Одетый во все черное горбун, поигрывая лорнетом, рассматривал через него пышное убранство сада. Он то и дело отвешивал весьма галантные поклоны в адрес дам и, казалось, посмеивался в бороду в свойственной ему, как горбуну, манере. Его лицо скрывала бархатная маска. По мере приближения коротышки наши игроки стали внимательнее поглядывать в его сторону, а де Пейроль вообще беззастенчиво впился в него глазами.

– Что это за дьявольское отродье? – воскликнул наконец Шаверни. – Надо же, похоже, это…

– Именно так! – развеял его сомнения Навай.

– И кто же он? – осведомился страдавший близорукостью Ориоль.

– Тот самый странный тип, – ответил Шаверни. – Человек, раскошелившийся на десять тысяч экю!

– Обладатель собачьей будки!

– Эзоп II, прозванный Ионой.

– Не может быть! – поразился Ориоль. – Надо же: такой субчик – и в кабинете регента!

«Чего, интересно, он мог наговорить там его королевскому высочеству? Мне никогда не нравился этот пройдоха!» – подумал Пейроль.

А черный человечек тем временем подходил все ближе и ближе. И как казалось, не обращал ни малейшего внимания на кучку людей, столпившихся у входа в вигвам. Он постреливал туда-сюда лорнетом, улыбался, учтиво раскланивался с гостями. Вообразить, что он мог бы быть еще более любезным или находиться в еще более приподнятом настроении, было просто невозможно.

И вот горбун уже настолько приблизился, что стали слышны слова, которые он цедил сквозь зубы:

– Очаровательно! До чего мило! Как прекрасно все это выглядит! Такое под силу только его королевскому высочеству. О, как я рад, как доволен, что мне удалось лицезреть такое великолепие.

Между тем из вигвама послышались голоса. Там расшумелась компания, сменившая наших игроков за столом. Почти все входившие в нее лица имели почтенный возраст и блистали звучными титулами.

Кто-то из них обронил:

– Не знаю, что там стряслось, но я сам видел, как Бонниве по личному распоряжению регента удвоил караулы.

– В Кур-о-Ри, – подхватил тему другой, – разместились две роты французских гвардейцев.

– А к самому регенту невозможно пробиться.

– Машо рвет и мечет.

– Даже господин де Гонзаг не сумел ничего разузнать.

Наши игроки заинтересовались этим обменом репликами, но разговаривавшие вдруг резко сбавили тон.

– Что-то тут назревает, – промолвил Шаверни. – Нутром чувствую.

– А вы расспросите колдуна! – рассмеялся Носе.

Черный человечек изысканнейше поприветствовал дворянина и заметил:

– Это уж точно, вопрос лишь в том, что вас интересует?

И он тщательно протер свой лорнет.

– Вполне определенно, – продолжал горбун, – могу заявить, что должно произойти нечто, причем абсолютно неожиданное. Ох-хо-хо! – добавил он, придав своему пронзительному и тонкому голосу оттенок таинственности. – Господа, я только что вышел из теплого, даже, скажем так, жаркого помещения, а тут меня чуть не до костей пробирает холод. Так что позвольте мне пройти внутрь, буду вам весьма признателен за это.

Его передернуло от легкой дрожи. Наши игроки тотчас же расступились, бесцеремонно таращась на горбуна. Тот мигом проскользнул в индейскую палатку, продолжая при этом деликатно приветствовать всех налево и направо. Заметив группу высокородных вельмож за игорным столом, он с довольным видом покачал головой и пробурчал:

– Да, да, что-то непременно случится. Регент озабочен, охрана увеличена вдвое, однако никто ни о чем не подозревает. Господин герцог де Трем ничего не ведает, хоть и губернатор Парижа, господин Машо абсолютно не представляет себе, в чем тут дело, а ведь он начальник полиции! Может быть, вы осведомлены, господин де Роан-Шабо? А вы в курсе событий, господин де Ла Ферте-Сентер? А как насчет вас? – усмехнулся он, обернувшись к нашим игрокам, инстинктивно отшатнувшимся от него. – Вы-то хоть что-нибудь знаете?

