. Но тут Паспуаль чуть не упал от увесистого тычка.

– Только вперед! – проревел Кокардас, увидев, как глаза его друга сверкнули недобрым блеском.

Вот так же сурово кающиеся грешники монашеского ордена траппистов, известного своими строгими уставными требованиями, сходясь и расходясь, стоически восклицают: «Брат! Придется умереть!»

– Нечистая сила! Вперед!

И тут же ступню гасконца раздавил чей-то каблук, а нормандец вторично чуть не шлепнулся наземь, поскольку ему сунули между ног ножны от шпаги.

– Вперед!

Но уши славных рубак уже полыхали.

– Сокровище ты мое, – процедил сквозь сжатые зубы Кокардас после четвертой оскорбительной выходки против него, с жалостью взглянув на Паспуаля. – Думаю, я сейчас рассержусь, разрази меня гром!

Паспуаль сопел, как тюлень, но не отвечал на провокации; однако когда Таранн попытался еще раз его поддеть, сей неосторожный финансист напоролся на увесистую оплеуху. Кокардас глубоко и с облегчением вздохнул. Получилось, что первым на нападки незнакомцев ответил не он.

И со спокойной совестью он, резко выбросив кулак, послал глотать пыль на землю Жиронна, а вдогонку за ним и ни в чем не повинного Ориоля.

Завязалась драка. Длилась она всего ничего, но вторая группа, возглавляемая лично Шаверни, успела за это время окружить и увлечь в сторону Аврору. Кокардас и Паспуаль, обратив в бегство приставших к ним шалопаев, с беспокойством взглянули вперед. Розовое домино никуда не делось и по-прежнему маячило перед ними. Но это была уже Сидализа, честно зарабатывавшая тем самым свои сто пистолей.

Кокардас и Паспуаль, ничего не подозревая и радуясь, что им удалось в этой ситуации безнаказанно пустить в ход кулаки, зашагали вслед за Сидализой, время от времени триумфально повторяя:

– Вперед!

Аврора же в эти минуты полностью потеряла ориентацию и, не видя больше своих телохранителей, была вынуждена следовать за окружавшими ее членами команды Шаверни. Те же, делая вид, что уступают напору толпы, ненавязчиво уводили девушку к рощице между прудом и полянкой Дианы. В центре этой рощицы возвышался домик мэтра Ле Бреана.

Парк там и сям пересекали довольно узкие тропинки, извивавшиеся согласно начинавшей приживаться во Франции английской моде. Основная толпа предпочитала широкие аллеи, поэтому на малых тропках прохожих почти не было. Особенно характерными в этом смысле были места близ домика Ле Бреана, около которого ютилась уединенная беседка из грабового дерева. Именно сюда молодые повесы и завлекали бедняжку Аврору.

Шаверни, подняв руку, сдернул свою маску. Аврора громко вскрикнула, узнав в нем молодого человека, которого встречала в Мадриде. На шум быстро откликнулись в домике – дверь внезапно распахнулась. На пороге возник крупный мужчина в маске, полностью закутанный в просторное черное домино. В руке у него сверкала обнаженная шпага.

– Не бойтесь, прекрасная дама, – поспешил успокоить девушку маленький маркиз. – Эти господа и я, все мы единодушно заверяем вас, что являемся вашими покорными поклонниками.

Воркуя подобным образом, он одновременно попытался обнять Аврору за талию; девушка стала звать на помощь. Правда, крикнуть ей удалось всего один раз, поскольку скользнувший ей за спину Альбре закрыл ее рот шелковым платком. Однако и одного возгласа оказалось достаточно. Человек в черном домино переложил шпагу в левую руку, а правой ухватил Шаверни за шиворот и мощным толчком отшвырнул его метров на десять. Альбре постигла та же участь.

