Улица Шантр была одной из тех улочек, что не украшали в те времена подступы к Пале-Роялю. Их было три, таких улочки, идущих от улицы Сент-Оноре к Луврскому холму: улица Пьер-Леско, Библиотечная и улица Шантр; все три были убогими, сырыми, душными, все три оскорбляли своим видом блеск Парижа, удивленного, что не может излечить эту постыдную проказу, расползшуюся пятном по его лицу. Время от времени – вплоть до наших дней – об этих местах говорили: «Убийство произошло там, где царит вечная ночь, которую даже солнечные лучи пронзают лишь в самые ясные летние дни». То жертвой становилась грязная жрица Венеры, пойманная разбойниками, то какой-нибудь провинциальный буржуа, чей труп обнаруживали замурованным в старую стену. Все это вызывало ужас и отвращение. Мерзкая вонь кабаков, более напоминающих притоны, доходила даже до окон прекрасного дворца – жилища кардиналов, принцев и королей. Но так ли уж давно стал стыдливым сам Пале-Рояль? Разве наши отцы не рассказывали нам о том, что происходило в его галереях?

Теперь Пале-Рояль добропорядочный каменный прямоугольник. Деревянные галереи снесли. А новые стали самым что ни на есть благопристойным местом для прогулок. Парижане туда никогда не ходят, а вот провинциалы назначают друг другу встречи именно там. И в ресторанах с фиксированными ценами дядюшки из какого-нибудь Кемпера или Карпантра любят вспоминать странные нравы Пале-Рояля времен империи и Реставрации. На губах у дядюшек от возбуждения выступает пена, а их робкие племянницы поглощают роскошную трапезу за два франка, делая вид, будто не слушают.

Сейчас на том месте, где текли зловонные ручьи улиц Шантр, Пьер-Леско и Библиотечной, стоит огромный отель, приглашающий всю Европу к столу на тысячу персон и выходящий четырьмя фасадами на площадь Пале-Рояль, на выпрямленную улицу Сент-Оноре, на улицу Кок-Эларжи и на удлиненную улицу Риволи. Из окон этого отеля виден новый Лувр, законный сын старого Лувра, с которым он имеет явное сходство. Свет и воздух проникают повсюду беспрепятственно; грязь исчезла незнамо куда, притоны снесли – мерзкая проказа внезапно прошла, не оставив после себя даже шрамов. Но где же сейчас обретаются разбойники и их дамы?

В XVIII веке три улицы, которые мы только что с презрением заклеймили, были уж очень неприглядны, но немногим грязнее, чем большая улица Сент-Оноре, их соседка. На их плохо вымощенные мостовые выходили несколько красивых ворот особняков знати, легкомысленно обосновавшихся среди хижин.

Жители этих улиц во всем походили на жителей соседних улиц: обычно это были мелкие буржуа, галантерейщики, перекупщики и портные. В Париже встречались и более мерзкие места.

На углу улиц Шантр и Сент-Оноре стоял скромный с виду дом, чистый и почти новый. Вход в него был с улицы Шантр: маленькая сводчатая дверь, к которой вело крыльцо с тремя ступеньками. Всего несколько дней назад в этот дом въехала молодая семья, поведение которой довольно сильно интриговало любопытных соседей. Жильцом был мужчина, молодой человек, по крайней мере так можно было назвать его из-за почти по-детски красивого лица, горящего взгляда и роскошной светлой шевелюры, окружавшей открытый чистый лоб. Он называл себя мэтр Луи и занимался гравировкой эфесов шпаг. С ним поселилась совсем юная девушка, прекрасная и нежная, как ангел, чьего имени никто не знал. Соседи слышали, как они разговаривали между собой. Они обращались друг к другу на «вы» и не жили как супруги. Слугами у них были старая женщина, никогда ни с кем не разговаривавшая, и парнишка лет шестнадцати – семнадцати, который успешно уходил от всевозможных расспросов. Девушка никогда не показывалась из дома, так что ее можно было бы счесть узницей, если бы в любое время не слышался ее свежий чистый голосок, которым она выводила псалмы и песни.

Мэтр Луи, напротив, выходил из дому очень часто и возвращался довольно поздно ночью. В таких случаях он не входил через главную дверь. В доме было два входа: второй вел по лестнице из соседнего дома. Этим путем мэтр Луи и возвращался домой.

