Народу в саду все прибывало. В основном участвующие в празднике теснились возле поляны Дианы, соседствующей с кабинетом его королевского высочества. Каждый хотел знать, почему регент заставляет себя ждать.

Нас не слишком интересуют заговоры. Интриги герцога дю Мэна и его жены, действия партии Вильруа и испанского посольства, хотя и насыщенные драматическими эпизодами, не являются темой нашего повествования. Нам достаточно мимоходом заметить, что регент был окружен врагами. Парламент его ненавидел и презирал до такой степени, что при любом случае оспаривал его право на регентство; духовенство по большей части было настроено враждебно к нему из-за дела об Установлении; старые генералы с пренебрежением относились к его миролюбивой политике; наконец, даже в регентском совете он испытывал постоянную оппозицию со стороны некоторых его членов. Нельзя не признать, что система Лоу оказала ему огромную помощь в преодолении общественного недовольства.

Никто, кроме, пожалуй, легитимированных принцев, не мог испытывать сильную личную ненависть к этому человеку, в сердце которого не было ни грамма злобы, а доброта граничила с беззаботностью. Ненавидят лишь тех, кого могли сильно любить. Итак, у Филиппа Орлеанского были приятели, с которыми он развлекался, и не было ни единого друга.

Банк Лоу купил принцев. Слово жесткое, но строгая история не позволяет нам выбрать другого. После покупки принцев началась скупка герцогов; и легитимированные оказались в изоляции, утешаясь редкими визитами к старухе, как в те времена называли лишенную власти госпожу де Ментенон[58].

Граф Тулузский покорился; он был честным человеком. Герцог дю Мэн и его жена были вынуждены искать поддержку за границей.

Говорят, когда появились сатирические стихи поэта Лагранжа, именуемые филиппиками, регент настоял, чтобы герцог де Сен-Симон, близкий к нему в ту пору, прочитал их ему. Рассказывают, что регент выслушал, не морщась, даже посмеиваясь, те места, где поэт вываливал в грязи личную жизнь самого графа и его семьи, рисовал его вместе с родной дочерью сидящими за одним столом во время оргии[59]. Но также рассказывают, что он расплакался и упал в обморок, услышав стихи, где его обвиняли в отравлении всего потомства Людовика XIV. Он был прав. Подобные обвинения, даже будучи простой клеветой, всегда производят сильное впечатление на простонародье. «Всегда что-то да остается», – сказал Бомарше, который в этом разбирался.

Человек, рассказавший о регентстве с большей беспристрастностью, историк Дюкло написал «Тайные мемуары». В них четко выражено мнение Дюкло: без банка Лоу регентство герцога Орлеанского не продержалось бы.

Юного короля Людовика XV обожали. Его воспитание было доверено людям, враждебным регенту. Впрочем, в народе бродили смутные опасения за жизнь государя. Люди боялись, что правнук Людовика XIV в любой момент может умереть, как умерли его отец и дед. Это было великолепным предлогом для заговоров. Конечно, герцог дю Мэн, господин де Вильруа, принц Селламар, господин де Виллар, кардинал Альберони и вся бретоно-испанская партия интриговали не ради собственной выгоды. Фи! Как вы могли подумать?! Они трудились ради избавления короля от вредных влияниях, укоротивших жизни его близких.

Сначала Филипп Орлеанский относился к этим нападкам с обычной для него беззаботностью. Наилучшие укрепления – вязкая земля. Простой матрас останавливает пулю лучше, чем стальной щит. Довольно долго Филипп Орлеанский мог спать спокойно под защитой своей беззаботности.

В эпоху, когда разворачивается действие нашей истории, Филипп Орлеанский еще прятался за матрасом. Он спал, и крики толпы нисколько не нарушали его сна. А ведь известно, что толпа кричала достаточно громко – перед дворцом, под самыми его окнами! Ей многое нужно было сказать, этой толпе, помимо обвинений в отравлениях, которые энергично опровергало само существование юного короля Людовика XV. Регент подавал слишком много поводов для злословия. Его жизнь была сплошным скандалом; при его правлении Франция напоминала потерявший управление большой корабль, который тянет на буксире другой корабль. Буксиром служила Англия. Наконец, несмотря на успехи банка Лоу, те, кто брал на себя труд подумать, прогнозировали банкротство государства и находили себе немалую аудиторию.

И если в эту ночь в саду регента бушевало веселье, недовольных тоже хватало: политиков, финансистов, моралистов и тех, кто просто не принимал сегодняшний день. К последней группе, куда входили те, чья молодость пришлась на царствование Людовика XIV, принадлежали барон де Ла Юноде и барон де Барбаншуа. Они и тогда были не бог весть кем, но сейчас им осталось лишь утешать друг друга, что в их времена женщины были красивее, мужчины умнее, небо голубее, ветер теплее, вино лучше, слуги вернее, а камины меньше дымили.