В воздух мгновенно взлетели десять клинков. Черное домино перехватил шпагу в правую руку, в два выпада обезоружил Жиронна и Носе, находившихся в авангарде группы. Ориоль, видя это, вознамерился действовать решительно и, желая показать себя достойным недавно приобретенного дворянского звания, обратился в бегство, неистово вопя: «Помогите!» Монтобер и Шуази ринулись в атаку, но первый сразу же рухнул на колени, получив рубящий удар по уху, а второму повезло еще меньше – он заработал приличный шрам на лице.

Тем временем к месту схватки уже спешили гвардейцы, привлеченные шумом. Любители приключений, каждому из которых досталось – кому побольше, кому поменьше, – разлетелись во все стороны, подобно стайке вспугнутых птиц. И стража не застала на месте стычки ни души, поскольку черное домино и девушка тоже испарились, словно по мановению волшебной палочки.

Единственное, что услышали блюстители порядка, так это стук закрываемой двери в домике мэтра Ле Бреана.

– Дьявол меня раздери! – воскликнул Шаверни, отыскав в конце концов в толпе Навая. – Вот это драчка так драчка! Хотел бы я свидеться с тем здоровяком, хотя бы ради того, чтобы выразить восхищение мощью его кулачищ.

К ним, опустив головы, подошли Жиронн и Носе. Шуази, отступив в затемненный уголок, прижимал к щеке окровавленный платок, Монтобер изо всех сил старался спрятать от посторонних глаз покалеченное ухо. Пять-шесть других повес тоже получили более или менее заметные травмы, которые следовало как-то скрыть. И лишь Ориоль, этот бравый пузанчик, ничуть не пострадал!

Шалопаи, сконфуженные и пристыженные, переглядывались. Задуманная ими операция с треском провалилась, и каждый из дворян невольно задумывался, кто бы это мог выступить в роли их столь грозного противника. Они сумели бы по пальцам перечесть всех удальцов клинка, появлявшихся в фехтовальных залах Парижа. Последние уже не так процветали, как в конце предыдущего века. Наступили другие времена. Никто из известных им виртуозов шпаги не был в состоянии справиться с десятком противников, к тому же надо честно признать – он сделал это не слишком напрягаясь. Черному домино даже не помешало его широкое одеяние. По сути, он просто расщедрился на два-три великолепных выпада, сделав это солидно и даже степенно. Да, это был выдающийся мастер клинка, с этим не поспоришь!

Ясно, что это был человек со стороны, им неизвестный. Никто в фехтовальных залах, включая учителей и их помощников, не смог бы продемонстрировать мастерство подобного уровня.

Совсем недавно вспоминали герцога де Невера, убитого в расцвете сил. Вот он был великолепным бойцом, память о котором сохранилась во всех фехтовальных залах: шпага, стремительная, как мысль; ноги, словно выкованные из стали; взгляд что у рыси! Но он ведь умер, а каждый участник потасовки мог засвидетельствовать, что черное домино отнюдь не был призраком.

Жил во времена Невера один человек, владевший шпагой, пожалуй, получше герцога – офицер легкоконной гвардии покойного короля; звали его Анри де Лагардер. Но в конце концов, какое значение имело имя их неизвестного противника? Неоспоримо было, что этой ночью нашим бедовым проказникам сильно не повезло. Сначала им устроил словесную выволочку горбун, затем как следует вздул некто в черном домино. Теперь следовало взять уже двойной реванш.

– Балет! Балет!

– Его королевское высочество! А там – принцессы! Смотрите – принцессы!

– А вот и господин Лоу. В сопровождении милорда Стайрса, посла королевы Англии Анны![66]

– Не толкайтесь, черт возьми! Всем места хватит!

– Грубиян! Наглец! Дикарь!

Перепалка сопровождалась всем, что обычно случается при большом столпотворении: помятые бока, отдавленные ноги, полузадушенные женщины.

Из гущи толпы доносились вопли. Женщины небольшого роста почему-то обожают участвовать в разного рода сборищах. Им ничего не видно, они испытывают адские муки, но не в силах устоять перед соблазном этих невыносимых терзаний.

