Камни тоже имеют свою судьбу. Стены живут долго и видят, как меняются поколения – сколько историй они знают! Интересно было бы почитать воспоминания этих тесаных глыб известняка, гранита или песчаника. Сколько драм, комедий и трагедий! Сколько великих и малых дел! Сколько слез!

Пале-Рояль был основан из-за театральной трагедии. Арман дю Плесси, кардинал де Ришелье, великий государственный деятель и бездарный поэт, купил у сьера Дюфрена бывший особняк Рамбуйе, а у маркиза д’Эстре – большой особняк Меркёра; он приказал архитектору Лемерсье воздвигнуть на месте двух этих домов дворец, достойный его высокого положения. Еще четыре владения были приобретены для того, чтобы разбить на их месте сады. Наконец, чтобы открыть фасад, на котором герб дома Ришелье господствовал над кардинальской шапкой, он приобрел особняк Сильери. Заодно от дворца проложили широкую улицу, чтобы карета его преосвященства могла беспрепятственно проезжать к его ферме Гранж-Бательер. Улица должна была носить имя Ришелье; ферма, на землях которой ныне раскинулся самый блестящий квартал Парижа, надолго дала свое имя тыльному фасаду Оперы; лишь у дворца оказалась короткая память. Еще совсем новым он сменил свое имя Кардинальский на еще более высокий титул. Едва Ришелье опустили в могилу, как дворец уже назвали Королевским[52].

Этот страшный священник любил театр! Собственно, можно сказать, что он строил свой дворец под театр. Он возвел три таких, хотя хватило бы и одного, чтобы представить его любимую трагедию «Мирам», эту обожествляемую дочь его музы. Но рука человека, отправившего на эшафот коннетабля де Монморанси[53], была слишком тяжела для того, чтобы писать стихи. «Мирам» была представлена трем тысячам зрителей, с энтузиазмом аплодировавших ей. Сто од, столько же дифирамбов, двойное число мадригалов приторным дождем обрушились на следующий день на город, прославляя сомнительные достоинства сановного поэта; потом этот угодливый шум стих. Совсем негромко заговорили о молодом человеке, который тоже писал трагедии, но не был кардиналом. Звали его Корнель[54].

Театр на двести мест, на пятьсот, на три тысячи – на меньшее Ришелье не был согласен. Ведя сложную политическую игру и систематически рубя головы дерзких, которые приподнимались выше положенного, он занимался декорациями и костюмами как великолепный директор театра, каковым и был. Говорят, он придумал бурное море, облака из газовой ткани, мобильные удобные рампы. Он самолично сконструировал пружину, двигавшую Сизифов камень в пьесе Демаре. И еще говорят, будто свои артистические таланты, в том числе танцевальный, он ставил выше славы политика. Это обычное дело. Нерон тоже дорожил своими успехами флейтиста.

После смерти Ришелье Анна Австрийская и ее сын Людовик XIV поселились в Кардинальском дворце, вокруг совсем новых стен которого бушевала Франция. Мазарини, не писавший трагедии, не раз слушал, посмеиваясь и дрожа одновременно, крики бунтующего народа под окнами. Мазарини занимал покои, позднее принадлежавшие Филиппу Орлеанскому, регенту Франции. Это было восточное крыло, шедшее вдоль нынешней галереи Пру к Двору фонтанов. Именно там весной 1650 года фрондеры силой ворвались во дворец, чтобы лично убедиться, что юного короля не похитили. Картина в галерее Пале-Рояля изображает эту сцену. На ней Анна Австрийская поднимает при представителях народа полог постели юного Людовика XIV.

По этому поводу вспоминают высказывание одного из потомков регента, короля французов Луи-Филиппа. Это высказывание очень подходит Пале-Роялю, скептическому, очаровательному, циничному, холодному, лишенному предрассудков, вставившему однажды в ухо зеленую кокарду Камилла Демулена, но на другой день ласково принявшему казаков; также это высказывание отлично подходит роду регента, самого остроумного принца из всех, кто когда-либо тратил государственные время и золото на оргии.

