Я еще никогда не бывала за городскими стенами. Когда мы заметили вдали колокольни Памплоны, я спросила, что это такое.

– Это церкви, – ответил мне мой друг. – Ты увидишь много людей, моя маленькая Аврора: красивых сеньоров и прекрасных дам, но у тебя уже не будет сада с цветами.

В первый момент я не пожалела о саде с цветами. Мысль, что я увижу много красивых сеньоров и прекрасных дам, целиком захватила меня. Мы въехали в ворота. Два ряда высоких темных домов закрыли от нас небо. На те немногие деньги, что были у моего друга, он снял каморку. Я стала в ней пленницей.

В горах и в alqueria были свежий воздух и солнце, цветущие деревья, большие лужайки и общество детей моего возраста. Здесь же лишь четыре стены, снаружи – длинный ряд серых домов и унылая тишина испанского города; и одиночество, ибо мой друг Анри уходил по утрам и возвращался лишь вечером. Он приходил усталый, с черными руками и в поту. Только мои ласки могли вернуть ему улыбку.

Мы были бедны и плохо питались, но он все-таки находил способ хоть иногда покупать мне шоколад – это испанское лакомство – и другие сладости. В такие дни он бывал веселым и особенно довольным.

– Аврора, – обратился он ко мне однажды вечером, – в Памплоне меня зовут дон Луис, а если у вас когда-нибудь спросят ваше имя, отвечайте: Марикита.

Я знала его до сих пор лишь как Анри. И ни разу не услышала от него, что он шевалье де Лагардер. Я узнала это позже, случайно. И догадалась, что он сделал для меня, когда я была маленькой. Думаю, он не хотел, чтобы я знала, скольким ему обязана.

Таков Анри, матушка: благородство, самоотречение, щедрость и храбрость, доведенные до безумия. Вам достаточно было бы раз посмотреть на него, чтобы полюбить так же, как люблю его я.

Но в те времена я не умела ценить деликатность и хотела, чтобы он отвечал на мои вопросы.

Почему он сменил имя? Ведь он такой честный и храбрый! Меня преследовала одна мысль – я постоянно говорила себе: это из-за меня, это я причина всех его несчастий.

А вот как я узнала, чем он занимался в Памплоне и его настоящее имя, которое он носил во Франции.

Однажды вечером, в час, когда он обычно возвращался домой, в нашу дверь постучали два дворянина. Я как раз расставляла на столе деревянные тарелки. Скатерти у нас не было. Я подумала, что вернулся мой друг Анри, и побежала открывать. При виде двух незнакомцев я в страхе отпрянула. С тех пор как мы поселились в Памплоне, к нам еще никто никогда не заходил. Это были два кавалера – длинноногие, худые, желтые, будто больные, с остроконечными усами, закрученными кверху. Их длинные тонкие шпаги поднимали полы черных плащей. Один был старым и разговорчивым, другой – молодым и молчаливым.

– Здравствуй, прекрасное дитя, – сказал мне первый. – Здесь живет дон Анри?

– Нет, сеньор, – ответила я.

Наваррцы переглянулись. Молодой пожал плечами и пробурчал:

– Дон Луис!

– Дон Луис, valgame Dios![33] – воскликнул старый. – Дон Луис! Я хотел сказать «дон Луис».

И, поскольку я не решалась ответить, он продолжал:

– Проходите, дон Санчо, дорогой племянник. Проходите! Мы подождем дона Луиса здесь. Не бойтесь нас, дитя мое. Мы вас не обидим. Садитесь, племянник. Как бедно живет этот дворянин, но нас это не касается. Закурите, дон Санчо? Нет? Ну, как хотите.

Племянник, дон Санчо, молчал. У него была широкая физиономия, время от времени он почесывал ухо, как смущенный ребенок. Дядя, которого звали дон Мигель, закурил пахиту и стал болтать, пуская дым. Я умирала от страха, что мой друг меня отругает.

Услышав его шаги на лестнице, я побежала ему навстречу, но ноги у дона Мигеля были длиннее моих, и он оказался у двери раньше.