– Господин Лоу! Гляньте-ка, господин Лоу поднимается на помост к регенту!

– Вон та женщина в жемчужно-сером домино, это госпожа де Парабер.

– А в красновато-буром – герцогиня де Фаларис.

– Что-то господин Лоу побагровел! Наверно, плотно поужинал.

– А регент совсем бледный, видно, получил плохие вести из Испании!

– Тихо! Успокойтесь! Балет! Балет!

Расположившийся у пруда оркестр взял аккорд – то была знаменитая первая поводка смычком по струнам, о которой еще пятнадцать или двадцать лет назад столько судачили в провинции.

Помост возвели возле дворца, к которому тот был обращен тыльной стороной. Перед ним возникло нечто вроде холма, усеянного пестрыми женскими нарядами. Перед зрителями с помощью невидимого механизма поднялся вверх занавес и возник, конечно, пейзаж Луизианы – участки девственных джунглей с вознесшимися до небес гигантскими деревьями, сплошь обвитыми удавами; беспредельные дали прерий, блестевшие голубизной горы; и сама широко раскинувшаяся золотая река, родоначальница вод Миссисипи.

Ее берега радовали взор привлекательными сценами, выдержанными в мягко-зеленых тонах, столь любимых художниками XVIII века. Одна за другой следовали очаровательные рощицы, напоминавшие земной рай, холмы, поросшие мхом, где весьма уместно смотрелась бы Калипсо, ожидающая юного и сурового Телемаха[67]. Однако долой всяких нимф и прочих мифологических героев – их попытались заменить более подходящими персонажами. Под чудесной тенистой листвой прогуливались индейские девушки – все в усыпанных блестками лентах и с яркими перьями в головных уборах-коронах. Молодые матери, грациозно двигаясь, подвешивали колыбели с новорожденными младенцами на ветви сассафрасов, колеблемых легким ветерком. Воины стреляли из луков либо бросали томагавки, старики покуривали трубки, важно восседая в составе советов вокруг костров.

Одновременно с тем, что открылось изумленным зрителям после поднятия основного занавеса, повсюду, словно из-под земли, вынырнули различные декорации, те, что в театре называют задниками, в результате чего статуя Миссисипи, находившаяся в центре пруда, оказалась в обрамлении великолепного пейзажа. Со стороны помоста и отовсюду из сада донесся гром аплодисментов.

Ориоль чуть не рехнулся от радости. Только что на его глазах на сцену выплыла мадемуазель Нивель, исполнявшая заглавную роль в балете – дочь Миссисипи.

Волей случая он оказался между бароном де Барбаншуа и бароном де Ла Юноде.

– Ну как? – воскликнул он, бесцеремонно пихая их локтями. – Как вы ее находите?

Оба барона, стоя на длинных, почти журавлиных ногах, презрительно взглянули на него сверху вниз.

– Стильно, правда ведь? – продолжал, ничуть не стесняясь, коротышка откупщик. – Ну разве не здорово она танцует? А до чего легка! Блестяще, верно? А как отливает золотом! Однако только юбка обошлась мне в сто тридцать пистолей, крылышки – в тридцать два луидора, поясок – в сто экю, а диадема – в целую акцию! Браво, обожаемая моя! Браво!

Бароны переглянулись поверх головы Ориоля.

– Такое очаровательное создание! – обронил барон де Барбаншуа.

– И от кого вынуждена получать свои наряды! – подхватил барон де Ла Юноде.

И оба, еще раз с грустью взглянув друг на друга поверх напудренной шевелюры толстячка откупщика, в унисон протянули:

– Куда мы катимся, господин барон? Куда?

За первым возгласом «Браво!», вырвавшимся у Ориоля, последовал шквал аплодисментов. Мадемуазель Нивель и впрямь была бесподобна, а ее па у пруда среди водяных лилий и камыша было единодушно расценено как восхитительное.