Так вот, когда Казимир Делавинь, разглядывая картину Мозеса, удивился, что королева стоит посреди толпы без охранников, герцог Орлеанский, впоследствии ставший королем Луи-Филиппом, улыбнулся и ответил:

– Они здесь, просто их не видно.

В феврале 1672 года Месье, брат короля, основатель Орлеанского дома, вступил во владение Пале-Роялем. 21-го числа того же месяца Людовик XIV возвел его владения в ранг апанажа[55]. Генриетта Анна Английская, герцогиня Орлеанская, первая жена Месье, держала там блестящий двор. Там же герцог Шартрский, сын Месье и будущий регент, в конце 1692 года сочетался браком с мадемуазель де Блуа, младшей из незаконных дочерей короля и госпожи де Монтеспан.

В эпоху Регентства о трагедиях больше не было речи. Унылая тень «Мирам» улетела, чтобы не видеть веселых ужинов, которые герцог Орлеанский устраивал, по выражению Сен-Симона[56], «в крайне странном обществе», но театры не были забыты, ибо в то время в моде были девицы из Оперы.

Красавица герцогиня Беррийская, дочь регента, которая была вечно в подпитии, с носом, испачканным испанским табаком, была членом «странного общества», куда входили, добавляет Сен-Симон, «дамы сомнительной добродетели и люди незнатные, но выделяющиеся остроумием и развращенностью…».

Но Сен-Симон, несмотря на свою близость к регенту, в глубине души не любил его. Если история не может полностью скрыть вызывающие сожаление пороки этого принца, она, по крайней мере, показывает нам его высокие достоинства, которые дурные качества не смогли заглушить полностью. Пороками он был обязан своему гнусному наставнику Гийому Дюбуа. Добродетели же достойны были тем большего восхищения, что он всячески старался убить их в себе. Его оргии – и это надо отметить – не имели кровавой обратной стороны. Он был человечным, добрым. Возможно, стал бы великим, если бы не примеры и советы, отравившие его юность.

Сад Пале-Рояля в те времена был куда больше, чем сегодня. С одной стороны он касался домов улицы Ришелье, с другой – домов улицы Бонз-Анфан. Центральной частью, той, где расположена Ротонда, он доходил до улицы Нев-де-Пти-Шан. Гораздо позже, уже в царствование Людовика XVI, герцог Луи Филипп Жозеф Орлеанский построил то, что называют каменными галереями, чтобы огородить и украсить ими сад.

Во времена, в которые разворачивается наша история, огромные грабовые аллеи, подстриженные в форме итальянских портиков, окружали колыбели, каменные глыбы и клумбы. Дикие каштаны, посаженные еще по приказу кардинала Ришелье, были тогда в самом расцвете красоты.

Еще две аллеи вязов, подстриженных шарами, расходились к широким сторонам прямоугольника сада. В центре располагалась полукруглая площадка с фонтаном. Справа и слева, по дороге к дворцу, находились поляна Меркурия и поляна Дианы, окруженные массивами кустов. За фонтаном были две большие лужайки, а между ними высаженные в шахматном порядке липы.

Восточное крыло дворца, более крупное, чем то, где был помещен Французский театр, на месте знаменитой галереи Мансара, заканчивалось фронтоном с пятью окнами, выходящими в сад и на полянку Дианы. Там был рабочий кабинет регента.

Большой театр, претерпевший очень мало изменений со времен кардинала, служил для представлений опер. Дворец в собственном смысле, не считая парадных покоев, состоял из апартаментов Елизаветы Шарлотты Баварской, принцессы Палатинской, вдовствующей герцогини Орлеанской, второй жены Месье; покоев герцогини Орлеанской, супруги регента, и покоев герцога Шартрского, их сына. Принцессы, за исключением герцогини Беррийской и аббатиссы Шельской, жили в западном крыле, идущем параллельно улице Ришелье.