– Скорее, сеньор дон Луис! – крикнул он. – Мой племянник дон Санчо ждет вас уже полчаса. Gracias a Dios![34] Рад с вами познакомиться. Мой племянник дон Санчо тоже. Меня зовут дон Мигель де ла Кренча, я из Сантьяго, что возле Ронсеваля, где пал доблестный Роланд[35]. Мой племянник дон Санчо носит ту же фамилию и происходит из той же области: он сын моего брата, дона Рамона де ла Кренча, алькада и мэра Толедо. От чистого сердца целуем ваши руки, сеньор дон Луис. Trinidad santa![36] От чистого сердца!

Племянник, дон Санчо, молча поднялся.

Мой друг остановился на последней ступени лестницы. Его брови сомкнулись, на лице появилось выражение беспокойства.

– Что вам угодно? – спросил он.

– Входите же! – сказал дядя, дон Мигель, куртуазно посторонившись, освобождая ему путь.

– Что вам угодно? – повторил Анри.

– Во-первых, представить вам моего племянника, дона Санчо.

– Дьявол! – воскликнул Анри, топнув ногой. – Что вам нужно?

Когда он бывал таким, я начинала дрожать.

Дядюшка, увидев выражение его лица, отступил, однако быстро совладал с собой. Это был настоящий идальго.

– Вот что нас привело к вам, – сказал он. – Раз уж вы не расположены к беседам, перейдем сразу к делу. Наш кузен Карлос из Бургоса, который в девяносто пятом году состоял при посольстве Испании в Париже, видел вас у оружейника Куэнсы и узнал. Вы – шевалье Анри де Лагардер.

Анри побледнел и опустил глаза. Я думала, он скажет «нет».

– Первая шпага мира! – продолжал дон Мигель. – Человек, перед которым никто не устоит! Не отпирайтесь, шевалье, я уверен в том, что говорю.

– Я не отпираюсь, – мрачно ответил Анри. – Но, сеньоры, то, что вы раскрыли мою тайну, может вам дорого стоить. – И, говоря это, он закрыл дверь.

Длинный Санчо задрожал всем телом.

– Por Dios![37] – воскликнул дон Мигель, ничуть не обескураженный. – Это будет нам стоить столько, сколько вы запросите, сеньор шевалье. Мы пришли к вам с полными карманами… Ну-ка, племянник, вытряхнем bolsa![38]

Племянник, чьи длинные зубы клацали от страха, ни слова не говоря, выложил на стол две или три пригоршни квадруплей; дядя сделал то же самое.

Анри удивленно смотрел на них.

– Ну что? – усмехнулся дядя, сгребая золото в кучу. – Вам ведь не заработать столько, чеканя эфесы шпаг у мэтра Куэнсы? Не сердитесь, шевалье, мы здесь не затем, чтобы вынюхивать ваши тайны. Мы не желаем знать, по какой причине блистательный Лагардер опустился до этого ремесла, пачкающего руки и вызывающего болезни легких, не так ли, племянник?

Племянник неуклюже поклонился.

– Мы пришли, – закончил свою мысль словоохотливый идальго, – поговорить с вами об одном семейном деле.

– Слушаю вас, – сказал Анри.

Дядя сел на стул и закурил papelito[39].

– Семейное дело, – повторил гость. – Простое семейное дело. Не так ли, племянник? Надо вам сказать, сеньор шевалье, что все мужчины в нашем роду смелы, как Сид[40], если не сказать больше. Лично я однажды в провинции Бискайя имел дело с двумя идальго из Толосы. Эту историю я расскажу вам как-нибудь в другой раз. Речь не обо мне, а о моем племяннике, доне Санчо. Мой племянник честно ухаживал за хорошенькой девушкой из Сальватьерры. Хотя он хорош собой, богат и неглуп, девчонка не ответила на его чувство. А когда наконец влюбилась, то, представьте себе, сеньор шевалье, не в него, а в другого. Не так ли, племянник?

Молчаливый дон Санчо издал одобрительное ворчание.

