1–6 марта

В вечерних газетах в разделе экстренных сообщений появились вести о Яне: «ПРОПАВШЕГО МАЙОРА ВИДЕЛИ В СТЕРЛИНГЕ». Кто-то подбросил его на машине к Киллину около Лох-Тэй. А наутро, когда поезд подошел к Глазго, шотландские газеты были уже переполнены сообщениями о брате и даже поместили его портреты на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крайалэрче и затем в Форт-Уильяме. Полиция дежурила на причале в Мэддэйке на случай, если он попытается сесть на пароход, отправляющийся на Западные острова, и жители всех деревень, расположенных вдоль берега, были предупреждены. Сеть затягивалась, и я не верил, что в этом малонаселенном районе у него был шанс.

Пассажир, севший около Арисэйга, рассказал мне, что люди видели незнакомца, шагавшего вдоль берега в сторону Лох-Мойдарт, а поскольку Арднамурхан был оттуда очень близко, то я некоторое время тешил себя мыслью, что брат направился к нашей старой ферме. Но в Миллэйге появились более определенные сведения – прошлой ночью из бухты в узком морском заливе Лох-Нэвин кто-то украл рыбачью лодку. Об этом шумел весь город, и один старик на набережной сказал мне, что лодка была открытая, без палубы, тридцати футов длиной, с одним винтом и дизельным мотором.

– Лодка не новая, знаете ли, но еще вполне годная, а этот поганец наверняка разобьет ее или потопит.

Я был уверен, что тут он не прав – так же как я был сейчас уверен, что брат направляется на Лэрг. Ему нужно только добраться до Эгга, или Рама, или до другого из мелких островов и затаиться там с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч – широкий пролив, отделяющий остров Скай от Гебрид, и одолеть восемьдесят с лишним миль Атлантики, требовалась погода получше, чем сегодня; кроме того, нужно было горючее. Если я сяду на местный пароход, то окажусь на Внешних Гебридах еще до того, как Ян отплывает от большой земли.

Только на следующий день, 3 марта, почти под вечер я добрался до Роудила. Плавание через Минч было скверным – серо-стальное море покрылось белыми барашками, небо – бледное, зеленовато-голубого оттенка с бегущими по нему перистыми облаками, похожими на птичьи крылья. Позже очертания Западных островов размыло пеленой дождя.

Я планировал поставить палатку в устье Лох-Роудил, подальше от гостиницы, но лодочник наотрез отказался даже сделать попытку подплыть туда и высадил меня, вместе с моими тюками, и еще двух пассажиров у самого причала.

– На этот раз вы надолго сюда, мистер Росс? – Его глаза с сомнением изучали меня. – В прошлый раз, когда вы здесь гостили… – Он покачал головой. – Жуткий был шторм.

Другие два пассажира – офицеры в гражданской одежде – посматривали на меня с интересом.

Я выгрузил вещи и оказался в объятиях Марджери. Я так торопился, что даже не подумал, как она расценит мое внезапное появление, хотел одного: связаться с Клифом и убраться с Роудила, не привлекая внимания военных.

В машине по дороге в Нортон она заметила:

– Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку в Миллэйге. Поэтому ты здесь, верно?

Я не желал никаких расспросов и поэтому не стал отвечать. Марджери улыбнулась какой-то жалкой улыбкой:

– На одно дикое мгновение я подумала: вдруг ты приехал, чтобы повидаться со мной.

– Извини. – Мне следовало бы заранее предвидеть нечто подобное. Теперь было уже поздно. На ней была выцветшая куртка с капюшоном, та самая, что и во время нашей первой встречи. Пряди ее черных волос, мокрые от дождя, выбились из-под капюшона. Она была так хороша, что в другое время…

– Резиновый плот, подвесной мотор и другое барахло у причала – это все твое, как я понимаю. – Когда я кивнул, она сказала: – Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Такая погода стоит уже больше двух недель – дождь и ветер. – Она будто предостерегала меня. А потом задала вопрос: – Лэрг, да? Ты плывешь на Лэрг?

– Да, – признался я. – Я плыву на Лэрг. – Не было смысла разубеждать ее, коль скоро она догадалась. – Но только, пожалуйста, не говори никому. Надеюсь, Клиф даст мне местный прогноз погоды, и я отплыву как можно скорее.

Мы подъехали к лагерю, и Марджери остановила машину около главных ворот.

