Берришон уже горько раскаивался в том, что сказал.

Он с ужасом смотрел на грудь Авроры, вздымавшуюся от рыданий, и думал: «А вдруг он сейчас вернется!»

Аврора опустила голову. Ее прекрасные волосы копной упали на ее руки, сквозь пальцы которых текли слезы. Когда она распрямилась, ее глаза были мокрыми, но щеки порозовели.

– Если он не отец, не брат и не муж бедной брошенной девушки, – медленно произнесла она, – и если его зовут Анри де Лагардер, то он ее друг, спаситель и благодетель. О! – воскликнула она, сложив руки и подняв глаза к небу. – Их грязная клевета доказывает мне, насколько он выше других людей. Они его подозревают в том, на что способны сами.

– Именно так, мадемуазель, – подтвердил Берришон. – Любите его хотя бы для того, чтобы побесить их!

– Анри, – прошептала девушка, – единственный человек на свете, который защищал меня и любил!

– О! Насчет того, что он любит вас, – воскликнул Берришон и снова стал накрывать на стол, о чем было совершенно забыл, – можете не сомневаться. Это я вам говорю. Мы с бабушкой убеждаемся в этом каждое утро. «Как она спала? Спокойно? Вы составили ей вчера компанию? Она не скучала? Ей чего-нибудь хочется?» А когда нам удается угадать какое-нибудь ваше желание, он так доволен, так счастлив. Матерь Божья, как он вас любит!

– Да, – согласилась Аврора, горько усмехнувшись. – Он добр, он любит меня, как дочь.

– И не только, – вставил Берришон с хитрым видом.

Аврора покачала головой. Затронув эту тему, столь волновавшую ее сердце, она забыла и о возрасте, и о положении своего собеседника.

Жан-Мари Берришон, юный мальчик-слуга, оказался в роли поверенного ее тайн.

– Я одинока, – сказал она. – Мой удел – одиночество.

– Ба! – возразил мальчик. – Как только он придет, к вам вернется улыбка.

– Уже ночь, – продолжала Аврора, – а я все жду. И так каждый вечер с тех пор, как мы приехали в этот Париж…

– Матерь Божья! – вздохнул Берришон. – Столица затягивает. Ну вот, приборы расставлены, и, кажется, хорошо. Бабушка, ужин готов?

– По меньшей мере час назад, – отозвалась Франсуаза из глубины кухни зычным грубым голосом.

Берришон поскреб затылок.

– Готов спорить на что угодно, что господин шевалье сейчас наверху, – пробормотал он, – с этим чертовым горбуном. А мне так тягостно видеть, как мадемуазель изводит себя. Если бы я осмелился…

Он пересек залу и уже поставил ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей в жилище мэтра Луи.

«Это запрещено, – подумал он. – Не хотелось бы мне увидеть господина шевалье в таком гневе, как в тот раз». Он вернулся к Авроре.

– Почему же он все-таки прячется? Это порождает сплетни. Лично я знаю, что бы думал на месте соседей, хотя я совсем не сплетник. Я говорил бы: «Он заговорщик» или «Он колдун».

– Они болтают об этом? – спросила Аврора.

Вместо ответа Берришон засмеялся.

– Господи боже! – воскликнул он. – Если бы они знали, как знаю я, что там наверху: кровать, сундук, два стула, шпага, висящая на стене, – вот и вся обстановка. Правда, есть еще запертая комната – я там видел только одну вещь.

– Какую? – быстро спросила Аврора.

– О, ничего особенного! – отозвался Берришон. – Однажды вечером, когда он забыл опустить металлическую шторку на замочную скважину, ну, вы знаете?

– Знаю. Ты, значит, посмел подсматривать в замочную скважину?

– Господи, мадемуазель, я не специально. Я поднялся позвать его от вашего имени, а через скважину пробивался свет. Я припал к ней глазом.

– И что ты увидел?

– Я же вам сказал: ничего особенного! Горбуна не было, а мэтр Луи сидел за столом. На столе стояла маленькая шкатулка, с которой он никогда не расстается при переездах. Мне всегда хотелось узнать, что в ней лежит. Честное слово, в нее поместилось бы немало пистолей; но мэтр Луи хранит в ней не пистоли, а какие-то бумаги. Я видел большой запечатанный конверт, с которого свисали три печати из красного воска, каждая размером с шестиливровое экю.

