Силуэты Филиппа Орлеанского и горбуна больше не появлялись перед окном кабинета. Принц сел, а горбун остался стоять перед ним в почтительной позе, но с решительным видом.

В кабинете регента было четыре окна, два выходили на Двор фонтанов. В него вели три двери, одна официальная, из большой прихожей, две остальные – потайные. Но их тайна была секретом Полишинеля. После представлений в Опере девицы легкого поведения, хотя им надо было лишь пересечь Кур-о-Ри, стучались изо всех сил в одну из них; Коссе, Бриссак, Гонзаг, Лафар и маркиз де Бонниве, которого герцогиня Беррийская взяла к себе на службу, «чтобы иметь инструмент для отрезания ушей», среди бела дня колотили в другую.

Один из этих выходов вел в Кур-о-Ри, другой – во Двор фонтанов, частично уже урезанный домом финансиста Маре де Фонбонна и павильоном Рео. В первом привратницей служила славная старушка, бывшая певица из Оперы; во втором – Ле Бреан, бывший пекарь Месье. Это были выгодные места. Помимо этого, Ле Бреан был одним из смотрителей сада, где у него имелась хижина за поляной Дианы.

Именно голос Ле Бреана мы слышали из глубины темного коридора, когда горбун вошел через Двор фонтанов. Горбуна действительно ждали; регент был один и озабочен. Несмотря на то что праздник давно начался, на нем был домашний халат. Волосы – а они у него были очень красивыми – в папильотках, на руках – специальные перчатки, чтобы сохранять белизну кожи. Его мать в своих «Мемуарах» писала, что эта чрезмерная забота о собственной внешности передалась ему от отца. Действительно, Месье до последних дней жизни был кокетливее многих женщин.

Регенту шел сорок шестой год, но выглядел он старше из-за крайней усталости, которая, как вуаль, накрывала его черты. И тем не менее он был красив: лицо его обладало благородством и шармом, глаза, по-женски ласковые, выдавали его доброту, переходившую в слабохарактерность. Не будучи на людях, он немного сутулился. Губы и особенно щеки имели ту вялость, ту смазанность, что является фамильной чертой Орлеанского дома.

От своей матери, принцессы Палатинской, он унаследовал немецкое добродушие и умение считать деньги, но большую часть этих качеств она все же оставила себе. Если верить тому, что эта незаурядная женщина рассказывает о себе в своих воспоминаниях, этом шедевре откровенности и оригинальности, она не дала сыну красоты, которой и сама не имела.

На некоторых избранных разврат не оставляет следов. Филипп Орлеанский не принадлежал к их числу. Лицо и манера держаться ясно и недвусмысленно говорили о том, как он устает от оргий. Можно было с полным основанием предположить, что изношенный организм исчерпывает последние ресурсы и на дне одной из следующих бутылок шампанского регента поджидает смерть.

На пороге кабинета горбуна встречал один-единственный лакей, который и ввел его.

– Это вы писали мне из Испании? – спросил регент, смерив его взглядом.

– Нет, монсеньор, – почтительно ответил горбун.

– А из Брюсселя?

– И из Брюсселя я не писал.

– А из Парижа?

– Тоже.

Регент бросил на него второй взгляд.

– Меня бы удивило, если бы вы оказались Лагардером, – прошептал он.

Горбун с улыбкой поклонился ему.

– Сударь, – обратился к нему регент добрым и одновременно строгим тоном, – я вовсе не намекал на то, о чем вы подумали. Я никогда не видел этого Лагардера.

– Монсеньор, – ответил горбун, продолжавший улыбаться, – его называли красавчик Лагардер, он служил в легкоконной гвардии вашего августейшего дяди. Я же никогда не считался красавцем и не был гвардейцем.

Герцогу Орлеанскому не нравилась эта тема.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Дома – мэтр Луи, монсеньор. А вне его стен такие люди, как я, не имеют имени. Им дают прозвища.

– Где вы живете?

– Очень далеко.

– Это форма отказа назвать ваш адрес?

– Да, монсеньор.