Все, потупившись, молчали. Господа де Роан-Шабо и де Ла Ферте-Сентер сняли маски. Так поступают в том случае, когда желают вежливо вынудить незнакомца открыть свое лицо. А горбун, посмеиваясь и не переставая кланяться, бросил:

– Господа, это пустая затея, вы никогда прежде меня не видели.

– Господин барон, – обратился к своему верному соседу Барбаншуа, – вам знаком этот чудак?

– Нет, господин барон, – откликнулся Ла Юноде, – этот какой-то редкий придурок.

– Держу пари, вы не угадаете, что за всем этим кроется, – продолжал горбун, ничуть не тушуясь. – Лишь зря потратите время. Речь, мои досточтимые господа, идет не о чем-либо из того, что составляет предмет ваших ежедневных публичных высказываний и потаенных мыслей, как, впрочем, и ваших полных осмотрительности опасений.

Говоря это, человечек в черном не сводил глаз с Роана, Ла Ферте и прочих пожилых видных господ, сидевших за столом.

– Это дело, – обратился он непосредственно к Шаверни, Ориолю и их компании, – никак не касается того, что воспламеняет ваши более или менее законные амбиции по части успеха в жизни, которого вам еще предстоит достичь. Речь также не идет ни о происках Испании, ни о волнениях во Франции, ни о злых кознях парламента, ни о тех малых солнечных затмениях, которые господин Лоу величает своей системой. Нет и еще раз нет! И тем не менее регент обеспокоен, а караулы удвоены.

– Так в чем же суть, прелестная маска? – нетерпеливо дернулся де Роан-Шабо.

На какое-то мгновение горбун задумался. Его голова склонилась на грудь, но внезапно он вновь горделиво вскинул ее и сухо усмехнулся.

– Вы верите в привидения? – осведомился он.

Сверхъестественное обычно действует на людей лишь в определенной обстановке. Долгими зимними вечерами, где-нибудь в огромном зале замка, затерянного в безлюдье Морвана или в лесах Бретани, в окна которого, подвывая, стучится северный ветер, у высокого камина, облицованного резными панелями из мореного дуба, легко напугать друзей самой немудреной легендой или простенькой сказочкой. Мрачная деревянная обшивка стен ненасытно поглощает свет лампы, скупо отражающейся красноватыми бликами в позолоченных рамах фамильных портретов. У любого замка свои зловещие и загадочные традиции. Так, всем известно, по какому коридору прошествует, гремя цепями, старый граф и в какое помещение он зайдет с двенадцатым ударом часов, дабы усесться у потухшего очага, содрогаясь от посмертного озноба. Но здесь, в Пале-Рояле, в вигваме, в разгар чествования золотого тельца, среди всплесков двусмысленного похохатывания и скептических бесед, в двух шагах от столика для далекой от честности игры, подобные смутные намеки на мистическую жуть, порой охватывающую как маститых мастеров клинка, так и просто сильных духом людей, этаких забияк мысли, были совершенно неуместны. И тем не менее стоило горбуну произнести слово «привидение», как в жилах присутствующих застыла кровь. Коротышка в черном выпалил его смеясь, но от его хохота всех пробрала дрожь. Потянуло могильным холодом, несмотря на обилие яркого света, веселый праздничный гомон в саду и доносящуюся издалека танцевальную мелодию.

– Эй-эй! – воскликнул горбун. – Ну кто же верит в привидения? Да никто, если он на улице, к тому же в полдень!

Другое дело, случись это в полночь, в каком-нибудь темном закутке, да еще если ночник нечаянно погаснет. Есть такой цветок, распускающийся лишь при звездах. Он называется совесть! Успокойтесь, господа, я отнюдь не привидение.

– Извольте, однако, объясниться, – дерзнул, вскочив, бросить вызов де Роан-Шабо.

Коротышку в черном мигом окружили. Пейроль благоразумно держался на втором плане, но весь обратился в слух.