Конверт был знаком Авроре. Она промолчала.

– Так вот, – продолжил Берришон, – этот поступок чуть не вышел мне боком. Наверное, скрипнула половица, хотя я хожу очень осторожно. Он открыл дверь. Я едва успел скатиться по лестнице и здорово ушибся. До сих пор больно, когда трогаешь. Больше я этого повторять не стану… Но вам, мадемуазель, все позволено. Вам бояться нечего. Скажу вам честно: я хотел бы поужинать чуть пораньше, чтобы успеть сбегать посмотреть на бал у регента в Пале-Рояле. Не могли бы вы подняться и позвать его вашим нежным голоском?

Аврора не ответила.

– Вы же видели, – тарахтел Берришон, который не считал себя болтуном, – как мимо весь день проезжали телеги с цветами и ветками, фургоны с лампами, сладостями и напитками?

Он с видом гурмана облизнул губы.

– Как там будет красиво! – воскликнул он. – Ах, если бы мне туда попасть, как бы я повеселился!

– Иди помоги бабушке, Берришон! – прикрикнула Аврора.

«Бедная мадемуазель, – вздохнул он, уходя, – она умирает от желания потанцевать!»

Задумавшись, Аврора склонила голову на руку. Но мысли ее были далеки от бала и танцев.

«Позвать его? Зачем? Его там нет, я уверена. День ото дня его отлучки становятся все продолжительнее. Мне страшно. – Она всхлипнула. – Да, мне страшно, когда я думаю об этом. Тайна пугает меня. Он запрещает мне выходить из дому, видеться с кем бы то ни было, принимать гостей. Он скрывает свое имя, держит в секрете свои поступки. Я это понимаю: нам снова грозит опасность, всегдашняя опасность, витающая вокруг нас, – тайная война с убийцами».

«Кто они, эти убийцы? – задала она себе вопрос через некоторое время. – Они, видимо, очень могущественные, коль скоро он защищает меня. Но почему они покушаются на мою жизнь? Он ничего мне не говорит! Никогда ни слова! Как будто мое сердце не догадывается обо всем! Как будто можно скрыть что-то от любящих глаз! Он входит, по-отечески меня целует, садится и старается улыбнуться. Он не понимает, что его душа совершенно обнажена передо мной, что одного взгляда мне достаточно, чтобы увидеть: победа или поражение. Он таится от меня; он не хочет, чтобы я знала, каких трудов ему стоит эта борьба! Господи, значит, он не понимает, что мне требуется в тысячу раз больше храбрости, чтобы сдерживать слезы, чем для того, чтобы разделить с ним его ношу и сражаться бок о бок с ним!»

В зале послышался шум, очевидно знакомый ей, потому что девушка сразу же вскочила со стула и засияла. Ее губы приоткрылись, с них сорвался тихий радостный возглас. Это скрипнула дверь, ведущая в его покои.

О, как был прав Берришон! На этом прекрасном девичьем лице вы не нашли бы в данный момент никаких следов слез, никакого отблеска грусти. Лишь улыбка. Грудь трепетала, но от радости. Ссутулившаяся фигура вновь стала грациозной и гибкой. Она была похожа на наши любимые цветы на подоконнике, которые ночью беспомощно сгибаются на стебле и которые при первом же луче солнца оживают, становясь еще свежее, еще ароматнее.

Аврора бросилась к зеркалу. В этот момент она боялась оказаться недостаточно красивой. Она проклинала свои слезы, от которых краснеют глаза и распухают веки. Она становилась кокетливой дважды в день. Но зеркало сообщило, что ее тревоги напрасны. В нем отразилась улыбка, такая юная, такая нежная, такая очаровательная, что Аврора мысленно поблагодарила Бога.

Мэтр Луи спустился по лестнице. Берришон стоял внизу с лампой в руке. Мэтр Луи, сколько бы ему ни было лет, казался молодым человеком. Его вьющиеся белокурые волосы падали на лоб, как у подростка. Кожа его не потемнела под испанским небом, – это был типичный галл, словно созданный из слоновой кости, и только правильные мужские черты исправляли некоторую женственность облика. Горящие глаза под гордой линией бровей, прямой нос, упрямый рот, губы которого казались выплавленными из бронзы, тонкие, слегка подкрученные усы, резко очерченный подбородок придавали ему вид решительный и отчаянный.