– Вы же знаете, – вновь заговорил дон Мигель, – когда два петуха не могут поделить курицу, они начинают драку! Город наш невелик – молодые люди встречались каждый день. Однажды они слишком разгорячились. Мой племянник, потеряв терпение, поднял руку, но тот опередил его, сеньор шевалье, и оплеуху получил дон Санчо. Вы можете себе представить, один из Кренчей получил оплеуху! Смерть и кровь! Не так ли, племянник? Такое оскорбление смывается лишь кровью!

Сказав это, дон Мигель посмотрел на Анри и подмигнул ему, добродушно и одновременно грозно.

Некоторые испанцы соединяют в себе почти гротескную храбрость и комизм Санчо Пансы.

– Вы мне до сих пор так и не сказали, чего ждете от меня, – напомнил Анри.

Два или три раза он невольно бросал взгляд на золото, рассыпанное по столу. Мы были так бедны!

– Ну, ну! – укоризненно протянул дядюшка. – Это же нетрудно угадать, какого дьявола! Не так ли, племянник? Никогда еще члены семьи Кренча не получали пощечин. Это случилось впервые в истории. Все Кренча – львы, сеньор шевалье! Особенно мой племянник дон Санчо, но…

После этого «но» наступила пауза.

Лицо моего друга Анри просветлело, потом взгляд вновь метнулся на квадрупли.

– Мне кажется, я вас понимаю, – сказал он, – и готов вам служить.

– В добрый час! – воскликнул дон Мигель. – Слава святому Яго! Вот достойный дворянин.

Племянник, оставив свою отстраненную позу, с довольным видом потер руки.

– Я знал, что мы договоримся! – продолжал дядюшка. – Дон Рамон не мог нас обмануть. Того мерзавца зовут дон Рамиро Нунье Тонадилья, из деревни Сан-Хосе. Он маленького роста, носит бороду, плечист.

– Мне не нужно все это знать, – перебил Анри.

– Нужно, нужно! Дьявол! Нельзя, чтобы вы допустили ошибку! В прошлом году я пошел к дантисту в Фонтерабии, не так ли, племянник? И дал ему дублон, чтобы он вырвал мне больной зуб. Так тот негодяй взял дублон и вырвал здоровый зуб вместо больного.

Я увидела, как Анри помрачнел, его брови сдвинулись. Но дон Мигель не обратил на это внимания.

– Мы платим, – продолжал он, – и поэтому хотим, чтобы дело было сделано обдуманно и аккуратно. Разве это не справедливо? Дон Рамиро рыжий и постоянно носит серую шляпу с черными перьями. Каждый вечер, около семи часов, он проезжает мимо харчевни «Три мавра» между Сан-Хосе и Ронсевалем.

– Довольно, сеньоры, – прервал его Анри. – Мы не поняли друг друга.

– Как?! Как?! – удивился дядюшка.

– Я думал, речь идет о том, чтобы научить сеньора дона Санчо владеть шпагой.

– Santa Trinidad! – закричал дон Мигель. – В роду де ла Кренча все отличные фехтовальщики. Мальчик владеет шпагой, как сам архангел Михаил, но в зале, а в реальном бою могут случиться всякие неожиданности. Мы подумали, что вы согласитесь подождать дона Рамиро Нуньеса в харчевне «Три мавра» и отомстите за честь моего племянника дона Санчо.

На этот раз Анри ничего не ответил. Холодная улыбка, появившаяся на его губах, выражала такое глубокое презрение, что дядя и племянник смущенно переглянулись. Анри указал пальцем на лежавшие на столе квадрупли. Ни слова не говоря, дядя и племянник спрятали их в карманы. Затем Анри указал рукой на дверь. Дядя и племянник прошли мимо него, неся шляпы в руках, разочарованно ссутулившись. Они спустились по лестнице бегом.

В тот день мы ели черствый хлеб. Анри не добыл никакой еды.

Конечно, я была слишком мала, чтобы понять значение этой сцены. Однако она меня поразила. Я долго думала о том взгляде, который мой друг Анри бросил на золото, принесенное наваррскими идальго.