– Господин герцог, – парировал горбун, – едва ли нам с вами стоит состязаться в красоте, так что комплименты излишни. Видите ли, тут дело касается вещей потусторонних. Мертвец решил поднять придавившую его надгробную плиту. – Он прервался на секунду, чтобы насмешливо посмотреть вокруг. – Впрочем, кто здесь, при дворе, помнит о тех, кто отошел в мир иной двадцать лет тому назад?

– Так что же он все-таки хочет сказать? – воскликнул Шаверни.

– Я говорю это не вам, господин маркиз, – поправился недомерок, – ибо вы в том году только-только появились на свет, вы слишком молоды. Я обращаюсь к тем, у кого седина на висках. – Неожиданно сменив тон, он добавил: – Это был порядочный, обходительный вельможа – благородный принц, молодой, отважный, богатый, счастливый и горячо любимый, с лицом ангела и торсом античного героя. У него было все, чем Господь по милости своей наделяет тех, к кому благоволит в этом мире.

– В том самом, – перебил его Шаверни, – где самые лучшие люди влачат жалкое существование?..

Горбун, коснувшись его плеча, тихо произнес:

– Не забывайте, господин маркиз, что поговорки иногда лгут: бывает веселье и без будущего.

Шаверни побледнел. Уродец, отстранив его, подошел вплотную к столу.

– А вы, седовласые, слушайте меня внимательно, – сказал он. – Я обращаюсь к вам, господин де Ла Юноде, который лежал бы сегодня под шестью футами фландрской земли, не раскрои тот, о ком идет речь, череп испанскому солдату, уже гордо наступившему вам на горло.

У старого барона отвисла челюсть, и он настолько изумился, что, казалось, был не в силах произнести ни слова.

– И вас касаются мои слова, господин маркиз де Марий-як, чья дочь из любви к нему ушла в монастырь; и вас, господин герцог де Роан-Шабо, укрывший от него за зубчатыми стенами замка мадемуазель Ферон – свою любовницу; к вам обращаюсь я, господин де Ла Вогийон, на чьем плече до сих пор остался след от его блестящего удара шпагой…

– Невер! – вырвалось одновременно из двадцати глоток. – Филипп де Невер!

Горбун обнажил голову и отчеканил:

– Филипп Лотарингский, герцог де Невер, убитый под стенами замка Келюс-Таррид двадцать четвертого ноября тысяча шестьсот девяносто девятого года!

– Причем, как поговаривают, убит трусливо, подло, в спину, – прошептал де Ла Вогийон.

– Попал в засаду, – добавил де Ла Ферте.

– Если не ошибаюсь, – вмешался де Роан-Шабо, – в убийстве тогда обвинили маркиза де Келюс-Таррида, отца принцессы де Гонзаг.

В разговор вступили молодые дворяне.

– Отец не раз рассказывал мне об этом, – заметил Навай.

– А мой был другом покойного герцога де Невера, – сообщил Шаверни.

Пейроль слушал эту беседу молча, съежившись и стараясь не привлекать внимания к своей персоне.

Горбун тихо, но проникновенно заговорил вновь:

– Да, все верно, его заманили в западню, вероломно убили ударом в спину, но виновен в этом не Келюс-Таррид.

– А кто же тогда? – послышалось со всех сторон.

Но в замысел человечка в черном не входило незамедлительно отвечать на поднятый вопрос. Он продолжил свою речь в легком и несколько насмешливом тоне, в котором, однако, проскальзывала горечь.

– Да, господа, шум тогда поднялся немалый, даже очень сильный, черт побери! Целую неделю только об этом и судачили. На следующей неделе об убийстве герцога вспоминали уже чуть меньше. А спустя месяц на тех, кто упоминал имя Невера, уже смотрели как на людей, явившихся из какой-то глухомани…

– Но его королевское высочество, – перебил горбуна де Роан, – сделал все, что было в его власти, дабы прояснить картину случившегося!

