Наступила ночь. Мы уже не думали о неизвестных преследователях. Нас с ними разделяли теперь огромные утесы и непреодолимые пропасти. Все наше внимание было сосредоточено на нашем муле, который с трудом перешагивал через валявшиеся на дороге камни.

В середине ночи радостный крик Флор объявил нам об окончании наших мучений. Взору открылось величественное и прекрасное зрелище.

Вот уже несколько минут мы ехали между двух скал, закрывавших от нас горизонт и небо. Они напоминали гигантские крепостные стены. Ливень прекратился. Северо-западный ветер прогнал тучи, очистив от них небеса, которые по-особенному засияли после бури. Луна разливала белый свет.

При выезде из ущелья мы попали в своего рода потайную долину, окруженную высокими скалами, на которых неизвестно как выросли рощицы горных сосен: это была Taza del diabbillo (Чаша маленького дьявола), расположенная в центре горы Баладрон, самые высокие утесы которой находятся на стороне Эскуриала.

Taza del diabbillo предстала перед нами в тот момент как бездонная пропасть. В лунном свете, ярко освещавшем Чашу и кружева скал, окружающих ее, сама долина была не видна, и возникало ощущение пугающей глубины.

В точности напротив нас располагалось ущелье, подобное тому, из которого мы только что выехали, таким образом одно переходило другое, а Чаша, расположенная между ними, была, очевидно, результатом какого-то крупного геологического катаклизма. Вокруг огня в долине сидели мужчины и женщины. Их худые, резко очерченные лица покраснели от жаркого костра, тени бегали по ближайшим скалам, а бледные лунные лучи скользили по мокрым утесам.

Нас заметили, едва мы вышли из ущелья. Эти дикари обладают неизвестной нам остротой чувств. Сидящие вокруг огня по-прежнему пили, курили и разговаривали, но двое разведчиков быстро скользнули нам навстречу. Через мгновение Флор указала на них, ползущих по траве. Она издала какой-то особый крик. Разведчики замерли. После второго крика они повернули назад и спокойно сели на свои места у огня.

Мы были еще далеко от костра. В первый момент мне показалось, что за спинами цыган стоят какие-то черные тени; но я теперь знала, что такое горные миражи, поэтому промолчала. А когда мы подъехали ближе, я уже ничего не видела. Лучше бы я тогда сказала о своих видениях!

Мы находились примерно в центре долины, когда от костра отошел здоровенный малый со смуглым лицом, державший в руке мушкетон с необычайно длинным стволом. Он крикнул на восточном языке что-то вроде «Стой, кто идет?», и Флор ответила ему на том же наречии.

– Добро пожаловать! – сказал нам человек с мушкетоном. – Мы поделимся с вами хлебом и солью, коль скоро вас привела наша сестра.

Испанские цыгане, да и вообще банды, живущие вне закона в различных странах Европы, пользуются заслуженной репутацией гостеприимных людей. И самый кровожадный бандит уважает своего гостя, даже в Италии, где бандиты не львы, а гиены.

Согласно общепринятому мнению, раз нам предложили хлеб и соль, нам больше нечего было бояться. Мы без опаски подошли к огню. Нас встретили хорошо. Флор поцеловала колени вожака, а тот торжественно положил руки ей на плечи. После чего тот же самый старик налил в резной деревянный кубок виноградной водки и церемонно подал его Анри. Мой друг выпил. Кружок вокруг огня снова сомкнулся. Одна цыганка принялась танцевать и петь внутри круга, играя с пламенем и размахивая шалью над огнем. Прошло десять минут, потом раздался голос Анри, хриплый и неестественный.

– Негодяи! – крикнул он. – Что вы подмешали в это пойло?

Он хотел встать, но ноги его не держали, и он тяжело рухнул на землю. Я почувствовала, что мое сердце остановилось. Анри лежал на земле и отчаянно боролся с оцепенением, сковывавшим его тело. Его отяжелевшие веки опустились.