Весь его костюм – штаны, жилет и камзол – был сшит из черного бархата с однотонными яхонтовыми пуговицами. Сейчас он был с непокрытой головой и без шпаги.

Он стоял еще на верху лестницы, а уже искал взглядом Аврору. А увидев ее, едва сдержал дрожь. Анри опустил глаза и, сделав над собой усилие, замедлил шаг. Один из тех наблюдателей, которые все видят и все анализируют, возможно, с первого же взгляда разгадал бы тайну этого человека. Его жизнь проходила в борьбе с собой. Он находился рядом со счастьем и не мог к нему прикоснуться. А воля у мэтра Луи была железной. Достаточно сильной, чтобы победить его нежное, страстное сердце, горячее, как у женщины.

– Вы меня услышали, Аврора? – спросил он, спускаясь по лестнице.

Из двери кухни высунулось красное лицо Франсуазы Берришон. Звучным голосом, способным вызвать зависть у сержанта, командующего караулом, она заявила:

– С вашей стороны очень нехорошо, мэтр Луи, заставлять бедную девочку так плакать!

– Вы плакали, Аврора? – встревожился Анри.

Он уже был рядом. Девушка обвила его шею руками.

– Анри, друг мой, – сказала она, подставляя ему лоб для поцелуя, – вы же знаете, как взбалмошны девушки. Добрая Франсуаза просто преувеличивает. Я не плакала. Посмотрите в мои глаза, Анри, – разве вы видите в них слезы?

Ее улыбка была такой счастливой, что мэтр Луи на секунду залюбовался ею.

– Что ты мне говорил, малыш? – спросила Франсуаза, сурово взглянув на Жана-Мари. – Что наша мадемуазель все время плачет?

– Матерь Божья, – ответил Берришон. – Послушайте, бабушка, я не знаю: то ли вы не расслышали, то ли я не рассмотрел. А может, наша мадемуазель не хочет, чтобы знали, что она плакала?

Берришон был хитрец.

Франсуаза вошла в комнату, неся главное блюдо ужина.

– Все равно, – проворчала она, – мадемуазель все время одна, и это для нее не жизнь, а каторга…

– Разве я просила вас передавать мои жалобы? – прошептала Аврора, красная от негодования.

Мэтр Луи подал ей руку, чтобы вести в комнату, где был накрыт стол. Они сели друг напротив друга. Берришон, как было заведено, встал позади Авроры, чтобы прислуживать ей. Через несколько минут тягостного молчания мэтр Луи попросил:

– Оставьте нас, мой мальчик, вы нам больше не нужны.

– Остальные блюда нести? – спросил Берришон.

– Нет, – поспешно ответила Аврора.

– Тогда я подам десерт.

– Уходите, – велел мэтр Луи, указывая ему на дверь.

Берришон вышел, тайком посмеиваясь.

– Бабушка, – сказал он, входя на кухню, – сдается мне, этим двоим предстоит тяжелый разговор.

Добрая женщина пожала плечами.

– У мэтра Луи сердитый вид, – продолжал Жан-Мари.

– Не суйся, куда не след! – заявила Франсуаза. – Мэтр Луи знает, что делает. Он здоров, как бык, не гляди, что худой, и храбрее льва; но, будь спокоен, наша маленькая мадемуазель Аврора победит четверых таких, как он!

– Ба! – воскликнул пораженный Берришон. – А с виду не скажешь.

– Вот именно! – кивнула женщина и, закрывая дискуссию, добавила: – Ты еще мал. Займись-ка лучше своим делом!

– Похоже, вы несчастны здесь, Аврора? – спросил мэтр Луи, как только Берришон покинул комнату.

– Я так редко вижу вас! – пролепетала девушка.

– И вините в этом меня, дитя мое?

– Боже упаси! Я порой страдаю, это правда; но ведь невозможно помешать безумным мыслям рождаться в глупой голове затворницы? Знаете, Анри, все дети боятся темноты, но только рассветет – они забывают свои страхи. Я такая же, и достаточно лишь вашего присутствия, чтобы рассеять все мои тревоги.

– Вы испытываете по отношению ко мне нежность покорной дочери, Аврора, – сказал мэтр Луи, отводя глаза. – Благодарю вас за это.