Филипп Орлеанский поднял на него суровый взгляд и совсем тихо произнес:

– У меня, сударь, есть полиция, которая считается очень ловкой. Я легко мог бы узнать…

– Коль скоро ваше королевское высочество так этим интересуется, – перебил горбун, – я смогу преодолеть свое нежелание. Я проживаю во дворце господина принца де Гонзага.

– Во дворце Гонзага? – повторил удивленный регент.

Горбун поклонился и холодно сказал:

– Разве там дорога арендная плата?

Регент, казалось, задумался.

– Давно, очень давно, – произнес он, – я впервые услышал об этом Лагардере. Он был дерзким наемным убийцей.

– С тех пор он старался избавиться от своих пороков.

– Кто вы ему?

– Никто.

– Почему он не пришел сам?

– Потому что под рукой у него был я.

– А если бы я захотел его увидеть, где мне его найти?

– Я не могу ответить на этот вопрос, монсеньор.

– Однако…

– У вас есть полиция, она считается ловкой. Постарайтесь узнать.

– Это вызов, сударь?

– Угроза, монсеньор. Через час Анри де Лагардер будет вне пределов досягаемости и никогда больше не повторит шага, сделанного для очистки совести.

– Стало быть, он пошел на этот шаг против сердца? – спросил Филипп Орлеанский.

– Против сердца, очень точное слово, – подтвердил горбун.

– Почему?

– Потому что ставка в этой партии – счастье всей его жизни, и ему очень не хочется ее играть.

– Так кто же заставил его играть?

– Клятва.

– Данная кому?

– Умирающему.

– Как звали того человека?

– Вы его отлично знали, монсеньор. Этого человека звали Филипп Лотарингский, герцог де Невер.

Регент уронил голову на грудь.

– Прошло двадцать лет! – прошептал он изменившимся голосом. – Но я ничего не забыл, ничего! Я любил бедного Филиппа, он любил меня. Не знаю, довелось ли мне после его убийства пожать хоть раз руку искреннего друга.

Горбун пожирал его взглядом. На его лице было написано сильнейшее волнение. Он уже открыл рот, чтобы заговорить, однако огромным усилием сумел сдержаться. Его лицо вновь стало невозмутимым.

Филипп Орлеанский взял себя в руки и медленно произнес:

– Я был близким родственником герцога де Невера. Моя сестра вышла замуж за его кузена, герцога Лотарингского. Как принц и союзник я обязан оказывать покровительство его вдове, которая к тому же является супругой одного из ближайших моих друзей. Если его дочь жива, обещаю, что она будет богатой наследницей и выйдет замуж за любого принца, какого выберет сама. Что же касается убийства бедного Филиппа, говорят, у меня есть лишь одна добродетель – способность забывать обиды. Мысль о мести рождается и умирает в моей голове в одну минуту. Но я тоже дал клятву, когда мне сказали: «Филипп мертв!» В настоящее время я управляю государством; наказание убийцы Невера будет не местью, но правосудием.

Горбун молча поклонился. Филипп Орлеанский заговорил вновь:

– У меня есть желание узнать очень многое. Почему этот Лагардер так медлил с обращением ко мне?

– Потому что он сказал себе: «Я хочу, чтобы в день, когда сниму с себя опеку над мадемуазель де Невер, она была взрослым человеком, способным понимать, кто ей друг, а кто враг».

– У него есть доказательства того, что он утверждает?

– Есть, но не хватает одного.

– Какого же?

– Доказательства, которое должно уличить убийцу.

– Он знает убийцу?

– Думает, что знает, и имеет надежный способ проверить свои подозрения.

– Этот способ не может служить доказательством.

– Ваше королевское высочество скоро сами смогут судить об этом. Что же касается доказательств происхождения и личности девушки – все в порядке.

Регент задумался.

– Какую клятву дал Лагардер? – спросил он после довольно продолжительного молчания.

– Он пообещал заменить ребенку отца, – ответил горбун.

– Значит, он был там в момент убийства?

– Был. Умирающий Невер доверил ему опеку над дочерью.