– Да, конечно, все это мне известно. Он ведь был одним из трех Филиппов. Его королевское высочество желал отомстить за смерть своего лучшего друга. Но располагал ли он нужными для достижения этой цели средствами? Ведь замок Келюса находится где-то на краю света. И ночь на двадцать четвертое ноября до сих пор ревниво оберегает свою тайну. Несомненно, господин принц де Гонзаг… Кстати, – прервался на мгновение черный человечек, – а разве тут не присутствует достойный муж, покорный слуга господина де Гонзага по имени Пейроль?

Ориоль и Носе расступились, явив обществу несколько подрастерявшегося подручного принца.

– Я хотел добавить, – продолжил горбун, – что господин принц де Гонзаг, являвшийся одним из трех Филиппов, должен был перевернуть небо и землю ради отмщения за своего друга. Увы, все его усилия не дали результата. Никаких следов, ни одной улики! Так что поневоле пришлось уповать только на время, то есть на Господа нашего, чтобы он посодействовал в поисках виновного.

Пейроля сейчас занимала лишь одна мысль: поскорее улизнуть отсюда, дабы немедленно оповестить обо всем Гонзага. И тем не менее он оставался, желая выяснить, насколько далеко зайдет горбун в своих разоблачениях. Видя, как на поверхность вновь всплыли события двадцать четвертого ноября, Пейроль в известной мере испытывал ощущения человека, которого душат. Черный коротышка был прав: у двора слишком короткая память, смерть дворянина, случившаяся двадцать лет тому назад, была уже двадцать раз предана забвению. И в то же время в этом деле налицо было одно исключительное обстоятельство: убитый герцог входил в неразлучную троицу, двое остальных членов которой – Филипп Орлеанский и Филипп де Гонзаг – и по сей день здравствуют и процветают, став всемогущими вельможами. И вы бы не ошиблись, отметив, что на лицах присутствующих появился интерес, как если бы убийство произошло не далее как вчера. И если в намерения горбуна входило возродить накал страстей вокруг этой давней и полной загадок драмы, то он целиком и полностью преуспел в этом.

– Эхма, – продолжал он гнуть свою линию, предварительно окинув аудиторию пытливым и насмешливым взглядом, – надеяться на небеса – это крайнее средство. Но я знаю вполне здравомыслящих людей, которые его не чураются. И, говоря откровенно, господа, можно было бы сделать и гораздо худший выбор. Ведь небеса куда прозорливее полиции, они терпеливы, ибо времени у них предостаточно. Бывает, они запаздывают, проходят дни, месяцы, годы, но зато когда наступает долгожданный час…

Горбун смолк. Его дрожащий голос взбудоражил сердца. Впечатление, произведенное его взволнованной речью, было настолько ярким и глубоким, что каждый воспринимал ее как спрятанную под вуалью острых слов неясную угрозу, обращенную сразу ко всем. Конечно, виновен был кто-то один, но страх охватил всех. Группа приверженцев де Гонзага, состоявшая из дворян, слишком молодых, чтобы попасть под подозрение, все равно разволновалась от какого-то тягостного ощущения. Может, они почувствовали, что каждый истекший день все туже стягивает ту таинственную цепь, которой приковал к себе их повелитель? Не стали ли они догадываться, что и над самим Гонзагом вот-вот нависнет дамоклов меч, удерживаемый лишь тончайшей нитью? Это неизвестно. Инстинкты познанию разумом не поддаются. Но все они испытали чувство страха.

– И как только этот час пробьет, – вновь возвысил голос горбун, – не важно, когда это случится – поздно или рано, все едино, – посланец с того света, призрак, встанет из могилы, ибо на то будет воля Божья. И этот некто, возможно вопреки своей воле, выполнит роковую миссию. Если в нем достаточно сил, он сам нанесет удар, но, окажись он немощным, а его рука такой же слабой, как моя, неспособной держать тяжелую шпагу, тогда он будет преследовать убийцу до тех пор, пока некто – сильный мира сего – не захочет выслушать мстителя. И его тихий шепот или грозный глас возвестит ему с небес имя подлого предателя…

Воцарилось долгое, звенящее, торжественное молчание.

– Кто же убийца? – требовательно спросил Роан-Шабо.

– Знаем ли мы его? – воскликнули в унисон Шаверни и Навай.