– А вы, Анри, вы испытываете ко мне отцовскую нежность? – спросила девушка.

Мэтр Луи встал и обошел стол. Аврора быстро придвинула ему стул и произнесла с недвусмысленной радостью:

– Вот, садитесь ближе! Мы давно так не разговаривали. Помните, как мы проводили время раньше?

Но Анри был задумчив и грустен. Он ответил:

– Увы, все это в прошлом.

Аврора взяла его за руки и посмотрела ему в лицо, да так нежно, что у бедного мэтра Луи защипало глаза – неужели близко слезы?

– Вы тоже страдаете, Анри? – прошептала она.

Он покачал головой, пытаясь улыбнуться, и ответил:

– Вы ошибаетесь, Аврора. Однажды мне приснился сон, такой чудесный, что я запомнил его надолго. Но это продолжалось лишь пару часов и было только сном. Я проснулся и осознал его несбыточность. Я дал клятву и исполняю свой долг. Настал момент, и жизнь моя меняется. Я теперь слишком стар, мое дорогое дитя, чтобы мечтать о счастье.

– Слишком стар? – повторила Аврора, открывшая свои ослепительно-белые ровные зубы в насмешливой улыбке.

Мэтр Луи не смеялся.

– В моем возрасте, – произнес он совсем тихо, – люди уже имеют семью.

Аврора вмиг посерьезнела.

– А у вас, Анри, ничего этого нет. У вас есть только я!

Мэтр Луи быстро открыл рот, но слова застыли на губах. Он вновь опустил глаза.

– У вас есть только я, – повторила Аврора. – А что я для вас? Помеха вашему счастью!

Он хотел остановить ее, но она продолжила:

– Знаете, что говорят люди? Они говорят: «Она ему не дочь, не сестра, не жена…» Они говорят…

– Аврора, – перебил ее мэтр Луи, нахмурившись, – эти восемнадцать лет вы составляли все мое счастье.

– Вы были добры ко мне, я этого не оспариваю, – прошептала девушка.

Они немного помолчали. Смущение мэтра Луи было очевидным. Аврора первой нарушила молчание.

– Анри, – сказала она, – я не знаю, о чем вы думаете, чем занимаетесь, и у меня нет права вас упрекать. Но я всегда одна и все время думаю о вас, мой единственный друг. Бывают часы, когда мне так тоскливо, когда сердце мое сжимается, а на глаза наворачиваются слезы. И я говорю себе: «Если бы не я, его одиночество скрашивала бы любящая женщина; если бы не я, его дом был бы веселым и богатым; если бы не я, он мог бы повсюду показываться с открытым лицом». Анри, вы делаете больше, чем любящий отец. Вы жертвуете собой, из-за меня вам приходится сдерживать порывы вашего сердца.

Слова шли от души. Аврора действительно так думала. Но дочери Евы – прирожденные дипломаты. Сам собой у нее возник целый стратегический план, чтобы выяснить правду. Но прием не сработал.

Аврора получила лишь следующий холодный ответ:

– Милое дитя, вы ошибаетесь.

Взгляд мэтра Луи был устремлен в пустоту.

– Время идет, – прошептал он.

Потом внезапно, словно не в силах больше сдерживаться, он спросил:

– Когда вы больше не будете видеть меня, Аврора, вы станете обо мне вспоминать?

Кровь моментально отхлынула от лица девушки. Если бы мэтр Луи поднял глаза, то прочитал бы все ее чувства во взгляде, брошенном на него.

– Вы вновь собираетесь покинуть меня? – пробормотала она.

– Нет, – ответил мэтр Луи неуверенным голосом. – Я не знаю… может быть…

– Прошу вас! Прошу вас! – пролепетала она. – Сжальтесь надо мной, Анри! Если вы уедете, возьмите меня с собой.

Поскольку он не ответил, она вновь заговорила со слезами на глазах:

– Не сердитесь на меня за то, что я была требовательной и несправедливой. О, Анри, друг мой, я не хотела, чтобы вы знали о моих слезах. Я больше не буду, Анри! Выслушайте меня и поверьте мне, я больше не стану этого делать! Господи! Я отлично знаю, что не права. Я счастлива, потому что вижу вас каждый день. Анри, вы не отвечаете? Вы не слушаете меня?