Опера, расположенная с другой стороны, занимала часть нынешнего Двора фонтанов и улицы Валуа. Тыльный фасад выходил за улицу Бонз-Анфан. Проход, известный под названием Кур-о-Ри (Двор смеха), отделял особое крыльцо для дам от покоев регента. В отличие от наших дней, сад не был открыт всем желающим, но добиться права гулять в нем было совсем не трудно. Почти все дома улиц Бонз-Анфан, Ришелье и Нев-де-Пти-Шан имели балконы, террасы, черные ходы и даже парадные двери, выходящие на сад. Жильцы этих домов считали полным своим правом пользоваться садом, так что даже судились с Луи Филиппом Жозефом Орлеанским, когда этот принц хотел закрыть туда доступ.

Все современные описываемым событиям авторы рисуют сад дворца как восхитительнейшее место, и, разумеется, в этом смысле нам остается лишь пожалеть о нем. Ведь ничего радующего глаз нет в сегодняшнем огороженном прямоугольнике для прогулок, по которому бегают оравы ребятишек и где сегодня растут лишь две аллеи больных вязов. Надо признать, что построенные галереи отнимают у растений воздух, чем сильно им вредят. Наш Пале-Рояль красивый двор, но это уже не сад.

А в ту ночь это было настоящее чудо, рай, дворец фей! Регент, недолюбливавший подобные публичные увеселения, на этот раз изменил своей привычке. Поговаривали, правда, что добрейший господин Лоу сам оплатил праздник. Но какое это имело значение? В этом мире многие люди убеждены, что важен лишь результат.

Если Лоу оплачивал торжественные гимны в свою честь, значит, он правильно понимал значение рекламы, вот и все. Своей ловкостью он заслуживал право жить в наши дни, когда некий писатель создал себе имя, скупив четырнадцать первых изданий своей книги, так что пятнадцатое разошлось само; когда некий дантист, чтобы заработать двадцать тысяч франков, растрачивает десять тысяч экю на объявления; когда некий директор театра ежевечерне бесплатно сажает в зал триста – четыреста бедняков, чтобы доказать двум с половиной сотням настоящих зрителей, что во Франции еще не перевелись театралы.

Господина Лоу можно считать не только родоначальником коммерческой рекламы, но и подлинным предтечей современного банка. Этот праздник был устроен в его честь; этот праздник должен был прославить его систему и его персону. Дабы разбрасываемая пудра попадала в ослепленные глаза, ее следует подкидывать вверх. Добрейший господин Лоу почувствовал необходимость в пьедестале, с которого можно разбрасывать пудру, – завтра должен был начаться выпуск нового поколения акций.

Поскольку деньги ему доставались даром, он устроил шикарный праздник. Не станем описывать салоны дворца, украшенные по этому поводу с неслыханной роскошью. Но главные события праздника должны были, несмотря на то что было отнюдь не лето, разворачиваться в саду. Сад был накрыт и обтянут полотном, как теплица. Декорация представляла собой поселок колонистов на берегах Миссисипи, этой золотой реки. Все оранжереи Парижа были обложены повинностью доставить экзотические растения – повсюду были видны лишь тропические цветы и плоды этого земного рая. На деревьях и колоннах висели фонари в виде индейских светильников, какими их себе представляли в Париже; вот только разбитые там и тут палатки индейцев казались чересчур красивыми. Но друзья господина Лоу повторяли:

– Вы себе даже не представляете, как быстро развиваются дикари этой страны!

Если уж определять несколько фантастический стиль этих палаток, то можно назвать их очаровательным рококо. На заднем плане стояли нарисованные на холстах леса, картонные скалы, водопады, покрытые пеной, как будто в их воду добавили мыла. На центральный фонтан водрузили аллегорическую статую Миссисипи, имевшую некоторое сходство с добрейшим господином Лоу. Этот бог держал рог, из которого лилась вода. За богом, в самом бассейне, установили машину, изображавшую плотину, построенную бобрами, столь распространенными на реках Северной Америки. Господин де Бюффон еще не составил детального описания этих умных и трудолюбивых животных. Мы так подробно обрисовали плотину, потому что она весьма красноречиво рассказывает о празднестве и сама по себе заслуживает самого внимательного взгляда.