– Этот Лагардер обнажил шпагу для защиты Невера?

– Он сделал все, что мог. После смерти герцога он унес ребенка, хотя был один против двадцати.

– Я знаю, что нет в мире лучшей шпаги, – прошептал регент. – Но в ваших ответах, сударь, есть некоторая неясность. Если он участвовал в схватке, то почему у него, как вы говорите, есть лишь подозрения относительно личности убийцы?

– Была темная ночь. Убийца был в маске. Он нанес удар в спину.

– Значит, удар нанес хозяин?

– Хозяин. И Невер упал с криком: «Друг, отомсти за меня!»

– А этим хозяином, – продолжил регент с явным сомнением в голосе, – не был маркиз де Келюс-Таррид?

– Господин маркиз давно умер, – ответил горбун. – Убийца жив. Вашему королевскому высочеству достаточно сказать одно слово, и Лагардер покажет вам его этой ночью.

– Значит, – быстро произнес регент, – этот Лагардер в Париже?

Горбун прикусил губу.

– Если он в Париже, – добавил регент, вставая, – он мой!

Он позвонил в колокольчик и обратился к вошедшему лакею:

– Немедленно пришлите ко мне господина де Машо!

Де Машо был начальником полиции.

Горбун взял себя в руки.

– Монсеньор, – сказал он, глядя на часы, – в этот час господин де Лагардер ждет меня за пределами Парижа, на дороге, которую я вам не назову, даже если вы зададите мне этот вопрос. Уже пробило одиннадцать. Если до половины двенадцатого господин де Лагардер не получит от меня сигнала, его конь галопом помчится к границе. Он заранее организовал подставы со сменными лошадьми. Ваш начальник полиции его не догонит.

– Вы станете заложником! – воскликнул регент.

– О, я! – улыбнулся горбун. – Если вы пожелаете меня арестовать, я буду полностью в вашей власти.

Он скрестил руки на груди. Вошел начальник полиции. Он был близорук и не заметил горбуна, потому заговорил прежде, чем регент обратился к нему:

– Есть новости! Ваше королевское высочество теперь поймет, что нельзя проявлять снисходительность к мятежникам. Я располагаю доказательствами их сношений с Альберони. Селламар увяз в заговоре по самые уши, равно как господин де Вильруа, господин де Виллар и весь старый двор, поддерживающий герцога и герцогиню дю Мэн.

– Молчите! – приказал регент.

Только тут де Машо заметил горбуна и замолчал в изумлении. Регент выждал добрую минуту, прежде чем вновь заговорить. Все это время он украдкой посматривал на горбуна. Тот не шелохнулся.

– Машо, – сказал наконец регент, – я вызвал вас как раз для того, чтобы поговорить о Селламаре и прочих. Прошу вас подождать меня в первом кабинете.

Машо с любопытством посмотрел на горбуна и направился к двери. Когда он был уже на пороге, регент добавил:

– И пришлите мне охранную грамоту с печатью и пробелом вместо имени.

Прежде чем выйти, де Машо вновь взглянул на горбуна. Регент, неспособный долго сохранять суровость, пробурчал:

– Как можно назначать на такие посты близоруких, дьявол их побери! – и добавил: – Сударь, этот шевалье де Лагардер ведет со мной переговоры как глава одной державы с другим: присылает послов и даже диктует в своем последнем письме текст охранной грамоты, которая нужна ему. Вероятно, ставка в этой игре – какие-то крупные интересы. Очевидно, этот Лагардер потребует себе вознаграждение.

– Ваше королевское высочество ошибается, – возразил горбун. – Господин де Лагардер ничего не потребует. Регент Франции сам решит, достоин ли он награды, и если да, то какой.

– Чума! – выругался герцог. – Нам определенно надо увидеть этого загадочного и благородного человека. Он может иметь безумный успех при дворе и вернуть моду на странствующих рыцарей. Сколько времени нам придется его ждать?

– Два часа.

– Отлично! Он заполнит паузу между индейским балетом и ужином по-дикарски. Хотя программой это не было предусмотрено.