Что же касается имени Лагардер, то из-за моего возраста и условий, в которых жила, я не могла тогда оценить всю сопутствующую ему известность. Но это имя звонко отозвалось в моей душе. Оно звучало словно боевая труба. Я помню ужас моих похитителей в момент, когда мой друг Анри бросил им в лицо свое имя, когда вышел один против всех. Позднее я узнала, кто такой шевалье де Лагардер, и мне стало грустно. Своей шпагой он отнимал жизни у мужчин; по своему капризу разбивал сердца женщинам. Мне стало грустно, очень грустно, но это не помешало мне любить его.

Дорогая матушка, я совсем не знаю жизни. Возможно, другие девушки на моем месте повели бы себя иначе. Но с тех пор, как я узнала, сколько он грешил, я полюбила его еще сильнее. Мне казалось, что он нуждается в моих молитвах. Мне казалось, что я важный элемент его жизни. Он так изменился с тех пор, как стал моим приемным отцом!

Матушка, не обвиняй меня в гордыне, но я чувствовала, что из-за меня он стал нежнее, мудрее и добродетельнее. Когда я говорю, что полюбила его еще сильнее, возможно, ошибаюсь: я стала любить его иначе. Его отеческие поцелуи теперь заставляли меня краснеть, и я начала тихонько плакать в одиночестве.

Но я опережаю события и рассказываю о том, что произошло лишь вчера…

В Памплоне мой друг Анри начал меня учить. У него не было ни времени обучать меня самому, ни денег на покупку книг, потому что работал он много, а зарабатывал мало. Он тогда лишь изучал искусство, сделавшее его знаменитым во всей Испании под именем Синселадор. Он был медлительным и неловким. Его хозяин грубо обращался с ним.

И он, бывший офицер гвардейского конного полка Людовика XIV, он, высокомерный молодой человек, убивавший прежде за одно слово, за один взгляд, терпеливо сносил упреки и оскорбления какого-то испанского ремесленника! У него была дочь! Когда он возвращался по вечерам с несколькими мараведи, заработанными в поте лица, бывал счастлив, как король, потому что я улыбалась ему.

Другая засмеялась бы от жалости, матушка, но я уверена, что вы прольете слезу. У Лагардера была всего одна книга: старый «Трактат о фехтовании» мэтра Франсуа Далапальма из Парижа, профессионального учителя фехтования, обладателя дипломов Пармской и Флорентийских школ фехтования, Мангеймской Хандегенбунд и Неаполитанской академии della scrima, учителя фехтования монсеньора дофина и прочих, и прочих, с добавлением «Описания различных ударов и выпадов, используемых в честном бою на шпагах», составленного Джио-Марией Вентурой из вышеназванной Неаполитанской академии della scrima, с исправлениями и дополнениями Ж.-Ф. Деламбр-Сольксюра, учителя для начинающих, Париж, 1667 год.

Не удивляйтесь моей памяти. Это первые строчки, которые я прочла в своей жизни. Я помню их, как катехизис.

Мой друг Анри учил меня чтению по старому трактату о фехтовании. Я никогда не держала в руке шпагу, но сильна в теории: знаю, что такое тьерсы, кварты и парады; прима и секунда, короткий простой удар и короткий удар обратной стороной; прямой удар и непроизвольная парада, ложный выпад и контрудар, укол с переводом, освобождение от захвата и универсальная сложная защита.

Вторая книга появилась, лишь когда мой друг Анри сэкономил пять дурос и купил alfabeto de Salamanca[41].

Учебник ничего не значит, поверьте мне, матушка. Все зависит от учителя. Я быстро научилась разбирать этот абсурдный набор фраз, составленных тремя необразованными громилами. Конечно, для меня были неинтересны эти грубые принципы искусства убивать. Мой друг Анри показывал мне буквы терпеливо и ласково. Я сидела у него на коленях. Он держал книгу, у меня в руке была лопатка, и я следила за каждым движением его пальца. О боже! Это был не труд, а радость. Когда я читала правильно, он целовал меня. Потом мы оба становились на колени, и он читал мне вечернюю молитву. Говорю вам, он был для меня матерью, нежной матерью, гордящейся своей любимой дочерью! Разве он меня не одевал, не расчесывал сам мои волосы? Его камзол превратился в лохмотья, но у меня всегда были хорошие платья.