– Я подожду тебя здесь. Мне все равно нужно захватить отца.

Мне повезло. Клиф работал в дневную смену и все еще был в офисе, стоя перед наклонным столом, просматривая распечатки с телетайпа.

– Росс? – Он положил распечатки на стол. – Черт возьми, парень, что ты здесь делаешь?

Он не изменился – все та же шерстяная кофта, рубашка с расстегнутым воротником, быстрая живая речь.

– Мне нужна твоя помощь, – заявил я и рассказал ему о своем плане добраться до Лэрга.

– Господи боже мой! А я-то думал, ты уже по горло сыт этим островом после всего, что ты там испытал. – Его быстрые карие глаза смотрели на меня с любопытством из-за очков с толстыми стеклами. – Что влечет тебя туда?

– Ты забыл, что я художник, – объяснил я. – И что мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда базу эвакуировали, появилась возможность пожить там в одиночестве. Вот-вот прилетят птицы. Я хочу рисовать.

Клиф кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он продолжал смотреть на меня с любопытством:

– Ты получил разрешение от военных?

– Нет.

– А как насчет Комитета по охране природы?

– Никто не давал мне разрешения, – сказал я. – Я просто отправлюсь туда.

И я объяснил, что мне нужно: первый признак ясной погоды, уверенность в том, что слабый ветер продержится хотя бы сутки, а кроме того, один, лучше два прогноза во время плавания, предназначенных лично для меня.

– Я хочу отплыть как можно скорее, и для меня очень важно, чтобы стояла тихая погода, когда я прибуду к острову.

Он спросил, какого типа у меня лодка, и, когда я сказал ему, достал пачку сигарет.

– Я полагаю, ты знаешь, что делаешь. – Не дожидаясь ответа, он спросил о моем приемнике. Умею ли я принимать азбуку Морзе? С какой скоростью?

– Достаточно большой, – ответил я.

– И ты поплывешь совершенно один?

– Да.

Клиф закурил и задумчиво посмотрел в окно.

– Ну как? – спросил я. – Ты мне поможешь?

– И тебе нужна тихая погода в конце плавания. – Казалось, он размышлял вслух. – Это означает, что ты не собираешься высаживаться в Шелтер-Бэй.

Я подумал, что слишком уж он проницателен в вопросах погоды. Но вместо того, чтобы продолжать свои размышления на эту тему, он резко повернулся к картам, висящим на стене.

– Ну что ж. Вот какова ситуация. – На нижней карте была видна область низкого атмосферного давления к юго-востоку от Исландии и вторая депрессия, надвигающаяся из Атлантики. Но меня интересовала верхняя карта, которая давала прогноз на полночь. На ней была изображена часть этой второй депрессии западнее Гебрид. – Видишь, воздушный поток с юга в течение всей ночи, с последующим поворотом ветра на юго-запад. – Позади этой депрессии с зубчатыми линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, располагался пологий вал высокого давления. А за ним, в глубине Атлантики, располагалась вторая область низкого давления.

– Выглядит не очень-то многообещающе, – заметил я.

Он подошел к карте и стал рассматривать ее:

– Нет, это не так. Послезавтра будет прекрасная погода с очень слабым ветром, а после ветер опять усилится. Но будет не так уж скверно, как кажется на первый взгляд. В районе Азорских островов развивается обширный антициклон – я как раз изучал новые данные, когда ты вошел. Может быть, через пару дней… – А затем, не меняя интонации, он сказал: – Ты знаешь, на большой земле видели Брэддока. – Он резко повернулся и посмотрел мне в лицо. – В столовой говорят, что он украл лодку – одну из рыбачьих лодок, какими пользуются для ловли омаров. В такой лодке он вполне может добраться до Лэрга. – Он пристально смотрел мне прямо в глаза. – В последний раз, когда ты был в этом кабинете, сюда вошел Брэддок. Помнишь? Меня спрашивали во время дознания. Они спрашивали, не показалось ли мне, будто вы узнали друг друга. Тебе об этом известно? – А когда я кивнул, он добавил: – Я сказал им, что нет. – Он помолчал. – Сейчас ты не очень откровенен со мной, так ведь? Это из-за Брэддока ты едешь на Лэрг?

Не было смысла отрицать. Я нуждался в его помощи.

