Матушка, я хочу прямо сейчас закончить рассказ об истории этого списка.

Когда Анри через два года вернулся из своего путешествия, я вновь увидела эту бумагу. Многие имена на ней были зачеркнуты, очевидно, имена тех, с кем ему удалось повидаться. Зато пробелы были заполнены двумя новыми именами.

Номер 1, капитан Лоррэн, – зачеркнут. Номер 2, Штаупиц, – перечеркнут широким крестом; то же самое с Пинто, Матадором и Жоэлем де Жюганом. Все пять имен были зачеркнуты красным. Фаэнца и Сальдань остались нетронутыми. Под номером 8 значилось имя Пейроль, а под номером 9 – Гонзаг, оба жили в Париже.

…Я не видела его целых два года, матушка. Чем он занимался все это время и почему его жизнь всегда оставалась тайной от меня?

Эти два года тянулись как два долгих века! Не знаю, как я прожила их без моего друга. Если бы меня разлучили с ним сейчас – уверена, я бы умерла! Это время я провела в монастыре Воплощения. Монахини были добры со мной, но они не могли меня утешить. Вся моя радость ушла вместе с моим другом. Я не могла больше ни петь, ни улыбаться.

Но когда он вернулся, о! – как я была вознаграждена за мои страдания! Эта долгая пытка закончилась! Мой любимый отец, мой друг, мой покровитель снова со мной. Я даже не могу выразить, как я была счастлива.

После первого поцелуя он посмотрел на меня так, что я удивилась выражению его лица.

– Вот вы и выросли, Аврора, – сказал он мне. – Не ожидал, что станете такой красавицей.

Значит, я стала красавицей! Он считал меня красивой! Красота – дар Божий, матушка, и в душе я благодарила Господа. Мне было лет шестнадцать или семнадцать, когда он мне это сказал. Я еще не догадывалась, что можно испытать настоящее счастье, когда кто-то говорит: вы красивы. Анри произнес это впервые.

В тот же день я вышла из монастыря Воплощения, и мы поселились в нашем старом доме. Там все изменилось.

Мы, я и Анри, уже не могли жить вдвоем – я стала взрослой девушкой.

В доме нас ждала старая женщина, Франсуаза Берришон, и ее внук, Жан-Мари.

Увидев меня, старая Франсуаза сказала:

– Как она на него похожа!

На кого я похожа? Очевидно, я многого не знала, потому что в разговорах со мной они часто замолкали.

Я сразу подумала, и с тех пор это мое мнение лишь окрепло, что Франсуаза Берришон была когда-то служанкой в моей семье. Должно быть, она знала моего отца и вас, матушка! Сколько раз я пыталась хоть что-нибудь от нее узнать. Но Франсуаза, которая очень любит поговорить, сразу становится немой, как только разговор переходит на определенные темы.

Что же касается ее внука, Жана-Мари, он был еще моложе меня и ничего не знал.

За время моего пребывания в монастыре я всего один раз видела мою маленькую Флор и, как только получила свободу, стала ее искать. Мне сказали, что она покинула Мадрид. Это было не так, потому что через несколько дней я увидела ее поющей и танцующей на Пласа Санта. Я пожаловалась Анри, а он мне ответил:

– То, что вас обманули, Аврора, – плохо. То, что вас пытаются оградить от встреч с этой девушкой, – хорошо. Помните, есть вещи, которые не одобрили бы те, кто вас любит.

Кого он имел в виду?

Вас, матушка, прежде всего вас! Так что же, осудите ли вы меня за привязанность к моей первой подруге, за мою дружбу с той, кто спасла нас от смертельной опасности? Не думаю. Я представляю вас другой.

Мой друг преувеличивает вашу строгость. Вы, полагаю, очень добрая. И потом, я так вас люблю! Разве моя ласка не растопит вашу суровость?

Итак, я стала взрослой девушкой, демуазель[47]. Мне прислуживают. Маленький Жан-Мари считается моим пажом. Старая Франсуаза является моей верной компаньонкой. Я теперь не так одинока, как раньше, но не могу сказать, что счастлива.

Мой друг изменился: его манеры стали другими, он всегда со мной холоден, а иногда бывает грустен. Кажется, что между нами выросла стена.