Однажды я застала его с иголкой в руке, зашивающего мою разорванную юбку. О, не смейтесь, не смейтесь, матушка! Это делал Лагардер, сам шевалье Анри де Лагардер, человек, перед которым опускались или падали самые лучшие клинки Франции.

По воскресеньям, завив мои волосы и надев на них сетку, начистив медные пуговички моего корсажа так, что они блестели словно золотые, и завязав на моей шее ленточку стального креста – его первый подарок, – он, гордый и довольный, вел меня в доминиканскую церковь в нижнем городе. Мы слушали мессу – он стал благочестивым из-за меня и ради меня. Потом, когда месса заканчивалась, мы выходили за ворота мрачного и унылого города. Каким сладким казался свежий воздух нашим легким! Каким ярким и ласковым было солнышко!

Мы шли пустынными полями. Он с радостью играл со мной. Он был боDльшим ребенком, чем я.

К полудню, когда меня одолевала усталость, он уводил меня в тень густого леса, садился возле дерева, и я засыпала у него на руках. А он охранял мой сон, отгоняя мошкару и комаров. Иногда я только притворялась спящей и наблюдала за ним из-под полуприкрытых век. Он не сводил с меня глаз: укачивая меня, он улыбался.

Стоит мне закрыть глаза, я снова вижу его таким – моего друга, моего отца, моего благородного Анри! Теперь вы любите его, матушка?

До сна или после, по моему капризу, ибо я была для него королевой, он сервировал на траве обед: немного черного хлеба и молоко. Вы помните самые роскошные ваши пиры, матушка? Опишите их мне, потому что я ничего подобного не знаю. Но я уверена, что наши праздники были не хуже ваших, а черный хлеб и молоко были для меня нектаром и амброзией! Мы были веселы, много шутили, безумно смеялись из-за пустяков, мило разыгрывали друг друга, пели. И еще мы бегали. Он хотел, чтобы я стала сильной и здоровой. Потом, на обратном пути, – спокойный разговор, прерываемый то из-за цветка, который мне захотелось сорвать, то из-за яркой бабочки, которую я решила поймать, то из-за белой козочки, которая заблеяла в поле, словно прося, чтобы ее приласкали.

В этих разговорах он незаметно формировал мой ум и мое сердце. Он тайком читал множество книг, чтобы обучать меня. От него я узнала о Боге и истории нашего народа, о чудесах неба и земли, об искусстве и науке.

Порой в минуты, когда мы оставались одни, я пыталась расспросить его о моей семье: я часто заговаривала с ним о вас, матушка. Он становился грустным и не отвечал. Лишь повторял:

– Аврора, обещаю вам, что вы встретитесь с вашей матерью.

Надеюсь, это обещание, данное уже давно, исполнится. Я в этом уверена, потому что Анри никогда меня не обманывал. И если верить предупреждениям моего сердца, миг этот близок. О, матушка, как я буду вас обожать! Но я хочу дорассказать вам о моем образовании. Наши занятия продолжались долго, он учил меня и после того, как мы покинули Памплону и Наварру. У меня никогда не было иного учителя.

Но это не его вина. Когда уже он стал знаменит, когда каждый испанский гранд захотел иметь шпагу, эфес которой чеканил сам дон Луис эль Синселадор – каких бы денег это ни стоило, – он мне сказал:

– Вы должны учиться, моя любимая дочь: в Мадриде есть знаменитые пансионы, где девушек учат всему, что в жизни должна знать женщина.

– Я хочу, чтобы моим учителем оставались вы, – ответила я. – Только вы!

Он улыбнулся.

– Я научил вас всему, что знал, моя бедная Аврора.

– Тогда, – воскликнула я, – мой добрый друг, я не желаю знать ничего больше.