Ситуация, похоже, возбудила и самого горбуна. И когда он продолжил свою речь, его голос то и дело срывался от волнения.

– Знаком ли он вам? Да какое это имеет значение? Кто вы такие? Что можете предпринять? Имя убийцы повергло бы вас в трепет, словно раскаты грома. Но там, наверху, на первой ступеньке трона, сидит человек. Совсем недавно голос с небес оповестил его: «Ваше высочество, убийца здесь, совсем рядом!» – и мститель вздрогнул. «Ваше высочество, он в этой блистающей золотом толпе!» – и мститель, открыв глаза, стал вглядываться в проходящих под его окнами людей. «Ваше высочество, еще вчера он сидел за вашим столом, он займет за ним свое место и завтра, да-да, непременно!» – и мститель начал перебирать в своей памяти список гостей. «Ваше высочество, ежедневно утром и вечером убийца протягивает вам свою обагренную кровью руку!» – и мститель поднялся со словами: «Да свершится правосудие именем Господа нашего!»

И тут произошло нечто из ряда вон выходящее: все эти самые видные и родовитые господа, что находились в вигваме, вдруг стали с подозрением смотреть друг на друга.

– Вот почему, судари мои, – резко и несколько развязно добавил горбун, – регент Франции столь озабочен в этот вечер, именно по этой причине удвоена охрана дворца.

Он кивнул в знак прощания и сделал вид, что уходит.

– Имя убийцы! – прорычал Шаверни.

– Раз уж он столь известен, назовите его! – поддержал маркиза Ориоль.

«Неужели вы не видите, что этот наглый шут просто водит нас за нос?» – так и хотелось выкрикнуть Пейролю, но он благоразумно воздержался от подобного шага.

Горбун остановился на пороге вигвама и, приложив к глазу лорнет, оглядел своих слушателей. Затем вернулся на прежнее место, заливаясь визгливым, похожим на звук трещотки смехом.

– Ну и ну! – снова обрушился он на аудиторию. – Теперь вы уже не решаетесь даже подойти друг к другу: каждый считает, что убийцей является его сосед. До чего же трогательно ваше взаимное уважение! Господа, времена изменились, и мода тоже. В наши дни больше не убивают столь грубым оружием, как при покойном короле, – шпагой или пистолетом. Ныне орудия убийства – в наших бумажниках, и, чтобы прикончить человека, достаточно обчистить его карманы. Эхма! Слава богу, что убийцы при дворе регента в наши дни встречаются нечасто. Так что не стоит отпрыгивать друг от друга, ибо этого злодея среди вас нет! Эй! – прервался он и, повернувшись спиной к старым вельможам, целиком сосредоточился только на свите де Гонзага. – А что это у вас так вытянулись физиономии? Ха, смотрите-ка! Господин де Пейроль решил ретироваться, а зря, он много потеряет. Вы знаете, куда направляет свои стопы господин де Пейроль?

А тот уже скрылся за цветочными клумбами, шагая к дворцу.

Шаверни дотронулся до руки горбуна.

– А регенту известно это имя? – спросил он.

– Ах, господин маркиз, – откликнулся черный человечек, – давайте оставим эту тему и лучше повеселимся от души. Мой призрак пришел в хорошее расположение духа, он прекрасно понял, что трагизм сегодня не в моде; вот он и решил пошутить. А поскольку ему, этому дьявольскому созданию, ведомы все, как сегодняшние, так и завтрашние дела, то он хочет воздать должное празднику. Эхма! Вы же отлично понимаете, что он здесь и ожидает появления его королевского высочества, чтобы указать ему перстом на…

И горбун ткнул пальцем куда-то в пустоту.

– Да, именно своим справедливым перстом укажет он обагренные кровью руки, ставшие ныне такими искусными и проворными. За основным действием всегда следует дивертисмент, так что надо расслабиться, посмеиваясь над всеми этими ядами и кинжалами. Да, я имею в виду «указующий перст», господа. И вы, столь ловко тасующие игральные карты за этим столом для ландскнехта, где господин Лоу имеет честь держать банк, – вы заволновались?