Как я вам уже говорила, матушка, объясниться с Анри совершенно невозможно. Анри хранит свои тайны даже от меня. Я догадывалась, что он страдает и находит утешение лишь в работе. Заказы ему сыпались со всех сторон. К нам пришел достаток, мы жили почти роскошно. Оружейники Мадрида в некотором роде поклонялись Синселадору.

Медина-Сидониа, фаворит Филиппа V, сказал: «У меня есть три шпаги; первая золотая, я подарю ее другу; вторая украшена бриллиантами, я подарю ее любовнице; третья из вороненой стали, но эфес украшал Синселадор – ее я не отдам и самому королю!»

Шли месяцы. Я загрустила. Анри заметил это и очень переживал.

…Моя комната выходила на большие сады за Калле-Реаль. Самый большой и самый прекрасный сад принадлежал бывшему дворцу герцога д’Оссуна, убитого на дуэли господином де Фавасом, дворянином из свиты королевы. После смерти хозяина дворец опустел.

Однажды я увидела, как опущенные жалюзи в нем поднимаются. Пустые залы наполняются роскошной мебелью, на окнах появляются великолепные шторы. В то же время заброшенный сад наполнился новыми цветами. Во дворце появился гость.

Я была любопытна, как все затворницы. Мне хотелось узнать его имя. Когда же я его узнала, оно поразило меня: того, кто поселился во дворце Оссуна, звали Филипп Мантуанский, принц де Гонзаг.

Гонзаг! Я видела это имя в списке моего друга Анри. Оно было последним, внесенным в список во время его путешествия, и одним из оставшихся четырех – Фаэнца, Сальдань, Пейроль и Гонзаг.

Я подумала, что мой дорогой Анри – друг этого знатного сеньора, и почти ожидала его визита.

На следующий день Анри приказал повесить в моей комнате жалюзи, которых раньше там не было.

– Аврора, – обратился он ко мне, – я прошу вас не показываться людям, которые будут гулять по этому саду.

Признаюсь, матушка, после этого запрета мое любопытство удвоилось.

Получить сведения о принце де Гонзаге было совсем не трудно: о нем говорили все.

Это был один из богатейших людей Франции и личный друг регента. Он приехал в Мадрид с секретным поручением. Его называли послом; у него был двор.

Каждое утро маленький Жан-Мари приходил рассказать мне, что происходит в квартале. Принц был красив, у принца были знатные любовницы, принц швыряется миллионами. Его спутники – молодые безумцы, устраивали в Мадриде ночные кутежи, лазали на балконы, разбивали фонари, взламывали двери и колотили ревнивых опекунов.

Среди них был один, едва достигший восемнадцатилетнего возраста, – сущий дьявол. Его звали маркиз де Шаверни.

Говорили, что он свеж и розовощек, словно девушка, и выглядит таким славным! Длинные белокурые волосы на белом лбу, лицо, еще не знавшее бритвы, шаловливые глаза, как у ребенка. Этот был самым опасным изо всех! Этот херувимчик разбивал сердца всех мадридских девушек.

Глядя в щели жалюзи, я иногда видела в тенистом саду Оссуна элегантного молодого дворянина, немного женственного с виду, но он не мог быть этим самым дьяволом де Шаверни. Тот, кого я видела, был таким серьезным и скромным! Он гулял по утрам, а этот Шаверни, должно быть, вставал поздно после бурно проведенной ночи.

И сидя на скамейке, и лежа на траве, и прохаживаясь, с задумчиво склоненной головой, тот дворянин почти всегда держал в руке книгу. Прилежный подросток.

А этот Шаверни разве стал бы обременять себя книгами!

Это было невозможно. Юный дворянин был полной противоположностью маркизу де Шаверни, если только молва не клеветала на последнего.

Мне казалось, я бы полюбила его, если бы на свете не было Анри.

Ведь у него самое доброе сердце, матушка, зачерствевшее от множества бед, которые ему пришлось пережить, но все же благородное сердце, пылкое и щедрое. Думаю, ветер случайно приподнял край моего жалюзи, потому что однажды юноша увидел меня и с тех пор уже не покидал сада.

Ах, конечно, я не вступала с ним ни в какие контакты! Но он был кротким, как ангел! Единственное, на что он порой решался, – это поцеловать сорванный цветок и затем бросить его в направлении моего окна.

Однажды я увидела его с сарбаканом: он прицелился в мое окно и очень ловко выстрелил записочку, влетевшую в щель между жалюзи.