За все то время, что они жили в доме, порога его не переступал никто посторонний, за исключением маленького горбуна с умным и серьезным лицом, который входил и выходил, не говоря никому ни слова, всегда по лестнице и никогда через главный вход. Очевидно, это был особо близкий друг мэтра Луи, но любопытные ни разу не видели его в низкой комнате, где обычно находились девушка вместе со старухой и подростком. Никто не помнил, чтобы горбуна встречали в этом квартале до появления здесь мэтра Луи с его семьей. Так что он вызывал интерес соседей почти столь же сильный, сколь сам мэтр Луи – красивый и молчаливый гравер. По вечерам, когда мелкие буржуа, жившие по соседству, болтали возле домов, покончив с делами, они были уверены, что горбун и новые жильцы дома ведут разговоры между собой. Кто они такие? Откуда приехали? И когда, интересно, мэтр Луи, обладатель таких белых рук, успевал гравировать эфесы шпаг?

Дом был устроен так: большая зала с низким потолком, маленькая кухонька справа, с окнами во двор, и спальня девушки, окно которой выходило на улицу Сент-Оноре; возле кухни были две каморки: одна для старой Франсуазы Берришон, другая – для ее внука, Жана-Мари Берришона. Первый этаж имел лишь один выход – парадную дверь. Но в глубине низкой залы, рядом с кухней, была винтовая лестница, ведущая на верхний этаж, где находились две спальни: мэтра Луи, с дверью на лестницу, и еще одна, не имевшая ни выхода, ни конкретного назначения. Эта вторая спальня была постоянно заперта на ключ. Ни старая Франсуаза, ни Берришон, ни даже очаровательная девушка не смогли добиться позволения войти в нее. В этом вопросе мэтр Луи, добрейший из людей, проявлял несгибаемую строгость.

Девушка очень хотела бы побывать в этой комнате, и Франсуаза Берришон умирала от желания сделать то же самое, хотя была женщиной нелюбопытной и благоразумной. Что же касается юного Жана-Мари, он охотно отдал бы два пальца руки за одно лишь право заглянуть в замочную скважину. Но замок имел специальную металлическую шторку, в которую упирался случайный взгляд. Единственным человеком, знавшим вместе с мэтром Луи тайну этой комнаты, был горбун. Его видели входящим туда и выходящим. Но все, что относилось к этой тайне, было необъяснимым и странным, например, всякий раз, когда горбун входил в комнату, из нее вскоре выходил мэтр Луи. И наоборот, вскоре после того, как в комнате появлялся мэтр Луи, ее покидал горбун. И никто не видел там этих неразлучных друзей вместе.

Среди любопытных соседей жил один поэт, помещавшийся, естественно, на верхнем этаже дома. Так вот, этот поэт, пораскинув мозгами, объяснил кумушкам с улицы Шантр, что в древности римские жрицы Весты, Опсы, Реи и Цибелы, доброй богини, дочери неба и земли, жены Сатурна и матери богов, обязаны были поддерживать священный огонь, чтобы он никогда не гас. То есть, по словам поэта, эти девушки менялись: пока одна следила за огнем, другая выходила по своим делам. Должно быть, мэтр Луи с горбуном заключили между собой подобный пакт. Там, наверху, находилось нечто, что они не могли ни на секунду оставить без присмотра. Мэтр Луи и горбун попеременно несли вахту возле этого святилища. То есть были как бы весталками, если не считать их пола и принадлежности к христианской вере. Версия поэта имела определенный успех. Его и так считали немного чокнутым, отныне же стали относиться как к полному идиоту. Однако лучшего объяснения не нашли.

В тот самый день, когда в особняке принца де Гонзага состоялся торжественный семейный совет, ближе к вечеру девушка, что жила в доме мэтра Луи, сидела одна в своей комнатке. Комнатка была обставлена совсем просто, но все здесь сияло безукоризненной чистотой, и каждый предмет в отдельности был изысканно красив. Кровать из вишневого дерева окружал сверкающий белизной балдахин. В промежутке между кроватью и стеной висела кропительница, увенчанная двойной ветвью бука. Полки с лежавшими на них несколькими книгами благочестивого содержания, вышивание, стулья, гитара на одном из них, на окне клетка с птицей, – вот каково было убранство этого скромного и в то же время изящного жилища. Однако мы забыли круглый стол, на котором лежали листы бумаги. Девушка писала.