– Да, – сказал я. – Но я предпочел бы сейчас не говорить об этом.

К моему облегчению, он, кажется, принял мои условия.

– Ладно, это твое личное дело, меня оно не касается. Ради Брэддока я бы и пальцем не пошевелил. Из-за него погибла куча людей, и если бы только он потрудился сначала проконсультироваться со мной… И все же… – Клиф пожал плечами. – Дело прошлое, а я терпеть не могу, когда человека травлей доводят до нервного срыва. Ты знаешь, что на его поиски даже послали самолет? – Он помолчал, о чем-то размышляя. – А что, если я откажусь дать тебе местный прогноз – ты тогда все равно поплывешь?

– Да. Тогда мне придется полагаться на общие прогнозы Би-би-си для моряков, хотя это будет далеко не то, что местный прогноз, полученный от тебя. Но я все равно поплыву.

Он кивнул:

– Хорошо. Так я и думал. – И добавил: – Я не знаю, что тебя связывает с Брэддоком или чего ради ты так стремишься попасть на Лэрг, но никто не предпринимает такое плавание без очень веских причин. Я это понимаю и сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе. – Он раздавил окурок в пепельнице. – Последние несколько недель погода стояла отвратительная, и эта депрессия, надвигающаяся из Атлантики, – он кивнул в сторону карты, – все еще усиливается. Только что по телетайпу поступили новые данные. Давление в ее центре 972 и продолжает падать, и если только перед нею не сформируется вал с высоким давлением – а я не думаю, что это произойдет, – то она, голубушка, начет подходить сюда где-то в течение следующей ночи. А после этого – ну, пока это только догадка – у нас будет короткий промежуток хорошей погоды. Давно пора, знаешь ли. – Он снова вернулся к столу. – Я дам тебе мои позывные и частоту, на которой ты будешь ловить меня. – Он записал все на листке бумаги и велел настраиваться на эту частоту в двадцать ноль-ноль. – Просто чтобы я знал, что ты слушаешь меня и с тобой все в порядке. Позвони сюда завтра утром в девять часов. Обычно в это время я заглядываю сюда, если только не работаю в утреннюю смену.

Я поблагодарил его и повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня:

– Послушай моего совета, Росс, держись подальше от военных. Их беспокоит не только Брэддок. Поступило сообщение, что в этом районе появился какой-то русский траулер, а новый командующий, полковник Уэбб, очень осторожен. Не мне его винить после того, что произошло. А какой-то тип в одиночку на резиновом плотике – сам понимаешь… Я подумал, что лучше предупредить тебя.

После этого я ушел. Было шесть тридцать. Машина ждала меня у главных ворот. Там, прислонившись к ограде, стоял какой-то офицер и разговаривал с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который сменил Майка Фергюсона в качестве адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье, и я подумал, что этот парень меня узнал.

– Марджери говорит, что вы отправляетесь на Лэрг, – сказал Филд, когда мы отъехали от ворот. – В одиночку?

– Да.

– Ладно, я надеюсь, что Клиф Морган пообещал лучшую погоду, чем эта. – Он не спросил меня, зачем я туда еду.

Но позже этим вечером, когда мы сидели в его доме перед камином, в котором горел торф, мне стало ясно, что Филд догадался.

– Завтра этот район начнут прочесывать с воздуха двумя вертолетами и «шеклтоном». Поиски в основном охватят пролив Минч и Внутренние Гебриды, и каждое рыбацкое судно будет задействовано.

– Значит, его пока не обнаружили?

– Нет. Но это вопрос времени. – И затем он добавил: – Как я понимаю, его довольно жестоко обработали. Возможно, он что-то рассказал… – Он смотрел не на меня, а на языки пламени. Его худое лицо с крупным орлиным носом четко выделялось на фоне лампы. – Знаете, эти психотропные средства, развязывающие язык, нередко срабатывают. – И затем он дал мне тот же совет, что и Клиф: – Если не хотите, чтобы военные создали вам неприятности, вы должны убраться отсюда как можно скорее. Остров Норт-Форд, между Норт-Уистом и Бэнбэкьюлой, может послужить отличным отправным пунктом. Там вас никто не побеспокоит, а когда вы все же выйдете в море, то в случае, если поднимется ураганный ветер, сможете причалить на Монастырских островах. – Он вдруг повернул голову и посмотрел на меня. – Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется на Лэрг? – Я промолчал, а он добавил: – В ту ночь, когда мы покидали остров, он хотел, чтобы буксир ушел без него, верно? – Я не ожидал, что Филд догадается об этом. Он снова повернулся к огню. – Странный человек. Совершенно безжалостный. Но очень мужественный. И с огромным запасом энергии… Я думаю, что именно этим он так привлекает к себе, этой удивительной, бьющей через край энергией… – И через минуту он, уже тише, сказал: – Ради вас я от всей души надеюсь, что все это не завершится какой-нибудь… – он нерешительно помолчал, – какой-нибудь ужасной трагедией.

