Глаза доньи Крус были мокрыми. Руки и ноги Авроры сотрясала лихорадочная дрожь. Обе они были красивы, очаровательны. В данный момент они испытывали несвойственные им чувства: донья Крус, обычно искрящаяся весельем и смелая, сейчас была тиха и меланхолична, а глаза Авроры горели от ревности.

– Ты – моя соперница, – прошептала она.

Донья Крус, несмотря на сопротивление подруги, привлекла ее к себе и поцеловала.

– Он любит тебя, – тихо сказала она. – Любит и будет любить только тебя.

– Но ты!..

– Я выздоровела. Я могу смотреть улыбаясь, без ненависти, на вашу взаимную нежность, чувствуя при этом только счастье; ты видишь, твой Лагардер – настоящий колдун!

– Ты меня не обманываешь? – спросила Аврора.

Донья Крус положила руку на сердце.

– Если бы для вашего счастья понадобилась моя кровь, – сказала она, прямо глядя в глаза подруги, – я бы отдала ее!

Аврора обвила ее шею руками.

– Но я хочу провести испытание! – воскликнула донья Крус. – Не отказывай мне, моя маленькая Аврора. Пожелай чего-нибудь, прошу тебя!

– Мне нечего желать.

– Как? Ни одного желания?

– Ни единого!

Донья Крус заставила ее встать и подвела к окну. Пале-Рояль сиял огнями. Под перистилем текла река разодетых, увешанных драгоценностями женщин.

– Тебе не хочется даже пойти на бал к регенту? – вдруг спросила донья Крус.

– Мне? – пробормотала Аврора, и сердце ее замерло.

– Не лги!

– Зачем мне лгать?

– Ладно! Молчание – знак согласия. Ты хочешь пойти на бал к регенту.

Она хлопнула в ладоши и начала считать:

– Раз!

– Но у меня ничего нет, – заметила Аврора, со смехом подчинявшаяся требованиям подруги, – ни драгоценностей, ни платья, ни кареты…

– Два! – объявила донья Крус и снова хлопнула в ладоши. – Ты желаешь драгоценности, платье, карету? Тогда думай о них – иначе ничего не получится!

По мере того как разворачивалась сцена, цыганка становилась все серьезнее. В ее прекрасных черных глазах больше не было веселости. Девушка верила во всякую чертовщину; она боялась, но ей очень хотелось довести дело до конца – любопытство взяло верх над страхами.

– Давай третье желание, – сказала она, невольно понижая голос.

– Но я совсем не хочу идти на бал! – воскликнула Аврора. – Прекратим эту игру!

– Как! – удивилась донья Крус. – Если ты уверена, почему отказываешься?

– Но Анри…

– Да, твой Анри – нежный, галантный, добрый. Уверяю тебя, в нарядном платье и в великолепных украшениях ты понравишься ему еще больше.

– Тогда, – пробормотала Аврора, потупив глаза, – думаю, я пошла бы на бал.

– Три! – воскликнула цыганка, громко хлопнув в ладоши.

Она чуть не упала. Дверь в низкую залу с шумом распахнулась, и запыхавшийся Берришон закричал с порога:

– Для мадемуазель привезли всякие штучки-финтифлюшки, больше двадцати коробок: платья, кружева, цветы. Эй вы, проходите: господин шевалье де Лагардер проживает здесь!

– Несчастный! – воскликнула испуганная Аврора.

– Не бойтесь: мы знаем, что делаем, – с самодовольным видом ответил Жан-Мари. – Скрываться больше не надо. Долой тайны! Мы сбрасываем маски, черт возьми!

Но как передать изумление доньи Крус? Она позвала дьявола, и дьявол послушно ответил на ее зов, да к тому же не заставил себя ждать. Красавица была немного скептиком, а все они суеверны.

Донья Крус, как вы помните, провела детство в кибитках кочующих цыган, а там встречаются всякие чудеса. Она застыла, разинув рот и широко распахнув глаза.