Вы же знаете, что эти юные глупышки не щадят свои глаза, продолжая вышивать или писать даже после захода солнца. Вот и сейчас солнце уже почти скрылось за горизонтом, а девушка все еще писала.

Последние солнечные лучи, проникавшие в окно, шторы которого были подняты, нежно освещали ее лицо, и мы можем подробно описать ее. Она была веселой – видимо, одной из тех прелестных девушек, чья жизнерадостность так искрится, что составляет утешение всей семьи. Каждая черточка ее лица казалась созданной для удовольствия: лоб ребенка, носик с очаровательными розовыми ноздрями, рот, улыбка, открывавшая перламутровые зубки. Но глаза были задумчивы – огромные темно-синие глаза, а ресницы их напоминали черную шелковую бахрому. Если бы не взгляд этих прекрасных глаз, вы бы вряд ли сочли ее достигшей возраста любви. Девушка была высокой, сложения, пожалуй, излишне хрупкого. Когда никто не смотрел на нее, позы ее были полны целомудрия и приятной томности.

Главным выражением ее лица была доброта, но в глазах, сверкавших под изящно изогнутыми черными бровями, светилась спокойная и гордая независимость. Волосы были черными, с золотистым отблеском, густыми и длинными, такими длинными, что порой голова девушки склонялась под их тяжестью, и широкими волнами ниспадали на шею и плечи, придавая особую прелесть ее совершенной красоте.

Есть дамы, которых любят страстно, но лишь один день; есть другие, которых любят долго, но без экзальтации. Эту же должны были любить страстно и вечно. Она была ангелом, но и ослепительной женщиной.

Ее имя, неизвестное соседям и неназванное даже Франсуазе и Жану-Мари Берришонам, было Аврора. Претенциозное и глупое имя для красивой девушки из аристократического дома, гротескное для девушки с покрасневшими от тяжелой работы руками или для толстой тетки с противным голосом. Но очаровательное имя для той, кто может вплести его, словно цветок, в свой поэтический облик. Имена подобны драгоценностям – одних делают смешными, других возвеличивают.

Девушка была в комнате совсем одна. Когда сумерки скрыли от нее кончик пера, она перестала писать и задумалась. Тысячи звуков доносились до нее с улицы, но не могли вырвать из плена мыслей. Ее прекрасная белая рука коснулась волос, голова склонилась, взгляд устремился к небу. Она словно мысленно молилась.

Она улыбалась Богу.

Потом на улыбку набежала жемчужина слезы, которая мгновение дрожала на ресницах, а потом медленно скатилась по атласу щеки.

– Как он задерживается! – прошептала девушка.

Она собрала разбросанные по столу листы бумаги и сложила в маленькую шкатулку, которую спрятала под изголовье кровати.

– До завтра! – произнесла она, словно прощаясь с другом, с которым встречается каждый день.

Затем она закрыла окно, взяла гитару и сыграла несколько аккордов. Она ждала. Сегодня она перечитала все страницы, собранные сейчас в шкатулке. Увы, времени у нее было больше чем достаточно. На этих листах бумаги была вся ее история, точнее, то, что она знала из своей истории. История ее ощущений, ее переживаний.

Зачем она написала это? На данный вопрос отвечали первые страницы рукописи. Аврора рассказывала:

«Я начинаю писать вечером, я сижу одна, весь день провела в ожидании. Это не для него. Это первое, что я делаю не для него. Я не хотела бы, чтобы он увидел эти страницы, ведь я пишу лишь о нем. Почему? Не знаю; мне было бы трудно в этом признаться.

Счастливы те, у кого есть друзья, с которыми можно поделиться тайнами души, и радостью, и горестями. А у меня нет ни одной подруги – я одна, совсем одна; у меня нет никого, кроме него. Когда я вижу его, у меня отнимается язык. Что я ему скажу? Да он ни о чем меня и не спрашивает.

Однако я взялась за перо не ради него. Я бы не писала, если бы не имела надежды, что эти строки прочтут если не при моей жизни, то после моей смерти. Думаю, я умру молодой. Я этого не хочу, но видит Бог – не боюсь этого! Если я умру, он будет тосковать по мне, а я буду тосковать о нем даже на небесах. Но возможно, сверху я смогу рассмотреть глубины его сердца. Когда эта мысль приходит мне в голову, я хочу умереть.