Очаровательная записка, матушка! Я бы хотела, чтобы вы ее прочли. Он написал, что хочет жениться на мне и что я способна вырвать его душу из гнусного ада. Я еле удержалась от того, чтобы ответить ему, потому что это было бы добрым делом. Но мысль об Анри остановила меня, и я даже не подала признака одобрения.

Бедный маленький маркиз – а это был именно он – не сводил глаз с моего окна, потом я увидела, как он вытер глаза, на которых, очевидно, выступили слезы. Мое сердце сжалось, но я не сдалась.

Вечером того же дня я вышла на балкон башенки, примыкавшей к нашему дому со стороны Калле-Реаль. Балкон располагался и над большой улицей, и над темным переулком. Анри запаздывал; я ждала его и вдруг услышала тихий разговор на улочке. Я обернулась и различила две тени возле стены: Анри и маленького маркиза. Скоро голоса зазвучали громче.

– Да вы знаете, с кем говорите, дружок? – надменно спросил Шаверни. – Я – кузен господина принца де Гонзага.

При этом имени шпага Анри словно сама прыгнула ему в руку.

Шаверни выхватил свою и встал в позицию. Поединок казался столь неравным, что я не удержалась и крикнула:

– Анри! Анри! Он же совсем ребенок!

Анри тотчас опустил шпагу. Маркиз де Шаверни поклонился мне, и я услышала, как он сказал:

– Мы еще встретимся!

Когда через несколько секунд Анри вошел в дом, я его не узнала. Его лицо было перекошено злобой. Вместо того чтобы заговорить со мной, он прохаживался по комнате.

– Аврора, – произнес он наконец изменившимся голосом, – я вам не отец.

Я это знала и подумала, что он сейчас признается, кто мой отец. Я вся превратилась в слух, но он замолчал и возобновил хождение по комнате. Я увидела, как он смахивает пот со лба.

– Что с вами, друг мой? – ласково спросила я.

Вместо ответа он задал мне вопрос:

– Вы знакомы с тем дворянином?

Должно быть, я немного покраснела, отвечая:

– Нет, мой добрый друг, я его не знаю.

Но это была правда; и, помолчав, Анри произнес:

– Аврора, я же просил вас держать жалюзи закрытыми, – и с подлинной горечью в голосе добавил: – Не ради меня, а ради вас.

Я была раздражена и ответила:

– Разве я совершила что-то плохое, почему я вынуждена вечно скрываться?

– Ах! – вздохнул он, закрыв лицо руками. – Это должно было случиться! Да сжалится надо мной Господь!

Я поняла только то, что обидела его, и по моим щекам покатились слезы.

– Анри, друг мой! – воскликнула я. – Простите меня! Простите!

– За что вас прощать, Аврора? – удивился он, поднимая на меня блестящий взгляд.

– За боль, которую я вам причинила, Анри. Я вижу, вы расстроены. Это моя вина.

Он сжал кулаки и снова посмотрел на меня.

– Пора! – прошептал он.

И сел рядом со мной.

– Говорите откровенно и ничего не бойтесь, Аврора, – сказал он. – В жизни я хочу лишь одного – вашего счастья. Вам не хотелось бы покинуть Мадрид?

– Вместе с вами? – спросила я.

– Вместе со мной.

– Куда бы вы ни отправились, друг мой, – медленно ответила я, глядя ему в глаза, – я поеду с удовольствием. Я люблю Мадрид потому, что вы здесь.

Он поцеловал мне руку.

– Но, – смущенно пробормотал он, – этот молодой человек…

Я со смехом закрыла ему рот ладонью.

– Я вас прощаю, любезный друг, – перебила я его. – Но не добавляйте ни слова. Если хотите, мы уедем.

Я заметила, что его глаза увлажнились. Он сделал над собой усилие, чтобы не обнять меня. Я ждала от него какой-нибудь ласки, но он справился с собой. Он только еще раз поцеловал мне руку и сказал с отеческой добротой:

– Раз вы не возражаете, Аврора, мы уедем сегодня же вечером.

– Это, конечно, делается опять ради меня, – закричала я с неподдельным гневом, – ради моего спасения?

– Для вас, только для вас, – подтвердил он, прощаясь.

Он вышел, а я разрыдалась.

– Ах! – всхлипывала я. – Он меня не любит и не полюбит никогда!