Этот род оппозиции, замечательный своей безобидностью, известен еще со времен Горация, который называет старика «придворным прошлого».

Но оговоримся сразу, что в этой позолоченной толпе, улыбающейся, разряженной, с бархатными масками на лицах, расхаживающей по дворцу и саду, особенно возле полянки Дианы, никто не рассуждал о политике. Все помыслы были лишь о празднике; если с чьих-нибудь хорошеньких губок слетало имя герцогини дю Мэн, то лишь затем, чтобы пожалеть об ее отсутствии.

Начали приезжать самые знатные люди. Герцог де Бурбон шел под руку с принцессой де Конти; канцлер д’Агессо вел принцессу Палатинскую; лорд Стайрс, посол Англии, обхаживал аббата Дюбуа. Вдруг по салонам, дворам и аллеям прокатился шум, напугавший дам и заставивший забыть об опоздании регента и отсутствии самого добрейшего господина Лоу: в Пале-Рояль приехал царь! Царь России Петр, сопровождаемый маршалом де Тессе и тридцатью телохранителями, чьей задачей было никогда с ним не расставаться. Трудная задача! Петр был резок в движениях и подчинялся внезапно накатившим фантазиям. Тессе и телохранители порой с огромным трудом догоняли его, когда он ускользал из-под их почтительного внимания.

Он проживал во дворце Ледигьер, возле Арсенала. Регент принял его великолепно; но любопытство парижан, сильно возбужденное прибытием суверена далекой и незнакомой страны, никак не могло насытиться, потому что царь не выносил пристального внимания к своей персоне. Только прохожие начинали скапливаться перед дворцом, где он жил, царь посылал Тессе разогнать их. Бедняга маршал предпочел бы провести десять кампаний. Охраняя государя Московии, он постарел на десять лет.

Петр Великий приехал в Париж закончить свое образование государя-реформатора и обновителя. Регент вовсе не желал этого визита, но сделал хорошую мину при плохой игре и попытался хотя бы ослепить царя роскошью своего гостеприимства. Но это не сработало: царь не желал, чтобы его ослепляли. Войдя в великолепную спальню, приготовленную ему во дворце Ледигьер, он приказал поставить посреди комнаты свою походную кровать и спал на ней. Он ходил повсюду, заглядывал в лавочки и свободно разговаривал с торговцами, но инкогнито. Парижане не знали, как утолить свое любопытство.

Именно поэтому они стали придумывать о нем всякие небылицы. Те немногие, кому посчастливилось увидеть царя, рисовали его так: высокого роста, очень хорошо сложен, несколько худощав, жгучий брюнет, кожа смуглая, очень подвижный, глаза большие, живые, взгляд пронзительный, порой жестокий. В тот момент, когда этого меньше всего ожидали, лицо его искажал нервный тик. Это приписывали воздействию яда, которым его отравил еще в детстве конюший Зубов. Когда он хотел быть приветливым, его лицо становилось приятным и даже красивым. Известно, чего стоит ласка диких зверей. Наибольшим успехом в Париже пользуется медведь в зоопарке, поскольку он добродушное чудовище. Для парижан того времени московский царь был еще более необычным, фантастическим и невероятным зверем, чем зеленый медведь или синяя обезьяна.

Если верить Вертону, метрдотелю короля, прислуживавшему Петру за столом, ел он как людоед, но не любил легких перекусов. Он ел четыре раза в день, и очень плотно. За каждой едой выпивал две бутылки вина и бутылку ликера за десертом, не считая пива и лимонада. Это составляло двенадцать бутылок крепких напитков в день. Герцог д’Антен на этом основании утверждал, что это самый способный человек своего века. В тот день, когда герцог принимал его в своем замке Пти-Бур, Петр Великий не смог встать из-за стола. Его унесли на руках, настолько ему понравилось вино. Все задавались вопросом, сколько же вина потребовалось, чтобы привести в подобное состояние этого сарматского богатыря. Его любовные нравы были еще более эксцентричными, чем гастрономические привычки. Париж много об этом судачил, мы же не будем о них говорить.

Как только стало известно о приезде на бал царя, началась суматоха. Его появление не было предусмотрено программой праздника. Каждому захотелось его увидеть. Поскольку никто не знал точно, где он, все следовали самым противоречивым указаниям; людские потоки сталкивались на всех перекрестках. Пале-Рояль все-таки не лес Бонди – здесь нельзя разминуться!

Вся эта суета очень мало беспокоила игроков в ландскнехт, засевших в вигваме. Ни один из них не оставил игру. Золото и ассигнации по-прежнему катились по сукну. Пейроль держал великолепный банк. Он был в ударе. Шаверни, несколько побледневший, продолжал улыбаться, но лишь уголками губ.