Вошел слуга. Он принес охранный лист, подписанный министром Ле Бланом и господином де Машо. Регент сам внес имя и подписался.

– Господин де Лагардер, – сказал он, – не совершил преступлений, которые невозможно простить. Покойный король был суров в отношении дуэлей, и это правильно. Слава богу, нравы изменились! Шпагам лучше оставаться в ножнах. Помилование господина де Лагардера будет зарегистрировано судебной палатой завтра, а пока – вот его охранная грамота.

Горбун протянул руку, но регент не выпустил из пальцев акт.

– Предупредите господина де Лагардера, что любое насилие с его стороны будет означать прекращение действия этого документа.

– Время насилия прошло, – объявил горбун с какой-то особой торжественностью.

– Что вы этим хотите сказать, сударь?

– То, что еще два дня назад шевалье де Лагардер не принял бы данного условия.

– Почему?.. – раздраженно и с вызовом спросил герцог Орлеанский.

– Потому что ему не позволила бы данная клятва.

– Значит, он поклялся не только заменить ребенку отца?

– Он поклялся отомстить за Невера… – Горбун осекся.

– Договаривайте, сударь, – приказал регент.

– Шевалье де Лагардер, – медленно ответил горбун, – в тот момент, когда уносил девочку, крикнул убийцам: «Вы все умрете от моей руки!» Их было девять; шевалье узнал семерых. Эти уже мертвы.

– Это он их убил? – спросил регент, побледнев.

Горбун в ответ лишь холодно поклонился.

– А остальные двое?

Горбун колебался.

– Есть головы, монсеньор, которые главам правительств неудобно рубить на эшафотах, – ответил он, глядя принцу прямо в лицо. – Шум падения этих голов колеблет троны. Господин де Лагардер предоставит вашему королевскому высочеству выбор. Он поручил мне сказать вам следующее: «Восьмой убийца просто слуга, он не в счет; девятый – вельможа, этот человек должен умереть. Если ваше королевское высочество не желает отдавать его в руки палача, то дайте господину де Лагардеру шпагу, остальное он сделает сам».

Регент медленно протянул горбуну пергамент.

– Справедливое требование, – прошептал он. – Я сделаю это в память о моем бедном Филиппе. Если господину де Лагардеру понадобится помощь…

– Монсеньор, господин де Лагардер просит ваше королевское высочество лишь об одном.

– О чем же?

– Сохранить тайну. Одно неосторожное слово может все погубить.

– Я буду нем.

Горбун низко поклонился, спрятал сложенный пергамент в карман и направился к двери.

– Итак, через два часа? – спросил регент.

– Через два часа.

И горбун вышел.

– Ну, получил что хотел, малыш? – спросил старый привратник Ле Бреан, когда увидел горбуна.

– Да, – ответил тот. – Теперь я хочу посмотреть на праздник. – И вложил в руку привратника двойной луидор.

– Голова Христова! – воскликнул Ле Бреан. – Вот щедрый малый!

– Кроме того, – продолжал горбун, – я хочу, чтобы ты дал мне ключ от своей сторожки в саду.

– Зачем, малыш?

Горбун сунул ему в руку второй двойной луи.

– Странные у тебя фантазии! – заметил Ле Бреан. – На, вот мой ключ.

– И еще, – добавил горбун, – я хочу, чтобы ты отнес в свою сторожку сверток, который я оставил у тебя сегодня утром.

– И я получу за это еще один двойной луи?

– Ты получишь два.

– Браво! О, ты честный человек! Уверен, у тебя там любовное свидание.

– Может быть, – улыбнулся горбун.

– Будь я женщиной, любил бы тебя, несмотря на твой горб, за одни только двойные луидоры. Но, – нахмурился вдруг добряк Ле Бреан, – чтобы туда войти, нужно приглашение. Французские гвардейцы шутить не станут.

– У меня есть приглашение, – ответил горбун. – Ступай отнеси сверток.

– Сию секунду, малыш. Иди по коридору, сверни направо. Вестибюль освещен. Просто спустишься по ступенькам крыльца. Хорошенько повеселись и удачи тебе!