Однако…

Увы! Я обманываю себя. Он балует меня, как собственную дочь. Он любит меня как отец, не как мужчина. Лучше бы мне умереть!

Отъезд был назначен на десять часов вечера. Я вместе с Франсуазой должна была ехать в почтовой карете, а Анри сопровождал бы нас вместе с четырьмя вооруженными всадниками. Он теперь был богат.

Пока я собирала багаж, сад Оссуна осветился. Принц де Гонзаг в ту ночь устраивал большой праздник. Мне было грустно и тоскливо. У меня мелькнула мысль, что радости шумного бала могли бы развеять мою печаль. Вам известно, матушка, что на самом деле страдающие души не найдут облегчения, кинувшись в веселый праздник жизни!

Теперь я расскажу вам о совсем недавних событиях. Это было вчера. Прошло уже несколько месяцев с момента нашего отъезда из Мадрида. Время для меня тянется долго. Между моим другом и мной что-то произошло! О, как мне нужно ваше участие, матушка, чтобы излить вам печали моего сердца!

Мы выехали в назначенный час, когда под апельсиновыми деревьями зазвучали первые аккорды, – это заиграл большой оркестр. Анри скакал рядом с моей дверцей. Он спросил меня:

– Вы ни о чем не жалеете, Аврора?

– Я жалею о моей подруге, – ответила я.

Наш маршрут был намечен заранее. Мы собирались ехать по прямой до Сарагосы, а оттуда к французской границе, пересечь Пиренеи напротив Венаска и спуститься к Байонне, где намеревались сесть на корабль и отправиться в Остенде.

Анри нужно было сделать этот крюк – он хотел побывать в Луронской долине, между Люксом и Баньер-де-Люшоном.

От Мадрида до Сарагосы мы добрались без происшествий. Спокойным был и путь от Сарагосы до границы. И если бы не наше посещение старого замка Келюс, куда мы заехали, когда перебрались через горы, мне, матушка, нечего было бы вам рассказать.

Но, сама не знаю почему, это посещение стало одной из самых волнующих страниц моей жизни. Я не подвергалась никакой опасности, со мной ничего не произошло, однако, даже если проживу сто лет, буду помнить ощущения, возникшие у меня в этом месте.

Анри хотел поговорить со старым священником по имени отец Бернар, который был капелланом Келюса при последнем сеньоре, носившем это имя.

Как только перешли границу, мы оставили Франсуазу и Жана-Мари в деревушке на берегу Кларабиды. Сопровождавшие нас охранники остались по ту сторону Пиренеев. Мы, Анри и я, вдвоем на лошадях поскакали к странному массиву, который в той местности называют Ашаз и который служит основанием для крепости.

Стояло унылое февральское утро, холодное, но без тумана. У горизонта виднелись седые вершины гор, через которые мы проехали накануне, – они выделялись ослепительными вершинами на фоне темного неба. На востоке сверкало зимнее солнце, его лучи ласкали покрытые снегом пики.

Западный ветер медленно гнал унылые тучи, висевшие над цепью Пиренеев, словно тяжелые шторы.

Мы видели, как постепенно на фоне белесого неба вырастал стоящий на гигантском постаменте замок Келюс-Таррид.

Мы долго искали, прежде чем нашли здание, которое очень красноречиво свидетельствовало о мрачном величии прошлого. В былые времена этот замок, как убийца или грабитель в засаде, поджидал проезжающего по долине путника. Его немые бойницы имели тогда голоса, его дубы еще не проросли сквозь полуразрушенные башни, его укрепления еще не были одеты в ледяной плащ влажного мха, грозные зубцы стен не были скрыты под красноватым или золотистым венком левкоев и огромных пучков львиного зева. При одном взгляде на этот замок в уме появляются тысячи мрачных, тяжелых мыслей. Он огромен, он пугает. Никто в нем не мог быть счастлив.

Округа полна легенд, одна страшней другой, о владельцах замка. Последний сеньор, которого называли Келюс Засов, говорят, убил здесь двух жен, дочь, зятя и еще уйму народа. Его предки не уступали ему.

Мы приехали на плато Ашаз по узкой извилистой дороге, которая когда-то вела к подъемному мосту. Моста больше нет. Видны лишь остатки деревянного настила, замшелые опоры которого еще торчат во рву. Перед мостом в нише стоит маленькая статуэтка Божьей Матери.