Цыгане беззвучно смеялись вокруг огня. Позади них я снова заметила большие черные тени: пять или шесть мужчин, закутанных в плащи, чьи лица полностью скрывали широкие поля шляп.

Они не были цыганами.

Когда мой друг Анри перестал шевелиться, я подумала, что он умер, и с жаром стала молить Бога о смерти.

Один из незнакомцев бросил на середину кружка тяжелый кошелек.

– Кончайте его и получите вдвое больше! – крикнул он.

Я не узнала голоса этого человека.

Вожак цыган ответил:

– Нужно время и расстояние. Двенадцать часов и двенадцать миль. Нельзя убивать в том же месте и в тот же день, когда оказал гостеприимство.

– Это все детские игры! – заметил мужчина, пожимая плечами. – За дело, или предоставьте это нам! – И он шагнул к лежащему на земле Анри.

Цыган встал у него на пути.

– Нет. Пока не пройдут двенадцать часов, – решительно заявил он, – и пока мы не отойдем на двенадцать миль, станем защищать нашего гостя хоть от самого короля!

Странные законы! Странные понятия о чести! Все цыгане встали вокруг Анри.

Я услышала, как Флор шепнула мне на ухо:

– Я спасу вас обоих или умру!

…Была середина ночи. Меня уложили на набитый сухим мхом мешок в палатке вожака, который спал неподалеку от меня. Рядом с собой он положил свой мушкетон, с другой стороны – ятаган. При свете лампы я видела, что глаза его наполовину открыты и следят за мной, казалось, даже во сне. У ног вожака свернулся, словно собака, цыган, который вовсю храпел. Я не знала, куда дели моего друга Анри, и Бог свидетель, что я не смыкала глаз.

Ко мне приставили старую цыганку, которая исполняла роль тюремщицы. Она легла поперек выхода из палатки, положив голову мне на плечо, а для большей надежности даже во сне держала меня за руку.

Это еще не все: снаружи были слышны мерные шаги двух часовых. Песочные часы показывали час пополуночи, когда я услышала легкий шум у входа в палатку. Это легкое движение заставило мою черную дуэнью открыть глаза. Она наполовину проснулась и заворчала. Я ничего не видела, и шум прекратился. Вот только звука шагов одного часового я больше не слышала. Через четверть часа перестал ходить и второй. Вокруг палатки установилась полная тишина.

Я увидела, как кусок полотна, закрывающий выход, шевельнулся, потом медленно приподнялся, и появилось шаловливо улыбающееся лицо. Это была Флор. Она слегка кивнула мне. Без опасения она забралась в палатку, а когда встала на ноги, ее черные глаза торжествующе сверкнули.

– Самое сложное сделано! – объявила она одними губами.

Я не удержалась и вздрогнула, отчего надсмотрщица снова проснулась. Флор замерла на пару минут, приложив палец к губам. Дуэнья снова погрузилась в сон.

«Надо быть волшебницей, чтобы освободить мое плечо и руку», – думала я.

И была права. Моя маленькая Флор была настоящей волшебницей. Она тихонько сделала один шаг вперед, потом второй. Она шла не ко мне, а к циновке, на которой спал между своими саблей и мушкетоном вожак. Встала перед ним и некоторое время пристально на него смотрела. Дыхание вожака стало более ровным. Через несколько секунд Флор нагнулась к нему и слегка нажала указательным и большим пальцем на виски. Веки вожака плотно сомкнулись.

Она поглядела на меня: ее глаза сверкали от возбуждения.

– Первый! – шепнула она.

Другой цыган продолжал храпеть, свернувшись калачиком.

Она положила руку ему на лоб, пронзив при этом повелительным взглядом. Мало-помалу тело цыгана обмякло, голова коснулась земли: вы бы сочли его мертвым.

– И второй! – прошептала Флор.