Он сказал мне, что мой отец умер. Мать же должна быть жива. Матушка, я пишу для вас. Мое сердце без остатка принадлежит ему, но оно принадлежит и вам. Я хотела бы спросить у тех, кто понимают тайну этой двойной любви: неужели у нас два сердца?

Я пишу для вас. Мне кажется, что от вас я бы ничего не скрыла, захотела бы раскрыть вам самые потайные уголки моей души. Но не ошибаюсь ли я? Разве мать – подруга, которая должна все знать, или врач, способный все излечить?

В открытом окне дома напротив я однажды видела девушку, стоящую на коленях перед красивой женщиной, доброй и в то же время строгой. Девушка плакала, но это были хорошие слезы, а мать, растроганная и улыбающаяся, наклонилась и поцеловала ее волосы. О, божественное счастье, матушка! Мне кажется, я чувствую ваш поцелуй на моем лбу. Вы ведь тоже добрая и красивая! Вы, конечно, умеете утешать, улыбаясь! Эта картина снится мне вновь и вновь. Я завидую слезам той девушки. Матушка, если бы рядом со мной были вы и он, чего еще я могла бы просить у неба?

В своей жизни я преклоняла колени лишь перед священником. Слово священника несет успокоение, но именно устами матерей вещает Бог.

Ждете ли вы меня, разыскиваете ли, скучаете ли обо мне? Поминаете ли в своих молитвах по утрам и вечерам? Видите ли меня в ваших снах, как я вижу вас?

Когда я думаю о вас, мне кажется, что вы должны думать обо мне. Порой мое сердце разговаривает с вами; слышите ли вы меня? Если мне дано будет счастье увидеть вас, дорогая матушка, я спрошу, бывало ли так, что ваше сердце вдруг ёкало без причины. Я скажу вам: это вы слышали крик моего сердца, матушка!

…Я родилась во Франции; мне не сказали, где именно. Я не знаю своего точного возраста; кажется, мне около двадцати лет. Сон это или явь? Мое воспоминание, если это действительно воспоминание, очень далекое и такое расплывчатое! Порой мне вспоминается улыбающаяся женщина с ангельским лицом, которая склоняется над моей колыбелью. Это были вы, матушка?

…Потом – тьма, шум битвы. Возможно, это детский бред. Кто-то нес меня на руках. Громовой голос испугал меня. Мы бежали в темноте. Мне было холодно.

Это окутано туманом. Мой друг должен знать все; но, когда я спрашиваю его о моем детстве, он грустно улыбается и молчит.

Мои первые четкие воспоминания: Испанские Пиренеи, я, одетая мальчиком, гоню на пастбище коз того горца, который дал нам приют. Мой друг болен, и все говорят, что он умирает. Тогда я называла его отцом. Когда я возвращалась по вечерам, он ставил меня на колени перед своей кроватью, складывал мои ладошки и произносил по-французски:

– Аврора, моли доброго Боженьку, чтобы я выжил.

Однажды ночью пришел священник, чтобы дать ему последнее причастие. Он исповедался и заплакал. Думая, что я не слышу, он сказал:

– Моя бедная девочка останется совсем одна.

– Подумайте о Боге, сын мой! – увещевал его священник.

– Да, святой отец, я думаю о Боге. Господь добр, и за себя я не волнуюсь. Но моя бедная девочка останется сиротой на этой земле. Скажите, святой отец, большой грех взять ее с собой?

– Убить ее! – возмущенно воскликнул священник. – Сын мой, вы бредите.

Он покачал головой и не ответил, а я тихонько подошла к Анри.

– Друг Анри, – сказала я, глядя на него (и если бы вы, матушка, знали, каким бледным и исхудавшим было его лицо), – друг Анри, я не боюсь умереть, и я хочу пойти вместе с тобой на кладбище.

Он обнял меня руками, горячими от лихорадки. Помню, он все повторял:

– Оставить ее одну! Совсем одну!

Он заснул, так и держа меня в объятиях. Меня хотели отнять от него, но для этого меня надо было убить. Я думала: «Если он умрет, пусть меня похоронят вместе с ним».

Через несколько часов он проснулся. Я была вся мокрой от его пота.

– Я спасен, – заявил он.

И, видя, что я прижимаюсь к нему, сказал:

– Мой прекрасный маленький ангел, это ты вылечила меня!