Сейчас в замке Келюс никто не живет. Его охраняет ворчливый и на первый взгляд неприятный старик, наполовину глухой и совершенно слепой. Он сказал нам, что нынешний владелец замка не появлялся здесь уже шестнадцать лет.

Это принц Филипп де Гонзаг. Заметьте, матушка, с некоторых пор это имя как будто преследует меня.

Старик сообщил нам, что отец Бернар, прежний капеллан Келюса, умер много лет назад. Он не захотел пропустить нас в замок.

Я думала, мы сразу вернемся в долину; но этого не произошло, и я скоро заметила, что это место вызывает у моего друга печальные и трогательные воспоминания.

Мы пообедали в деревне Таррид, последние дома которой стоят почти рядом с замком. Ближайший дом ко рву и развалинам моста, о которых я вам рассказывала, как раз и есть харчевня. Мы сели на табуреты за бедный деревянный стол, и женщина лет сорока – сорока пяти пришла узнать, чего мы желаем.

Анри внимательно посмотрел на нее.

– Сударыня, – вдруг спросил он, – вы уже служили здесь, когда произошло убийство?

Она выронила кувшин с вином, который держала в руке, потом пристально и настороженно поглядела на Анри.

– О! – выдохнула она. – Вы ведь тоже здесь были?

У меня застыла в жилах кровь – страх и любопытство охватили меня. Что же произошло в этом месте?

– Может быть, – ответил Анри. – Но это не имеет значения, добрая женщина. Мне нужно кое-что узнать. Я заплачу за это.

Она подняла свой кувшин и произнесла странные слова:

– Мы заперли двери на два замка и закрыли ставнями окна. Лучше всего ничего не знать о таких делах.

– Сколько мертвецов нашли во рву на следующий день? – спросил Анри.

– Семерых, считая молодого сеньора.

– Приезжали представители властей?

– Бальи из Аржелеса, лейтенант полиции из Тарба и другие. Да, да, власти приезжали. Власти всегда приезжают, но быстро убираются восвояси. Судьи говорили, что наш старый господин был прав, – маленькое окно действительно нашли открытым.

Она указала пальцем на низкое окно, расположенное в самом рву, под раскачивающимися опорами мостика.

Я поняла, что представители правосудия обвинили убитого молодого сеньора в том, что он пытался проникнуть в замок этим путем. Но зачем? Служанка сама ответила на этот вопрос, когда я ей его задала.

– Потому, – ответила она, – что наша юная мадемуазель была богата.

Так из нескольких слов сложилась печальная история. Это низкое окно меня зачаровывало. Я не могла оторвать от него глаза. Очевидно, там было назначено любовное свидание. Я отодвинула деревянную тарелку, которую поставили передо мной. Анри сделал то же самое. Он заплатил за еду, и мы вышли из харчевни. Перед дверью проходила дорога, ведущая в ров. Мы пошли по ней. Женщина следовала за нами.

– Вот здесь все и произошло, – сказала она, показывая на столб, являвшийся одной из опор моста. – Вот там молодой сеньор положил своего ребенка.

– Как? – воскликнула я. – Здесь был и ребенок?

Взгляд, брошенный Анри в мою сторону, был таким необычным, что я даже не знаю, как его назвать. Порой простейшие мои слова вызывали у него эмоции, которым я не могла найти объяснения.

Это дало пищу моему воображению. Я всю жизнь тщетно искала ответы на окружающие меня загадки.

Матушка, над сиротами, всюду видящими намеки на свое происхождение, часто смеются. Я же думаю, что это инстинкт, указующий перст Провидения, нечто в высшей степени трогательное. Так вот! Наша участь – постоянно искать и не уставать от нашей тяжелой и неблагодарной работы. Если препятствия, возникающие на нашем пути, изнуряют нас, мы снова собираемся с силами – и так до тех пор, пока нас не охватит отчаяние. В этот час приходит смерть. Но сколько обманутых надежд мы хороним, прежде чем настанет этот час! Сколько химер! Сколько разочарований!

Взгляд Анри, казалось, говорил: «Да, тем ребенком были вы, Аврора!»

Мое сердце забилось сильнее, и я совсем другими глазами посмотрела на старый замок.

Но Анри вдруг спросил:

– Что случилось с ребенком?

И добрая женщина ответила:

– Он умер!