Он отвернулся. Она обняла его за шею детским движением и заставила посмотреть на нее. Глаза мэтра Луи были влажными от слез. Аврора встала со стула и опустилась перед ним на колени.

– Анри, Анри, – молила она, – мой дорогой друг, мой отец, вы, как никто, заслуживаете счастья, и я не хочу быть причиной ваших слез!

Полным страсти движением он привлек ее к себе, но тут же его руки разжались.

– Мы два безумца, Аврора! – произнес он с горькой и вымученной улыбкой. – Если бы нас увидели? Что бы об этом сказали?

– Знаете, – ответила девушка, не желавшая сдаваться, – я не узнаю вас, Анри, сегодня вечером. Вы холодны. С того дня, когда вы мне открыли, что я вам не дочь, вы так сильно переменились!

– В тот день, когда вы попросили меня пощадить маркиза де Шаверни? Я это помню, Аврора, и сообщаю вам, что маркиз вернулся в Париж.

Она промолчала, но ее благородный и нежный взгляд выразил столь красноречивое удивление, что Анри прикусил губу.

Он взял ее руку и поцеловал, как перед прощанием. Она силой удержала его.

– Останьтесь, – попросила она. – Если так будет продолжаться, однажды, вернувшись, вы не найдете меня в вашем доме. Я вижу, что стесняю вас, я уйду. Господи! Не знаю, что я сделаю, но вы избавитесь от ноши, которая стала для вас слишком тяжела.

– Вы не успеете, – прошептал мэтр Луи. – Чтобы расстаться со мной, Аврора, вам не понадобится убегать.

– Вы выгоняете меня? – воскликнула бедная девушка, она отшатнулась, словно получив сильный удар в грудь.

Мэтр Луи закрыл лицо руками. Они были совсем рядом; Аврора села на подушку, положив голову на колени мэтра Луи.

– Для счастья, – прошептала она, – мне нужно так мало, Анри! Неужели я так многого прошу? Разве не была я всегда любящей и покорной дочерью?

Мэтр Луи гладил рукой ее прекрасные волосы, которые в свете лампы стали золотистыми.

– Пусть все будет как прежде, – продолжала она, – ничего большего я не прошу. Рассказывайте мне о своих удачах, а главное, говорите, когда вам тяжело, чтобы я печалилась вместе с вами или чтобы вся ваша печаль перешла в мое сердце. Прошу вас! Это принесет вам облегчение. Если бы у вас была дочь, Анри, любимая дочь, вы бы так вели себя с ней?

– Дочь! – повторил мэтр Луи, и лицо его помрачнело.

– Знаю, я для вас никто, но не говорите мне этого.

Мэтр Луи провел тыльной стороной руки по лбу.

– Аврора, – сказал он, будто не слышал ее последних слов, – есть блестящая жизнь, полная удовольствий, почестей, богатства, – жизнь сильных мира сего. Вы ее не знаете, милое дитя…

– Разве мне нужно ее узнать?

– Я хочу, чтобы вы ее узнали. Так надо. – И он добавил, непроизвольно понизив голос: – Возможно, судьба предоставит вам выбор, а чтобы выбирать, надо знать…

Он встал. На его благородном лице появилось твердое и решительное выражение.

– Сегодня ваш последний день в неведении, Аврора, – медленно произнес он. – А для меня, возможно, последний день покоя и надежды!

– Анри, ради бога, объяснитесь! – воскликнула девушка.

Мэтр Луи поднял глаза к небу.

– Я действую так, как велит мне совесть, – вздохнул он. – Тот, кто наверху, знает: мне нечего от него скрывать. Прощайте, Аврора, в эту ночь вам не придется спать… Смотрите и думайте, советуйтесь прежде с вашим разумом, а не с сердцем. Я не хочу вам ничего говорить – пусть ваше впечатление будет неожиданным и полным. Предупредив вас, я могу повлиять на ваше восприятие. Помните только, что, какими бы странными ни показались вам приключения этой ночи, в основе их лежит моя воля, а цель их – отстоять ваши интересы. Если вы долго не увидите меня, не бойтесь. Вблизи или издали, я буду присматривать за вами.

Он поцеловал ей руку и ушел в свою комнату.

Аврора, онемевшая и взволнованная, провожала его взглядом. Поднявшись по лестнице, мэтр Луи, прежде чем шагнуть за порог, по-отечески кивнул ей и послал воздушный поцелуй.