Клянусь честью, этот господин Лоу был воистину славным и порядочным малым, раз сумел выдумать страну, где так превосходно танцуют. И толпа в едином порыве обратила к нему все свои улыбки! Она была без ума от него! Все были вне себя от радости!

И тем не менее две преисполненные страданиями души не принимали в этой всеобщей вакханалии никакого участия.

Кокардас и Паспуаль в течение примерно десяти минут скрупулезно следовали за розовым домино мадемуазель Сидализы. Затем оно неожиданно пропало, как если бы его поглотила разверзнувшаяся перед его обладательницей пропасть. Это случилось уже за прудом при входе в подобие палатки из тисненой бумаги, призванной изображать пальмовые листья. Когда Кокардас и Паспуаль пожелали пройти в него, два стоящих в карауле французских гвардейца мигом скрестили чуть ли не под самыми их подбородками штыки своих ружей. Палатка, оказывается, предназначалась для девиц из кордебалета.

– Клянусь головой Господней! Друзья мои… – заикнулся было Кокардас.

– Отвали! – последовало в ответ.

– Мой храбрый воин… – попытался в свою очередь Паспуаль.

– Кому сказано: прочь!

Они с удрученным видом переглянулись.

Теперь все прояснилось: они упустили оставленную на их попечение птичку, провалили дело!

Кокардас протянул руку Паспуалю.

– Вот так, милый мой, – в приступе глубокой меланхолии проговорил он. – Мы сделали все, что было в наших силах.

– Просто нам не повезло, вот и все, – ответил ему нормандец.

– Ну, нечистая сила! Теперь наша песенка спета! Давай-ка крепко закусим и изрядно выпьем, пока еще мы тут, а потом, право же, va a Dios[68], как они там выражаются.

Брат Паспуаль тяжко вздохнул.

– Перед смертью я обращусь к нему с единственной просьбой, – уныло протянул он. – Чтобы он ударил посильнее и сразу в грудь. Ему-то ведь все едино.

– А почему это в грудь? – недоуменно переспросил гасконец.

У Паспуаля на глаза навернулись слезы, и это его далеко не украшало. В этот высший момент Кокардас был вынужден признаться самому себе, что в жизни не видывал человека более непривлекательной наружности, чем тот, кого он постоянно называл «мое сокровище» или «драгоценный ты мой».

Но вот что ответил Паспуаль на вопрос Кокардаса, скромно потупив лишенные ресниц глаза:

– Мой благородный друг, я желаю отправиться на тот свет от доброго удара в грудь потому, что привык обычно нравиться дамам, и мне претила бы сама мысль о том, что одна или несколько представительниц прекрасного пола, которому я посвятил всю свою жизнь, вдруг увидят меня обезображенным после смерти.

– Ай-ай! – запричитал Кокардас. – Бедный мой голубок!

Но посмеяться над приятелем у него не было сил.

Оба принялись закладывать круги вокруг пруда. При этом они выглядели как два лунатика, едва переставлявшие ноги, ничего при этом не видя и не слыша.

Между тем разворачивавшийся на сцене балет под названием «Дочь Миссисипи» представлял собой весьма любопытное зрелище. С тех пор как люди выдумали балет, никто и никогда ничего подобного не видел.

Дочь Миссисипи, которую изображала прелестная Нивель, пропорхав бабочкой среди камышей, кувшинок и лилий, изящно позвала к себе своих подружек – надо полагать, племянниц Миссисипи, – и они сбежались к ней, трепетно неся в руках гирлянды цветов. Все эти изображавшие дикарок девушки, среди которых были Сидализа, Дебуа, Диплан, Ла Флёри и другие звезды-попрыгуньи того времени, потанцевали, ко всеобщему удовлетворению, некое совместное па. Оно было призвано продемонстрировать, как счастливо и свободно им живется на этих усыпанных цветами берегах. Внезапно из зарослей тростника выскочили препротивные индейцы, совсем обнаженные и рогатые, которые устремились к красавицам. Мы не знаем, в какой степени родства они находились с Миссисипи, но рожи у них были самые мерзкие.