Оставалась моя страшная дуэнья. С ней Флор действовала более осторожно. Она подошла медленно, очень медленно, прожигая цыганку взглядом, как змея, которая хочет загипнотизировать птичку. Приблизившись, она вытянула одну руку и остановила ее на уровне глаз старой цыганки. Я почувствовала, как та внутренне вздрогнула. В какой-то момент она сделала усилие, чтобы подняться.

– Я не хочу! – сказала Флор.

Старуха тяжело вздохнула.

Рука Флор медленно опустилась от ее лица к животу и замерла там. Один палец выпрямился и словно посылал уж не знаю какие таинственные флюиды. Я сама чувствовала через тело дуэньи влияние этой силы. Мои глаза стали закрываться.

– Не спи! – приказала мне Флор.

Тени, уже витавшие у меня перед глазами, исчезли. Но мне казалось, что я теряю сознание.

Рука Флор поднялась, скользнула мимо лба цыганки и вновь оказалась перед ее глазами. Старуха обмякла. Я почувствовала, как она отяжелела.

Флор стояла рядом, серьезная и властная. Ее рука опустилась, потом поднялась вновь. Через две или три минуты она подошла вплотную и резко махнула рукой, словно окропив водой голову старухи, тяжело упавшую на грудь.

– Ты спишь, Мабель? – совсем тихо спросила девочка.

– Да, я сплю, – ответила цыганка.

Еще до того, как мы подъехали к табору, Флор взяла прядь моих волос и волос Анри и спрятала их в маленький медальон, который носила на груди. Сейчас она открыла медальон и вложила волосы Анри в неподвижную руку старухи.

– Я хочу знать, где он, – сказала она.

Старуха заворочалась и заворчала. Я испугалась, что она проснется. Флор грубо пнула ее ногой, как будто желая мне показать, как крепко та спит, потом повторила:

– Слышишь, Мабель, я хочу знать, где он.

– Слышу, – ответила цыганка. – Я его ищу. Что это за место? Грот? Подземелье? С него сняли плащ и камзол. А! – вдруг воскликнула она. – Это могила!

Все мое тело покрылось ледяным потом.

– Но он жив? – спросила Флор.

– Жив, – пробормотала Мабель. – Он спит.

– А где могила?

– На северной стороне стоянки. Два года назад там похоронили старого Хаджи. Голова этого человека лежит на костях Хаджи.

– Я хочу найти эту могилу, – сказала Флор.

– Она на севере стоянки, – повторила старуха. – Первая трещина между скалами; надо поднять камень и спуститься на три ступеньки.

– А как его разбудить?

– У тебя есть кинжал.

– Пошли! – кивнула мне Флор.

И без всяких церемоний она оттолкнула голову Мабель, которая упала, словно мешок со мхом. Старуха так и осталась лежать. Я с изумлением увидела, что у нее открыты глаза. Мы вышли из палатки. Вокруг угасавшего костра лежали спящие цыгане. Флор взяла в руку фонарь и прикрыла его полой накидки. Она указала мне на вторую палатку вдалеке и прошептала:

– Там христиане.

Те, кто хотели убить Анри, моего бедного друга!

Мы пошли на другой конец лагеря. По дороге Флор велела мне отвязать трех галисийских лошадей, которые объедали нижние ветви деревьев, привязанные уздечками к колышкам. Цыгане никогда не пользуются мулами.

Через несколько шагов мы наткнулись на щель между скалами и залезли в нее. Три вытесанные в граните ступени спускались к входу в склеп, который был закрыт большим камнем. Его, соединив наши силы, мы смогли откатить в сторону. В свете лампы мы увидели Анри, полураздетого, погруженного в крепкий сон, голова его лежала на скелете человека. Я бросилась к Анри, обняла его за шею, стала будить. Тщетно!

Флор подошла следом за мной.

– Ты его очень любишь, Аврора, – сказала она мне. – И будешь любить еще сильнее!