В настежь открытую дверь вошли пять или шесть девушек, за которыми следовали столько же мужчин, несших свертки и коробки. Донья Крус мысленно спросила себя, настоящие ли вещи лежат в этих свертках и коробках или же сухие листья? Видя потрясение подруги, Аврора не удержалась от улыбки.

– Ну что? – хихикнула она.

– Он колдун, – пробормотала цыганка. – Я это подозревала!

– Входите, господа, входите, девушки! – кричал Берришон. – Заходите все. Этот дом теперь открыт. Схожу-ка я за мадам Балао, она так хотела посмотреть, что у нас внутри. Я никогда не пил таких вкусных сливок, как у нее. Входите, девушки, входите, господа!

Господа и девушки только этого и ждали. Цветочницы, кружевницы и портнихи разложили свои коробки на большом столе, стоявшем посреди комнаты.

За поставщиками этих безделушек шел паж без герба на одежде. Он подошел прямо к Авроре, глубоко поклонился ей и галантно протянул конверт, перевязанный шелковой лентой. Снова поклонился и исчез.

– Подождите хотя бы ответа! – крикнул Берришон, бросившись за ним.

Но паж уже выбежал на улицу. Берришон увидел, как он переговаривается с дворянином, закутанным в плащ. Мальчик не знал того дворянина.

– Сделал? – спросил незнакомец пажа. И, получив утвердительный ответ, добавил: – Где ты оставил наших людей?

– Рядом, на улице Пьер-Леско.

– Носилки там?

– Там двое носилок.

– Почему? – удивился дворянин.

Воротник плаща, прикрывавший низ его лица, опустился, и мы узнали бы бледный острый подбородок добрейшего господина де Пейроля.

Паж ответил:

– Не знаю, но там двое носилок.

«Очевидно, недоразумение», – подумал Пейроль.

Ему захотелось дойти до дома Лагардера и проследить за всем самому, но его остановило одно соображение.

– Если меня увидят, – прошептал он, – все пропало… Возвращайся во дворец, – приказал он. – Беги что есть духу. Все понял?

– Понял, что есть духу.

– Во дворце найдешь двоих храбрецов, которые весь день торчали в помещении для прислуги.

– Мэтра Кокардаса и его друга Паспуаля?

– Именно. Скажешь им: «Все готово, вам остается только прийти…» При тебе сейчас называли имя дворянина, которому принадлежит дом?

– Да. Господин де Лагардер.

– Не вздумай повторять это имя. Если они тебя спросят, скажешь, что в доме только женщины.

– И проводить их?

– Только до угла, а оттуда покажешь дверь дома.

Паж бросился бежать, а де Пейроль, вновь закрыв плащом лицо, затерялся в толпе.

А в доме в этот момент Аврора разорвала конверт, в котором лежало письмо.

– Его почерк! – воскликнула она.

– А вот пригласительный билет, такой же, как у меня, – добавила донья Крус, заглянув через плечо подруги. – Наш колдун ничего не забыл.

Она вертела в руках билет, украшенный изящными виньетками, изображающими пузатых амуров, виноградные ветки и розовые гирлянды. В нем не было ничего дьявольского. А тем временем Аврора читала составленное следующим образом послание:

«Милое дитя, эти драгоценности от меня; мне захотелось сделать вам сюрприз. Приведите себя в порядок; носилки и два лакея, которых пришлю я, отвезут вас на бал, где я буду вас ждать.

Аврора передала письмо донье Крус, которая протерла глаза, прежде чем прочитать его, потому что в них сверкали искры.

– Ты в это веришь? – спросила она, дочитав.

– Верю, – ответила Аврора. – И у меня есть на это основания.

Она улыбалась и вспоминала его слова. Разве Анри не предупреждал ее ничему не удивляться? Донья же Крус была готова приписать уверенность Авроры при столь странных обстоятельствах проделкам лукавого.