Резвясь, пылко жестикулируя и выделывая устрашающие коленца, они набросились на девушек с очевидным намерением порубать их своими топориками в гастрономических целях. Палачи и жертвы, дабы хорошенько объяснить смысл происходяших событий, станцевали менуэт, который пришлось по требованию публики повторить на бис.

В этот самый момент, когда несчастные девушки вот-вот должны были быть съедены, скрипки смолкли, и откуда-то издалека донеслись фанфарные звуки горнов.

Отряд французских моряков ринулся на сцену, залихватски отплясывая новомодную джигу. Дикари, не переставая выделывать всевозможные па, стали угрожать им кулаками, а девушки, также все время танцуя, умоляюще воздевали руки к небесам. Короче, балетная баталия. В ее разгар командир французов и главарь дикарей сцепились в смертельной схватке, исполнявшейся как па-де-де. Победу французов обозначили через бурре[69], поражение индейцев – посредством куранта[70], затем в ход пошли гирлянды цветов, несомненно означавшие приобщение к цивилизации этих диких краев.

Но самым замечательным моментом в спектакле оказался финал. Перед ним блекли все предыдущие сцены. Он доказывал, что автор либретто – просто гениальный человек. Вот как выглядела заключительная часть балета.

Дочь Миссисипи, продолжая с невозмутимым упорством танцевать, отбросила наконец свою гирлянду цветов и сменила ее на картонный кубок. Не переставая демонстрировать различные па, она пробежалась по крутой тропинке, ведущей к статуе ее бога-отца. Добравшись до него, она поднялась на пуанты и, стоя на одной ноге, принялась заполнять кубок водой из реки. Последовал пируэт, после чего она вознамерилась окропить из сосуда плясавших внизу французов. И – о, чудо! Вода, которая должна была политься из кубка, превратилась вдруг в дождь золотых монет. Плевать на всех, кто не понял столь изящного и глубоко прочувствованного намека! На берегу реки взвихрилось танцевальное столпотворение, связанное с подбором участниками финала монет. За ним последовал общий бал племянниц Миссисипи, матросов и даже дикарей, которые, обратившись отныне к лучшим чувствам, в экстазе побросали в реку свои рога и украшения.

Успех был ошеломляющий, когда кордебалет скрылся в зарослях камыша три или четыре тысячи глоток возопили: «Да здравствует господин Лоу!»

Но на этом представление не завершилось, так как затем последовала кантата. И кто ее исполнял? Угадали? То была статуя, олицетворявшая реку. Ею оказался сеньор Анджелини, первый тенор-альтино Оперы.

Разумеется, найдутся люди, которые фыркнут: кантата, мол, скучнейшая штука и для того, чтобы обеспечить занятием растрепанных бардов, слагающих эту разновидность пошлятины, достаточно простых кондитеров. Но мы совершенно не разделяем подобной точки зрения. Безупречная кантата уже сама по себе стоит трагедии. Так мы считаем и имеем достаточно мужества заявить об этом. А кантата, исполненная в тот вечер, была еще более замысловатой и искусной, нежели балет, если подобное вообще возможно себе представить. В ней гений, олицетворявший Францию, высказался в адрес достопочтенного господина Лоу:

Там была также строфа, посвященная юному королю, и куплет о регенте. Так что все остались довольны.

Когда божество допело кантату, его сменили на посту, а бал продолжился.

Де Гонзаг на время представления был вынужден в силу своего статуса занять место на подиуме. В глубине души он побаивался, как бы регент не изменил своего к нему отношения, но его королевское высочество встретил принца наилучшим образом. Было очевидно, что его еще не успели ни о чем оповестить. Прежде чем подняться на помост, Гонзаг поручил Пейролю не спускать глаз с принцессы и тут же предупредить, в случае если какой-либо незнакомец попытается приблизиться к ней. Но во время спектакля никто его не побеспокоил. Следовательно, все развивалось наилучшим образом.