Произнося имя господина Лоу, он благоговейно обнажил голову, а затем продолжил:

– Перст указующий! И при этом я обращаюсь к вам, шулера в карточной игре, рыцари биржевых спекуляций, карманники с улицы Кенкампуа! Господин регент – принц добрый, лишенный предрассудков. Но не все ему ведомо, а узнай он обо всем, его охватил бы жгучий стыд!

Игроки беспокойно задергались.

Де Роан обронил:

– Чистая правда!

– Браво! – принялись аплодировать бароны де Ла Юно-де и де Барбаншуа.

– Не так ли, господа? – опять принялся за свое горбун. – Правду всегда изрекают посмеиваясь. Эти молодые люди сгорают от нетерпения вышвырнуть меня отсюда, их удерживает лишь почтение к вашим сединам. Я говорю о господах де Шаверни, Ориоле, Таранне и прочих. Все они представляют нашу блистательную молодежь, в которой сейчас всякого понамешано, как разноцветных ниток в клубке для вязания – родовитого, слегка потускневшего дворянства вперемешку со сбродом! Не сердитесь, ради бога, благородные господа, мы ведь на бале-маскараде, а я всего лишь бедный горбун. И уже завтра вы будете бросать мне экю, за то что я подставлю вам свою спину вместо пюпитра. Вы пожимаете плечами? Ну и славно! Говоря по совести, я не ожидал от вас ничего, кроме презрения.

Шаверни взял Навая под руку.

– Что будем делать с этим чудаком? – шепотом поинтересовался он. – Пойдем-ка лучше отсюда!

Пожилые вельможи от души смеялись. А наши игроки один за другим покидали ристалище.

– И после того как перст укажет, – возобновил свою филиппику горбун, повернувшись лицом к Роан-Шабо и его почтенным компаньонам, – на тех, кто фабрикует небылицы, на всякого рода дельцов, всех этих фокусников, играющих на повышение, и жонглеров, делающих ставку на понижение, на всю эту армию шарлатанов, обосновавшихся в особняке Гонзага, я заклеймлю также перед господином регентом – и все это перстом указующим, господа, да-да, собственным пальцем! – чьи-то несостоявшиеся амбиции и истекающую ядом злобу. Сюда попадут и те, кто не смог усмирить свое самолюбие и бешеную спесь – неуемные интриганы, вертопрахи с сединой в волосах, желающие воскресить дух Фронды, последователи госпожи дю Мэн и завсегдатаи особняка Селламара! В их числе окажутся и смешные либо гнусные заговорщики, которые готовы вовлечь Францию уж и не знаю в какую экстравагантную войну ради возвращения себе теплых местечек или почестей, об утере которых они скорбят. Те, кто расхваливают прошлое, возводят хулу на настоящее и льстят будущему, изможденные паяцы и шуты, надорвавшиеся ловкачи и прохиндеи, величающие себя обломками века славы и величия, старые, выжившие из ума перечницы, разбавленные легковерными и глуповатыми персонажами…

К этому моменту слушателей у разглагольствующего горбуна больше не осталось. Последние двое – Барбаншуа и Ла Юноде – кое-как ковыляли к выходу – один подволакивая из-за подагры правую ногу, а другой – левую. Человечек в черном беззвучно, про себя, рассмеялся.

– Перстом указующим! Пальцем! – глухо пробормотал он.

После чего он достал из кармана грамоту, скрепленную печатью с королевским гербом, уселся за опустевший стол для игры в ландскнехт и принялся ее читать. Документ начинался словами: «Мы, Людовик, милостью Божьей король Франции, Наварры и прочая…» Внизу стояли подписи Людовика и герцога Орлеанского, регента, заверенные государственным секретарем Ле Бланом и господином де Машо, начальником полиции.

– Превосходно! – пробежав грамоту глазами, оценил ее коротышка. – Впервые за последние двадцать лет можно гордо поднять голову, смело смотреть людям в глаза и бросить свое имя в лицо тем, кто нас преследует. Обещаю, что мы всем этим воспользуемся сполна!