…Я никогда не задумывалась об этом, но однажды увидела, как он красив, и с тех пор всегда любуюсь им.

Мы покинули ферму и отправились в глубь страны. Мой друг набрался сил и работал на полях, как батрак. Теперь я поняла, что он делал это, чтобы прокормить меня.

Это было на богатой alqueria[32] в окрестностях Венаска. Хозяин возделывал землю, а кроме того, продавал выпивку контрабандистам.

Мой друг советовал мне не выходить из маленького чуланчика за домом и не появляться в общей зале. Однажды вечером в alqueria зашли поужинать сеньоры, приехавшие из Франции. Я играла на заднем дворе с детьми хозяина. Дети захотели увидеть сеньоров, а я, не подумав, пошла за ними. Важные сеньоры сидели за столом, окруженные слугами и вооруженными людьми, – всего семь человек. Сеньоры странно посмотрели на меня. Один из них позвал меня и погладил по голове, а второй что-то тихо сказал хозяину фермы.

Когда он вернулся, я услышала, как он произнес:

– Это она!

– По коням! – скомандовал главный из них.

Он высокомерно швырнул хозяину дома кошелек, полный золота, а мне сказал:

– Поехали в поле, малышка, поищем твоего отца.

А я только о том и мечтала – увидеть его хоть на мгновение раньше. Я храбро забралась на лошадь одного из тех дворян.

Я не знала дороги в поле, где работал мой отец. С полчаса я ехала смеясь, напевая, покачиваясь в такт шагам большого коня. Я была так счастлива!

Потом я спросила:

– Мы скоро приедем к моему другу?

– Скоро, скоро, – ответили мне.

Мы продолжили путь. Смеркалось. Мне стало страшно. Я хотела слезть с коня.

Высокий сеньор скомандовал:

– В галоп!

И человек, державший меня, зажал мне рот ладонью, чтобы заглушить мои крики. Но вдруг мы увидели скачущего через поля всадника, рассекавшего воздух словно вихрь. Он был на деревенской лошади, без седла и уздечки, по ветру развевались его волосы и клочки разорванной рубашки. Дорога огибала лес, разрезанный речкой. Он пересек речку вплавь и помчался напрямик через кусты.

Он приближался стремительно. Я не узнавала своего отца, такого ласкового и спокойного, я не узнавала моего друга Анри, всегда нежного со мной. Этот человек был ужасен и прекрасен, как грозовое небо. Он приближался. В последнем прыжке лошадь перескочила через придорожную канаву и рухнула без сил. Мой друг держал в руке сошник от телеги.

– Убейте его! – крикнул высокий сеньор.

Но мой друг его опередил. Он нанес два удара своим сошником, и двое вооруженных шпагами слуг рухнули на землю, обливаясь кровью. И каждый раз, нанося удар, мой друг кричал:

– Я здесь! Я здесь! Лагардер! Лагардер!

Человек, который меня держал, хотел броситься наутек, но мой друг не терял его из виду. Он перепрыгнул через тела двух лакеев и оглушил злодея сошником. Я не потеряла сознание, матушка. Я не знаю, откуда взялась у ребенка такая храбрость, но во время этой страшной битвы мои глаза были широко открыты, я махала своими маленькими руками и кричала:

– Держись, друг Анри! Держись! Держись!

Не знаю, сколько длился бой, может быть, не больше минуты. Потом мой друг, взяв меня на руки, вскочил на коня одного из убитых и пустил его галопом.

Мы не вернулись в alqueria. Анри мне сказал, что хозяин его предал. И добавил:

– По-настоящему можно спрятаться только в городе.

Значит, мы должны были прятаться. Я над этим никогда не задумывалась. Во мне проснулось любопытство одновременно с неясным чувством, что я всем обязана ему. Я спросила, кто мы, он сжал меня в объятиях и сказал:

– Позднее, позднее. – Потом с ноткой сожаления прибавил: – Тебе уже надоело называть меня отцом?

Не ревнуй меня к нему, матушка. Он был для меня семьей: и отцом, и матерью. Это не твоя вина – тебя ведь рядом не было.

Но когда я вспоминаю свое детство, у меня на глазах выступают слезы. Он был добрым, нежным, и даже твои поцелуи, матушка, не могли быть нежнее. Он был таким смелым! О, если бы ты его увидела, ты бы так его полюбила!