Вокруг статуи бога Миссисипи балерины Нивель, Дебуа, Дюплан, Эрну и танцовщики Леге, Сальватор и Помпиньян должны были исполнять индейский балет, в котором задействовали пятьсот статистов.

Приятели регента по развлечениям – маркиз де Коссе, герцог де Бриссак, поэт Лафар, госпожа Тансен, госпожа де Руайян и герцогиня Беррийская – немного посмеялись надо всем этим, но сам регент все же смеялся больше. И лишь один человек мог превзойти регента в насмешках – добрейший господин Лоу.

Салоны были уже полны, и Бриссак открыл бал с графиней Тулузской. В садах теснилась толпа. В палатках шла игра в ландскнехт. Несмотря на пикеты французских гвардейцев (переодетых в опереточных индейцев), стоявшие у дверей всех соседних домов, выходящих в сад, на его территорию просочилось немало незваных гостей. Стоял громкий гул – возбужденная и подвижная толпа решила все же начать веселиться. А короли праздника еще не появились. Никто не видел ни регента, ни принцесс, ни добрейшего господина Лоу. Их ждали.

В вигваме из алого бархата, усыпанного золотыми блестками, где вожди великой реки с радостью выкурили бы трубку мира, были составлены в ряд множество столов. Вигвам располагался неподалеку от полянки Дианы, прямо под окнами кабинета. В нем собралась многочисленная компания.

Вокруг накрытого скатертью мраморного стола шла жаркая партия в ландскнехт. Золото лилось рекой; звучали крики, смех. Неподалеку группа старых дворян тихонько разговаривала возле стола для реверси.

За ландскнехтным столом мы узнали бы красавчика маркиза Шаверни, Шуази, Навая, Жиронна, Носе, Таранна, Альбре и прочих членов свиты Гонзага. Господин де Пейроль тоже находился там и выигрывал. Это была его привычка, известная всем. Все внимательно следили за его руками. Впрочем, в эпоху Регентства мелкое шулерство не считалось грехом.

Слышны были голоса, выкрикивавшие «Сто луи! Пятьдесят! Двести!», ругательства проигравших и непроизвольный смех выигрывших. Разумеется, все сидящие за столом были без масок. На аллеях же, напротив, гуляло много людей в масках и домино. Лакеи в ливреях без гербов, тоже по большей части в масках, чтобы не выдавать инкогнито своих хозяев, стояли по другую сторону малого крыльца регента.

– Вы выигрываете, Шаверни? – спросило маленькое синее домино, просунувшее свою голову в капюшоне в прорезь палатки.

Шаверни вытряхнул из кошелька все, что там оставалось.

– Сидализа! – закричал Жиронн. – Помоги нам, богиня девственных лесов!

За первым домино появилось второе.

– Кто это здесь девственница? – гневно спросила обладательница домино.

– Мы не о вас, Дебуа, милочка, – ответили ей. – Речь шла о лесах[57].

– Слава богу, я чуть не обиделась! – ответила мадемуазель Дебуа-Дюплан и вошла.

Сидализа дала Жиронну свой кошелек. Один из старых дворян, сидевших за столом реверси, с отвращением скривился.

– В наши времена, господин де Барбаншуа, – обратился он к соседу, – это делалось иначе.

– Все так испорчены, господин де Ла Юноде, – поддержал сосед. – Все развращены.

– Измельчали, господин де Барбаншуа.

– Испоганились, господин де Ла Юноде.

– Одни извращенцы.

– Гнусности.

– Грязь!

И оба хором, с тяжким вздохом:

– Куда мы катимся, барон, куда мы катимся?

Барон де Барбаншуа продолжал, взявшись за агатовую пуговицу древнего камзола барона де Ла Юноде:

– Кто эти люди, господин барон?

– Дорогой барон, я сам хотел вас об этом спросить.