– Десять тысяч экю! – объявил Пейроль.

– Играю, – ответил Шаверни.

– На что? – удивился Навай.

– На честное слово.

– В доме регента не играют на честное слово, – заметил, проходя мимо господин де Трем. И добавил с глубоким отвращением в голосе: – Настоящий притон!

– С которого вы не получаете своей десятины, господин герцог, – парировал Шаверни, приветственно махнув ему рукой.

За его ответом последовал взрыв хохота, и де Трем удалился, пожав плечами.

Герцог де Трем, губернатор Парижа, получал десятую часть доходов со всех игорных домов. Ходили слухи, что он сам содержит такой дом на улице Байоль. Но его это не оскорбляло. Даже дворец принцессы де Кариньян был одним из самых опасных притонов столицы.

– Десять тысяч экю! – повторил Пейроль.

– Играю, – прозвучал мужской голос из группы зрителей.

И на стол упала пачка ассигнаций.

Этот голос здесь раньше не слышали. Все обернулись. Никто из стоявших вокруг стола не знал этого человека – хорошо сложенного, высокого; его ненапудренный парик, полотняный воротничок и весь костюм резко контрастировали с элегантностью соседей. На нем был коричневый камзол из грубой шерсти, штаны из серого драпа, смазанные сапоги из толстой кожи. На широком поясе, обхватывавшем талию, висела абордажная сабля. Неужто это был призрак Жана Барта?[60] Для полного сходства ему не хватало только трубки. Ловко передернув карты, Пейроль выиграл десять тысяч экю.

– Удваиваю! – объявил иностранец.

– Удваиваю, – повторил Пейроль, хотя неизвестный перехватил инициативу.

На стол упала новая стопка ассигнаций.

Видимо, это был один из тех корсаров, что носят в карманах миллионы.

Пейроль выиграл.

– Удваиваю! – бросил корсар раздраженным тоном.

– Хорошо, удваиваем!

Он раздал карты.

– Дьявольщина! – пробормотал Ориоль. – Так легко расстаться с сорока тысячами.

– Удваиваю! – тем не менее объявил коричневый камзол.

– Вы так богаты, сударь? – осведомился Пейроль.

Человек с абордажной саблей на него даже не взглянул. На столе лежали сто двадцать тысяч ливров.

– Выиграл Пейроль! – хором объявили зрители.

– Удваиваю!

– Браво! – воскликнул Шаверни. – Вот это называется настоящий игрок.

Коричневый камзол сильными движениями локтей раздвинул игроков, сидевших рядом с Пейролем, и встал перед ним. Пейроль выиграл у него двести сорок тысяч ливров, потом полмиллиона.

– Хватит, – объявил человек с саблей. И холодно добавил: – Освободите мне место, господа!

И в то же время одной рукой он выхватил саблю, а другой взял Пейроля за ухо.

– Что вы делаете? Что вы делаете? – послышалось со всех сторон.

– А вы разве не видите? – ответил шерстяной камзол, остававшийся совершенно невозмутимым. – Этот человек – шулер!

Пейроль, бледный как мертвец, пытался вытащить из ножен свою саблю.

– Вот это сцена, господин барон! – сказал старик Барбаншуа. – До чего дошло!

– Чего вы хотите, господин барон, – пожал плечами Ла Юноде. – Новая мода!

И оба приняли вид мрачного осуждения.

А человек с саблей был не какой-нибудь деревенщиной. Он умел пользоваться своим оружием. Быстрым мулине, исполненным по всем правилам фехтовального искусства, он заставил игроков отступить. Затем резким рубящим ударом, нанесенным в нужное место, сломал пополам шпагу Пейроля, которую тому удалось обнажить.

– Если шелохнешься, я за себя не отвечаю, – предупредил человек с саблей. – А если будешь сидеть спокойно, я отрежу тебе только уши.

Пейроль придушенно пищал, предлагал вернуть деньги. Чего еще нужно, чтобы собрать зевак? Плотная толпа уже теснилась вокруг стола. Человек с саблей, взяв свое оружие как бритву, хладнокровно готовился провести объявленную им хирургическую операцию, когда у входа в палатку послышался громкий шум.

Генерал князь Куракин, посол России при французском дворе, дерзко ворвался в палатку; лицо его было залито потом, волосы и платье в беспорядке. Следом за ним бежал маршал де Тессе, а за ним – тридцать молодцов, выделенных охранять особу царя.

– Ваше величество! Ваше величество! – закричали одновременно маршал де Тессе и князь Куракин. – Ради бога, остановитесь!

Все переглянулись. Кого здесь называли величеством?