После балета и кантаты Гонзаг прошел в вигвам на полянке Дианы, где его ждал Пейроль. Госпожа принцесса тоже была там. Она в одиночестве сидела в сторонке и ждала.

В тот момент, когда Гонзаг уже решил удалиться, дабы не спугнуть своим присутствием дичь, на которую он самолично расставил силки, в индейскую палатку, весело гогоча, в полном составе ввалилась знакомая нам компания повес. Они уже позабыли о недавно постигших их неудачах и вовсю старались перещеголять друг друга в охаивании балета и кантаты. Шаверни имитировал дикарей, издавая напоминающие хрюканье звуки, Носе пел, выводя немыслимые рулады:

– «Сын Каледонии бессмертный…»

– Какой, однако, успех, а! – непрерывно восклицал Ориоль. – Бис! Бис! И костюм ее сыграл в успехе немаловажную роль!

– А значит, и ты сам! – сделали вывод его приятели. – Так вознесем же хвалу нашему Ориолю!

– Этому бессмертному сыну площади Мобер!

Однако, увидев Гонзага, они притихли. Все, за исключением Шаверни, вернулись к уготованной им роли придворных.

– Наконец-то мы встретились, кузен, – промолвил Навай. – А то стали уж беспокоиться.

– Без нашего дражайшего принца и праздник не в радость! – подбросил Ориоль.

– Послушай, кузен, – серьезным тоном начал Шаверни, – тебе известно, что тут происходит?

– Да мало ли что случается в жизни, – осторожно ответил Гонзаг.

– Иными словами, – продолжал развивать свою мысль Шаверни, – тебе доложили, что совсем недавно произошло на этом самом месте?

– Я обо всем рассказал монсеньору, – вмешался Пейроль.

– А он упомянул о человеке с абордажной саблей? – поинтересовался Носе.

– Смеяться будем потом, – отрезал Шаверни. – Расположение и благосклонность регента – мое последнее достояние, которое к тому же перепадает мне из вторых рук. Я заинтересован в том, чтобы мой именитый кузен имел прочные позиции при дворе. Если бы он мог помочь регенту в его расследовании…

– Мы все в распоряжении принца, – хором подтвердили приятели маленького маркиза.

– К тому же, – продолжал Шаверни, – дело об убийстве Невера всплыло на поверхность после стольких лег забвения и интересует меня как самый причудливый из всех известных мне романов. Кузен, у тебя есть какие-нибудь подозрения относительно убийцы?

– Нет, – ответил Гонзаг. Но тут же, будто именно в это мгновение его осенила интересная мысль, добавил: – Впрочем, есть соображение насчет одного человека.

– Кого именно?

– Вы слишком молоды и не знали его.

– Имя!

– Этот субъект, – размышлял вслух Гонзаг, – пожалуй, мог бы сказать, от чьей руки пал мой несчастный родственник Филипп де Невер.

– Скажите, кто он! – требовательно закричали со всех сторон.

– Шевалье Анри де Лагардер.

– Он здесь, – не раздумывая, выпалил Шаверни. – Человек в черном домино – это он!

– О чем вы? – живо отреагировал Гонзаг. – Вы видели его?

– Да так, приключилась тут одна глупая история. Но мы ведь ни сном ни духом ничего не знаем об этом Лагардере, кузен, – спохватился маркиз. – Если окажется, что он присутствует на этом бале-маскараде…

– Если это произойдет, – твердо заявил принц де Гонзаг, – я лично укажу его королевскому высочеству убийцу Филиппа де Невера.

– Я здесь! – вдруг прозвучал позади него чей-то низкий мужественный голос.

Услышав его, Гонзаг вздрогнул так сильно, что Носе счел необходимым поддержать его во избежание падения.