– Принимаешь, Таранн? – крикнул Монтобер. – Пятьдесят!

– Таранн? – пробурчал господин де Барбаншуа. – Это не фамилия человека, а название улицы.

– А ты, Альбре, принимаешь ставку?

– А этого, – произнес господин де Ла Юноде, – зовут как мать Генриха Великого. Где они находят такие имена?

– А где Бишон, спаниель госпожи баронессы, моей супруги, нашел свое? – ответил господин де Барбаншуа, открывая табакерку.

Сидализа, проходя мимо, дерзко сунула туда два пальца – барон застыл с разинутым ртом.

– Хороший табак! – заметила девица из Оперы.

– Мадам, – высокомерно заявил барон де Барбаншуа, – я не люблю мелочиться. Соблаговолите принять всю табакерку.

Сидализа не заставила себя упрашивать. Она взяла табакерку и ласково провела рукой по подбородку возмущенного дворянина. Потом сделала пируэт и ушла.

– Куда мы катимся? – пробормотал задыхавшийся господин де Барбаншуа. – Что бы сказал покойный король, если бы увидел подобную выходку?

А за столом, где играли в ландскнехт, слышалось:

– Проиграл, Шаверни, опять проиграл!

– Не важно, у меня теперь есть мое поместье Шаней. Весь банк.

– Его отец был храбрым солдатом, – сказал барон де Барбаншуа. – Кому он служит?

– Принцу де Гонзагу.

– Избави нас боже от итальянцев!

– Разве немцы лучше, господин барон? На Гревской площади колесовали за убийство графа Горна.

– Родственника его высочества! Куда мы катимся?

– Я же говорю, господин барон, мы кончим тем, что людей станут резать прямо на улицах, среди бела дня.

– Увы, господин барон, это уже началось. Вы разве не читали новости? Вчера возле Тампля убили женщину, некую Лаве, игравшую на бирже.

– Утром из Сены, возле моста Нотр-Дам, вытащили тело сьера Сандрие, служащего военного казначейства.

– Убили за то, что он слишком громко осуждал этого проклятого шотландца, – совсем тихо произнес господин де Барбаншуа.

– Тсс! – остановил его господин де Ла Юноде. – Это одиннадцатый за неделю.

– Ориоль, Ориоль, на помощь! – закричали в этот момент игроки.

Толстый делец появился у входа в палатку. На нем была маска; его гротескно богатый костюм вызвал на балу всеобщий смех.

– Странно, – заметил он. – Все меня узнают!

– Двух Ориолей на свете нет! – воскликнул Навай.

– Дамы считают, что одного им достаточно, – заметил Носе.

– Завистник! – закричали ему со всех сторон.

– Господа, – спросил Ориоль, – вы не видели Нивель?

– Наш бедный друг, – усмехнулся Жиронн, – вот уже восемь месяцев тщетно добивается теплого местечка подле нашей дорогой Нивель!

– Ревнивец! – крикнул ему кто-то.

– Ты видел Озье, Ориоль?

– Ты выправил себе родословную?

– Ориоль, ты уже знаешь имя твоего предка, которого сделаешь крестоносцем?

Все разразились хохотом.

Господин де Барбаншуа сложил руки как для молитвы; господин де Ла Юноде пробормотал:

– Господин барон, они дворяне, а смеются над святыми вещами!

– Куда мы катимся, Господи, куда мы катимся!

– Пейроль, – заявил делец, подходя к столу, – я принимаю ставку в пятьдесят луи, поскольку ее сделали вы. Но закатайте рукава.

– Что такое? – отозвался доверенный человек де Гонзага. – Я шучу только с равными мне по происхождению, мой милый господин.

Шаверни посмотрел на лакеев, стоявших за крыльцом регента.

– Черт побери! – прошептал он. – Похоже, эти прохвосты заскучали. Ну-ка, приведи их, Таранн, чтобы честнейшему господину де Пейролю было с кем пошутить.

На это доверенный человек Гонзага не ответил. Он и обижался только на равных, поэтому ограничился тем, что выиграл пятьдесят луи Ориоля.