Однако содержимое ящиков, коробок и свертков лежало на большом столе. Донья Крус могла убедиться, что это не сухие листья: там был полный придворный туалет, плащ или домино из розового атласа, в точности такой же, как у «мадемуазель де Невер». Платье было белым с серебром: розы с жемчужиной посередине каждой; оборки на талии, клинья, рукава – все заткано изображениями птичек колибри.

Это был последний каприз моды. Маркиза д’Обиньяк, дочь финансиста Сула, сделала состояние и репутацию при дворе похожим платьем, которое ей подарил господин Лоу.

Но платье было пустяком, хотя кружева и вышивка поражали красотой. Драгоценности, лежащие здесь, по цене равнялись стоимости патента на звание бригадного генерала.

– Он колдун, – повторила донья Крус, рассматривая все это. – Определенно, он колдун! Просто Синселадор, мастер по чеканке эфесов шпаг, не мог бы сделать такие подарки.

У нее вдруг мелькнула мысль, что в урочный час все эти вещи превратятся в стружку и клочки старого тряпья.

Берришон восхищался и не скрывал своего восторга. Старая Франсуаза, вернувшаяся домой, качала головой с видом, который о многом говорил.

Но присутствовал при этой сцене еще один зритель, о существовании которого никто не догадывался. Он прятался за осторожно приоткрытой дверью квартиры на втором этаже. С этого возвышения он через плечи присутствующих рассматривал стоявшую на столе корзинку.

Это был не красавец мэтр Луи с благородным и меланхоличным лицом, а маленький человечек, одетый во все черное, – тот самый, о котором рассказывала донья Крус, тот самый, что состряпал фальшивую записку, подделав почерк Лагардера, тот, кто снял собачью конуру: горбун Эзоп II, он же Иона, победитель Кита.

Он тихонько посмеивался, потирая руки.

– Дьявол меня побери! – ворчал он. – Принц де Гонзаг умеет поставить дело, а у негодяя Пейроля отменный вкус.

Горбун находился на своем месте с самого прихода доньи Крус. Очевидно, он ожидал шевалье де Лагардера.

Аврора была истиной дочерью Евы. При виде всех этих великолепных вещей ее сердце забилось сильнее. К тому же их прислал ее друг – это вдвойне радостно! Ей даже не пришло в голову, что цена этих тряпок и украшений – непосильная для Анри. Эти королевские украшения и туалет могли стоить целое состояние. Она полностью отдалась испытываемому удовольствию. Она была счастлива, и ей было приятно это волнение, которое охватывает всех девушек, впервые выезжающих в свет. Ведь там она встретит своего друга и покровителя! Ее смущало лишь одно: у нее не было камеристки, а добрая Франсуаза годилась больше для кухни, нежели для выезда на бал.

Словно угадав ее желание, две девушки шагнули к ней.

– Мы к услугам мадемуазель, – объявили они.

По их знаку все посторонние, почтительно поклонившись, вышли. Донья Крус ущипнула Аврору за руку.

– Ты отдашь себя в руки этих особ? – спросила она.

– Почему бы нет?

– Ты наденешь это платье?

– Ну конечно.

– Ты смелая! Ты такая смелая! – прошептала цыганка. – Кстати, – добавила она, – этот дьявол невероятно галантен. Ты права, наводи красоту, это никогда не повредит.

Аврора, донья Крус и две камеристки, принесшие платье, прошли в спальню. Франсуаза осталась в зале вдвоем с внуком.

– Что это за бесстыдница? – спросила добрая женщина.

– Какая бесстыдница, бабушка?

– Та, в розовом домино.

– Маленькая брюнетка? Как у нее горят глаза!

– Ты видел, как она вошла?

– Нет, когда я пришел, она уже была здесь.

Франсуаза вытащила из кармана вязанье и задумалась.

– Я тебе так скажу, – продолжила она более серьезным и более торжественным голосом, – я ничего не понимаю в происходящем.

– Хотите, я все объясню, бабушка?

– Нет, но если ты желаешь сделать мне приятное…

– Ах, бабушка, вы шутите – хочу ли я сделать вам приятное…

– Тогда помолчи и послушай меня, – перебила его добрая женщина. – Никто не убедит меня в том, что тут нет никакого подвоха.