– Разбуди его! Разбуди! – кричала я. – Ради бога, приведи его в чувство!

Поставив фонарь на землю, она взяла Анри за обе руки.

– Здесь мое волшебство бессильно, – призналась она. – Он выпил псау шотландских цыган; он будет спать, пока его ладоней и ног не коснется раскаленное железо.

– Раскаленное железо? – повторила я, не понимая.

– И поторопимся! – добавила Флор. – Теперь я рискую жизнью так же, как и вы оба!

Она подняла юбку, утяжеленную кусочками свинца, вшитыми в кайму, и извлекла из складок маленький кинжал с роговой рукояткой.

– Разуй его! – скомандовала она.

Я машинально подчинилась. Анри носил сандалии с гетрами majo. Моя рука так дрожала, что я не могла развязать ремни.

– Быстрей! Быстрей! – повторяла Флор.

А сама она тем временем нагревала острие кинжала на пламени лампы. Я услышала короткий стон, – это раскаленный кинжал вонзился в ладонь Анри. Затем разогретый кинжал пронзил другую руку. Анри не шевелился.

– В подошвы ног! – закричала Флор. – Быстрей! Быстрей! Боль должна идти из четырех точек одновременно.

Острие кинжала вновь блеснуло над пламенем лампы. Флор принялась напевать песенку на незнакомом языке. Потом она уколола ноги Анри, и губы его разжались.

– Я была обязана сделать это для него, – сказала Флор, наблюдая за его пробуждением. – Для этого молодого сеньора и для тебя, моя веселая Аврора. Если бы не вы, я бы умерла с голоду. Если бы не я, вы не поехали бы этой дорогой и не попали в западню.

Псау шотландских колдунов приготовляется из ствола рыжего вьющегося салата-латука, который испанцы называют lechuga pequeсa, смешанного с некоторым количеством дистиллированного табака и простого экстракта полевого мака. Этот наркотик действует молниеносно. Что же касается способа снять эти чары, похожие на смерть, я вам рассказываю то, что видела, матушка. Уколы раскаленным железом под звуки цыганской песни (по словам Флор, без песни кинжал не произвел бы никакого эффекта). Точно так же, как в венгерских сказках, которые увлекательно рассказывала моя красавица спутница, ключ к сокровищам Офена не открывал хрустальную дверь в скале, если не произнести волшебного слова: «мара морадно».

Анри открыл глаза, и я поцеловала его лоб. Он непонимающим взглядом обвел пещеру и улыбнулся нам обеим. Едва его глаза остановились на скелете старого Хаджи, он сразу принял серьезный и холодный вид.

– Вот, значит, какого соседа они мне нашли! – сказал он. – Через месяц мы бы мало отличались друг от друга.

– В путь! – воскликнула Флор. – До восхода солнца мы должны спуститься с горы.

Анри уже был на ногах.

Лошади ждали нас возле входа в расщелину. Флор пошла впереди, исполняя роль проводника, поскольку она уже много раз бывала в этом месте. При лунном свете мы начали взбираться на последние вершины Баладрона. К восходу солнца мы были уже напротив Эскуриала. К вечеру приехали в столицу Испании.

Я была счастлива, потому что мы договорились, что Флор останется с нами. После того, что она сделала, ей нельзя было возвращаться к своим собратьям. Анри сказал мне:

– Моя маленькая Аврора, у тебя будет сестричка.

Целый месяц все было хорошо. Флор пожелала узнать все о христианской религии; она приняла крещение в монастыре Воплощения и вместе со мной получила первое причастие в малой часовне. Она была по-своему набожной и очень доброй, но монашки обители Воплощения, от которых она зависела как новообращенная, хотели от нее полного смирения.

Моя бедная Флор, а точнее, Мария де ла Санта-Крус, не могла дать им того, чего у нее не было.

В одно прекрасное утро она оделась в свой цыганский костюм. Анри улыбнулся и сказал:

– Милая птичка, ты очень долго не решалась улететь.