Человек с саблей обернулся. Тессе встал между ним и его жертвой, но не прикоснулся к нему и снял шляпу. Все поняли, что великан в шерстяном камзоле и есть российский император[61] Петр.

А тот нахмурил брови.

– Что вам от меня нужно? – спросил он Тессе. – Я вершу правосудие.

Куракин шепнул ему на ухо несколько слов. Он сразу же отпустил ухо Пейроля и, слегка покраснев, улыбнулся.

– Ты прав, – сказал он. – Я забыл, что нахожусь не дома.

Он приветственно махнул рукой остолбеневшей от изумления толпе, сделав это с величественной грацией, которая ему очень шла, и покинул палатку в окружении телохранителей. Те привыкли к его эскападам. Они только и делали, что бегали за ним. Пейроль устранил беспорядок в своем костюме и хладнокровно положил в карман огромную сумму, которую царь не соизволил забрать.

– Оскорбление от великого государя не идет в счет? – спросил он, обводя всех присутствующих хитрым бесстыдным взглядом. – Думаю, никто здесь не имеет ни малейших сомнений относительно моей честности.

Все отошли от него, а Шаверни ответил:

– Конечно, у нас нет никаких сомнений, господин де Пейроль. Мы абсолютно уверены.

– В добрый час! – ответил вполголоса доверенный человек Гонзага. – Я не из тех, кто станет сносить обиды.

Те, кто не интересовался игрой, разошлись после ухода царя. Они были разочарованы. Царь вышел из дворца, вскочил в первую же карету и поехал выпить перед сном три бутылки.

Навай взял из руки Пейроля карты, вытолкнул его из кружка и начал банк.

Ориоль отвел Шавиньи в сторону.

– Я хотел попросить у тебя совета, – таинственным тоном объявил толстый делец.

– Проси, – разрешил Шаверни.

– Теперь, когда стал дворянином, я не хотел бы проявить неуклюжесть и неучтивость. Вот в чем дело: только что я поспорил на сто луи с Таранном, а он, кажется, не слышал.

– Ты выиграл?

– Нет. Проиграл.

– Ты заплатил?

– Нет, поскольку Таранн ничего не просит.

Шаверни встал в позу профессора.

– Если бы ты выиграл, – спросил он, – ты потребовал бы свои сто луи?

– Естественно, – ответил Ориоль, – поскольку я точно знаю, что спорил.

– А факт проигрыша уменьшает твою уверенность?

– Нет, но если Таранн не слышал, он не заплатил бы мне в случае моего выигрыша.

Говоря это, он играл своим бумажником. Шаверни положил на него руку.

– Случай сложнее, чем показался мне на первый взгляд, – серьезно объявил он.

– Остается пятьдесят луи! – выкрикнул Навай.

– Играю! – ответил Шаверни.

– Ты что! Ты что! – возмутился Ориоль, видя, что он открывает его бумажник.

Он хотел вернуть свое добро, но Шаверни властно оттолкнул его руку.

– Спорная сумма должна быть передана третьему лицу, – решил он. – Я беру ее, делю пополам и заявляю, что должен пятьдесят луи тебе и пятьдесят Таранну. Свое решение я посвящаю памяти царя Соломона[62].

Он унес бумажник совершенно обескураженного Ориоля.

– Играю! Играю! – повторил он, возвращаясь к игорному столу.

– На мои деньги! – пробурчал Ориоль. – В притонах и то честнее.

– Господа, господа, – закричал вбежавший в палатку Носе, – бросайте карты, вы играете на вулкане! Господин де Машо только что раскрыл три дюжины заговоров, каждый из которых заставил бы покраснеть от зависти Катилину[63].

Регент в испуге заперся в кабинете с маленьким черным человечком, чтобы узнать свое будущее.

– Ба! – воскликнул кто-то. – Черный человечек, стало быть, колдун?

– С головы до ног, – ответил Носе. – Он предсказал регенту, что Лоу утопится в Миссисипи, а герцогиня Беррийская выйдет замуж за этого болвана де Риома.

– Браво! – закричали наименее безумные.

Остальные расхохотались.

– Только об этом и говорят, – продолжал Носе. – Еще черный человечек предсказал, что аббат Дюбуа получит кардинальскую шапку.

– Ничего себе! – заметил Пейроль.

– И что господин де Пейроль, – добавил Носе, – станет честным человеком.

Эти слова были встречены взрывом хохота; потом все покинули стол и устремились к выходу из палатки, потому что Носе, случайно взглянувший в сторону крыльца, воскликнул:

– Смотрите-ка! Вот он. Не регент, а человечек в черном.

И действительно, все смогли увидеть горбуна, медленно спускающегося на своих кривых ножках по крыльцу. Внизу его остановил сержант французской гвардии. Маленький человечек показал ему приглашение, улыбнулся, поклонился и прошел.