– Никакого, бабушка!

– Зря мы выходили. Что-то здесь не так. Кто знает, может, эта Балао нарочно нас…

– Бабушка, такая милая женщина, у которой служанка просто ангелочек!

– Знаешь, малыш, я бы хотела в этом разобраться получше. Не нравится мне эта история.

– Но ведь все просто как день, бабушка. Наша мадемуазель целый день смотрела на проезжающие мимо повозки с цветами, на кареты, направляющиеся в Пале-Рояль. И, Матерь Божья, как же она вздыхала, глядя на все это, бедняжка. Вот, значит, она и насела на мэтра Луи – так и этак, чтобы он купил ей приглашение. Приглашения же продаются, бабушка. Мадам Балао получила свое от слуги гардеробной регента, родственница которого покупает табак в лавке молодой мадам Балао на улице Бонз-Анфан. Служанка нашла приглашение в кабинете своего хозяина. Обе Балао и служанка поделили на троих тридцать луи. Неплохо, да, бабушка?

Франсуаза была честнейшей кухаркой Франции, но она была все же кухаркой.

– Черт возьми, малыш, совсем не плохо! За паршивый клочок бумажки…

– Ну вот, – продолжал Берришон, – мэтр Луи сдался и пошел покупать приглашение. По дороге он сторговал туалет и прислал все сюда с пылу с жару.

– Но ведь это стоит огромных денег! – заметила старуха, перестав вязать.

Берришон пожал плечами.

– Ах, бабушка, ну вы прям как ребенок! – воскликнул он. – Старые тряпки и кусочки стекла!

В дверь тихо постучали.

– Кто это притащился? – недовольно проворчала Франсуаза. – Ну-ка, запри дверь на засов.

– Зачем на засов? Мы больше не играем в прятки, бабушка.

Стук повторился, уже громче.

– А если это все-таки воры? – подумал вслух Берришон, не отличавшийся храбростью.

– Воры! – усмехнулась добрая женщина. – Когда на улице светло как днем и полно народу? Открывай.

– Я подумал, бабушка, и решил, что лучше запереть дверь.

Но было поздно: устав стучать, незваные гости осторожно приоткрыли дверь, и на пороге показалась мужская физиономия, украшенная огромными усами. Владелец этих усов быстро оглядел комнату.

– Нечистая сила! – бросил он. – Должно быть, здесь и находится гнездышко голубки, смерть Христова! – Потом, повернувшись к кому-то остававшемуся на улице, он добавил: – Потрудись войти, приятель; здесь лишь почтенная дуэнья да какой-то малец. Мы быстро справимся.

Он уверенно шагнул в комнату, вскинув подбородок, уперев кулак в бедро, величественно покачивая складками плаща. Под мышкой у него был сверток.

Тот, кого он назвал «приятель», появился вслед за ним. Это тоже был вояка, но менее страшный с виду. Он был намного меньше ростом, очень худой, а его жидкие усики безуспешно пытались обрести грозный изгиб, так идущий лицам героев. Он тоже нес под мышкой сверток. Как и вожак, он оглядел комнату, но его взгляд был более долгим и более внимательным.

Как же горько раскаивался Жан-Мари Берришон в том, что не запер вовремя дверь! Он испуганно смотрел на пришедших и признавался себе, что никогда прежде не видел таких мерзких рож. Это мнение доказывало, что Берришон не вращался в приличном обществе, ибо Кокардас-младший и брат Амабль Паспуаль были великолепными образчиками породы негодяев. Он благоразумно спрятался за спиной бабушки, которая, будучи более храброй, спросила своим грубым голосом:

– Эй, вы, двое, чего вам тут надо?

Кокардас коснулся шляпы с благородным изяществом человека, стоптавшего много пар сандалий в пыли фехтовальных залов, и подмигнул брату Паспуалю. Брат Паспуаль подмигнул ему в ответ. Очевидно, эти мигания имели большой смысл. Берришон дрожал всем телом.