А я, матушка, плакала, потому что любила мою милую Флор, любила всей душой!

Когда она поцеловала меня, на ее глаза тоже навернулись слезы, но это желание было сильнее ее. Она ушла, пообещав вернуться. Увы! Как-то вечером я увидела ее на Пласа Санта с группой соплеменников. Она танцевала под звуки бубна и предсказывала прохожим судьбу.

Мы жили на задворках Калле-Реаль, на маленькой скромной улочке, за которой начинались большие красивые сады.

Поскольку я француженка, матушка, не тоскую в Париже о прекрасной испанской погоде.

Мы больше не страдали от нужды. Анри сразу занял место среди первых чеканщиков Мадрида. У него еще не было той широкой известности, которая позволила ему позже легко накопить состояние, но умные оружейники ценили его искусство.

Это был период спокойствия и счастья. Флор приходила по утрам. Мы разговаривали. Она сожалела, что не живет больше вместе с нами, но, когда я предложила ей вернуться и поселиться у нас, со смехом отказалась.

Однажды Анри сказал мне:

– Аврора, эта девочка не та подруга, что вам нужна.

Не знаю, что произошло, но Флор стала приходить реже и реже. Мы с ней становились все холоднее друг с другом. Когда Анри потребовал, чтобы мы расстались, мое сердце подчинилось ему. Вещи и люди, которых он не любит, перестают мне нравиться.

Разве не так надо любить, матушка?

Бедная маленькая Флор! Если бы я ее увидела, я не удержалась бы и упала в ее объятия.

То, о чем я вам рассказываю, матушка, произошло незадолго до отъезда моего друга. Это было самое большое горе в моей жизни: Анри собирался меня покинуть, я должна была надолго остаться одна. Два года, матушка, целых два года, вы понимаете? Я, которая каждое утро просыпалась от его отеческого поцелуя! Я, которая не разлучалась с ним ни на один день! Когда я думаю о тех двух годах, они кажутся мне более долгими, чем остальная моя жизнь.

Я знала, что Анри откладывает деньги на путешествие: он собирался посетить Германию и Италию. И лишь Франция оставалась в стороне от его маршрутов. Я не знала, почему. Причины этой поездки также были для меня тайной.

Однажды утром, когда он, по своему обыкновению, вышел из дому, я направилась к нему в комнату, чтобы прибраться. Его секретер, который он всегда запирал на ключ, был открыт. На столе лежал пожелтевший от времени конверт с бумагами. На конверте я увидела две печати с гербом и латинским девизом: «Adsum». Мой исповедник, которого я спросила, что означает это слово, ответил мне: «Я здесь!»

Помните, матушка? Когда мой друг Анри гнался за мной в Венаске, он кричал эти слова, сражаясь с моими похитителями: «Я здесь! Я здесь!»

На конверте была еще третья печать, похоже принадлежавшая часовне или церкви. Однажды я уже видела эти бумаги в тот день, когда мы бежали из дома на берегу Арги. Именно из-за этого драгоценного конверта Анри тогда вернулся на ферму.

Он нашел его в целости и сохранности, и его лицо засияло от счастья. Я все это помнила.

Рядом с конвертом, на котором не было никакой надписи, лежал листок, исписанный совсем недавно. Я поступила плохо: прочла его. Увы, матушка, я так хотела знать, почему мой друг Анри покидает меня. На бумаге значились лишь имена и названия городов. Имена были мне незнакомы. Очевидно, этих людей Анри хотел повидать во время своего путешествия.

Вот он, этот список:

«1. Капитан Лоррэн – Неаполь.

2. Штаупиц – Нюрнберг.

3. Пинто – Турин.

4. Матадор – Глазго.

5. Жоэль де Жюган – Морлекс.

6. Фаэнца – Париж.

7. Сальдань – Париж».

Потом еще два номера, 8 и 9, за которыми не было имен.