– Бумага! – вздохнул старик Барбаншуа. – Одна бумага!

– Нам платят пенсии бумагой, барон!

– И оброки. Что значат эти цифры?

– Серебро уходит.

– Золото тоже. Если хотите знать мое мнение, барон, мы идем прямиком к катастрофе.

– Да, друг мой, – ответил де Ла Юноде, пожимая руку Барбаншуа, – мы идем именно к ней. Таково мнение госпожи баронессы.

Восклицания, выкрикиваемые цифры и ругательства вновь перекрыл голос Ориоля.

– Слышали новость? – спросил он. – Великую новость?

– Нет, что за великая новость?

– Ставлю тысячу, вы не угадаете.

– Лоу перешел в католичество?

– Герцогиня Беррийская стала пить только воду?

– Герцог дю Мэн попросил у регента приглашение на бал?

Прозвучал еще десяток столь же невероятных предположений.

– Не угадали, – объявил Ориоль. – Не угадали, дорогие мои. И никогда не угадаете! Госпожа принцесса де Гонзаг, безутешная вдова герцога де Невера, Артемиза, носившая вечный траур…

При имени принцессы де Гонзаг оба старых дворянина навострили уши.

– Так вот, – продолжал Ориоль, – Артемиза забыла своего Мавзола. Госпожа принцесса де Гонзаг приехала на бал.

Все вскричали:

– Невероятно!

– Я ее видел, – объявил маленький делец. – Видел собственными глазами – она сидит возле принцессы Палатинской. Но я видел и кое-что более невероятное.

– Что же? – посыпалось со всех сторон.

Ориоль напыжился. Он был в центре всеобщего внимания.

– Я видел, – сообщил он, – хотя не страдаю галлюцинациями, как господина принца де Гонзага не пустили к регенту.

Наступило молчание. Последняя новость затрагивала всех, ибо все сидевшие за столом ожидали, что Гонзаг обогатит их.

– А что тут удивительного? – спросил Пейроль. – Государственные дела…

– В этот час его королевское высочество никогда не занимается государственными делами.

– Однако, если какой-нибудь посол…

– Его королевское высочество не принимал никакого посла.

– Если некий новый каприз…

– Его королевское высочество был не с дамой.

Все эти четкие и категоричные ответы давал Ориоль. Всеобщее любопытство еще более усилилось.

– Но кто же был у его королевского высочества?

– Вот в этом вопрос, – ответил делец. – Господин де Гонзаг лично осведомился об этом, будучи крайне недовольным.

– И что ответили слуги? – спросил Навай.

– Тайна, господа, тайна! Господин регент пребывает в печали с тех пор, как получил некое письмо из Испании. Сегодня господин регент отдал приказ впустить через маленькую дверь со Двора фонтанов человека, которого никто из слуг не видел, за исключением Блондо, и ему показалось, что во втором кабинете был маленький человечек, весь в черном с головы до ног, горбун.

– Горбун! – повторили присутствующие. – Что-то много развелось горбунов!

– Его королевское высочество заперся с ним. Дверь не открыли ни Лафару, ни Бриссаку, ни самой герцогине де Фаларис.

Наступило долгое молчание. Через вход в палатку были видны освещенные окна кабинета его высочества. Ориоль случайно взглянул в ту сторону.

– Смотрите-ка! – воскликнул он, показывая пальцем. – Они все еще вместе.

Все глаза одновременно устремились на окна павильона. На фоне белых занавесок выделялся силуэт Филиппа Орлеанского – он расхаживал по кабинету. Его сопровождала другая тень, нечеткая, потому что человек находился по ту сторону источника света. Это длилось какое-то мгновение: обе тени прошли перед окном. Возвращаясь, они поменялись местами. Силуэт регента стал неясным, тогда как силуэт его таинственного собеседника выделялся на фоне шторы очень четко: были хорошо заметны большой горб на хрупком теле и длинные руки, которыми человек энергично жестикулировал.