– Достопочтенная дама, – заговорил наконец Кокардас-младший, – у вашего голоса такой тембр, что он проникает мне прямо в сердце. А тебе, Паспуаль?

Паспуаль, как мы знаем, обладал нежной душой, которую всегда глубоко трогал вид женщины. Возраст не имел при этом значения. Он не испытывал неприязни даже к особам противоположного пола, чьи усы были гуще, чем у него самого. Паспуаль согласно улыбнулся и отвел взгляд. Но восхититесь этой незаурядной личностью! Страсть к лучшей половине человечества нисколько не ослабляла его бдительности: в голове у него уже нарисовался полный план дома.

Голубка, как ее назвал Кокардас, должно быть, находилась в закрытой комнате, из-под двери которой пробивался яркий свет. В противоположном конце низкой залы была открытая дверь, в замке которой торчал ключ.

Паспуаль тронул Кокардаса за локоть и очень тихо сказал:

– Ключ снаружи!

Кокардас кивнул.

– Уважаемая дама, – вновь заговорил он, – мы пришли по одному важному делу. Не здесь ли проживает?..

– Нет, – перебил его Берришон из-за спины бабки, – не здесь.

Паспуаль улыбнулся. Кокардас подкрутил усы.

– Клянусь головой Господней! – заметил он. – Мальчик подает большие надежды.

– У него такой простодушный вид, – добавил Паспуаль.

– И ума на четверых, разрази меня гром! Но как ты можешь знать, что нужный нам человек не живет здесь, если мы не назвали его имени?

– Мы живем здесь вдвоем, – сухо ответила Франсуаза.

– Паспуаль? – спросил гасконец.

– Кокардас? – ответил нормандец.

– Слушай, ты веришь почтенной даме, способной врать, как торговка?

– Право, – отозвался брат Паспуаль проникновенным, как и его взгляд, тоном, – не знаю, нет, я не верю.

– Ну-ка, – закричала Франсуаза, чьи уши загорелись от гнева, – кончайте болтовню. Время для гостей слишком позднее. Выметайтесь отсюда!

– Приятель, – заявил Кокардас, – в ее словах есть разумное зерно: время действительно позднее.

– Совершенно верно, – подтвердил Паспуаль.

– Тем не менее, – продолжал Кокардас, – мы не можем уйти, не получив ответ.

– Он очевиден.

– Красавчик, предлагаю тебе не спеша и без шума осмотреть дом.

– Слушаюсь! – ответил Амабль Паспуаль.

И, быстро подойдя, он прошептал:

– Приготовь платок, мой уже готов. Займись мальчишкой, а я возьму на себя женщину.

В решающие моменты Паспуаль иногда оказывался сообразительнее даже самого Кокардаса. Их план был готов.

Паспуаль направился к двери на кухню. Энергичная Франсуаза бросилась преградить ему путь, а Берришон тем временем попытался выскочить на улицу, чтобы позвать на помощь. Кокардас схватил его за ухо и предупредил:

– Заорешь – придушу, щенок!

Перепуганный Берришон не сказал ни слова. Кокардас засунул ему в рот свой платок.

Тем временем Паспуаль ценой трех царапин и двух выдранных прядей волос заткнул кляпом рот Франсуазы. Он взял ее на руки и перенес на кухню, куда Кокардас оттащил Берришона.

Кое-кто утверждает, будто Амабль Паспуаль воспользовался беспомощным состоянием Франсуазы, чтобы поцеловать ее в лоб. Если он это сделал, то наказал сам себя: она была страшной даже в нежной юности. Но мы не намерены возлагать на Паспуаля ответственность. Нравы тогда были легкими: тем хуже для него!

Однако неприятности Берришона и его бабушки еще не закончились. Их связали вместе и крепко привязали к корыту для мытья посуды, после чего заперли на ключ. Кокардас-младший и Амабль Паспуаль стали полными хозяевами территории.