Вошла Марджери и принесла на подносе ужин. Мы поели, сидя здесь же около камина. Это был приятный семейный ужин, и на некоторое время я смог забыть и о погоде, и об ощущении одиночества, почти оторванности от мира, которое нарастало во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне нужно было уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя и успеть принять передачу Клифа, а также проверить работу моей радиостанции.

– Я пройдусь с вами, – сказал Филд.

Марджери проводила нас до двери.

– Увидимся утром? – спросила она. – Надеюсь, ночь не будет слишком уж скверной.

Снаружи дождь прекратился, но дуло сильнее прежнего. Филд молчал, пока мы не миновали церковь.

– Мне хотелось поговорить с вами наедине. – Он замялся. – Насчет Марджери. Вы, может, поняли, что она полюбила вас? – И Филд продолжал торопливо: – Она ведь из кельтов и по матери, и по отцу. Такая девушка вполне может разбить себе сердце из-за мужчины. – Он остановился и посмотрел мне в лицо. – Я не стал бы говорить с вами так, если бы вы были обыкновенным парнем. Но вы не такой, как все. Вы – художник. Я не знаю, в чем здесь разница, но разница есть.

Я не нашелся что ему ответить, так как не слишком задумывался о том, как развиваются наши с ней отношения, а сейчас…

– Вероятно, это просто реакция на… Я хочу сказать, она любила Фергюсона.

– Он ей нравился. Да. Но не больше. Вы человек постарше… – Он замялся. – Не женаты, так ведь?

– Был женат – несколько месяцев. Но это закончилось много лет назад.

– Понимаю. Ну… – Он делал неуклюжие попытки объяснить мне ситуацию. – Мы с Марджери были очень близки все время, с тех пор как умерла ее мать. А сейчас, когда девочка выросла… – Он снова пошел вперед, опустив голову. – Может, вашей вины здесь нет, но не дурачьте ее. Я этого не перенесу – да и она тоже. – И он, помолчав, добавил: – Вот, значит, как обстоят дела… Просто чтобы вы понимали. – Он не дал мне возможности что-нибудь сказать, сразу же переключился на мое плавание к Лэргу. – Не нравится мне ваша затея, – сказал он. – Погода в этих местах меняется очень быстро. Как раз сейчас на Монастырских островах застряло с полдюжины рыбаков, ловцов омаров, чьи лодки разбились во время шторма. Они сидят там уже почти две недели.

– Со мной все обойдется, – сказал я. – Клиф будет посылать мне прогнозы.

– Не будь я так связан с фермой, я напросился бы к вам в попутчики. Мне очень не нравится мысль, что вы там будете совсем один. И Марджери тоже переживает. – Он дошел до развилки, которая вела к гостинице, и остановился. – Ну что ж, полагаю, вы знаете, что делаете. – И добавил: – Я дам вам знать, если появится еще какая-нибудь новость о Брэддоке. – После этого он оставил меня, повернув обратно, и почти сразу же его поглотила тьма.

Я поставил свою палатку на том же поросшем травой склоне, что и в прошлый раз, сразу же за бухточкой, где стояли лодки, и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клифа. Сначала он дал мне свои позывные, СМ3СМХ, повторив их несколько раз; затем прогноз погоды, который он простучал гораздо медленнее. Прием прошел хорошо, слышно было громко и четко, без помех. Он закончил прогноз кратким сообщением: «Ваш приезд обсуждают. Помните мой совет и отправляйтесь завтра». Он закончил буквами КЦ, означавшими, что передача кончена.

Я зажег лампу и вытащил свои карты, начав с листа 2508, который охватывал всю цепь Внешних Гебрид и отдельные выдвинутые в море острова. Лэрг темнел одиноко и угрюмо на самом западном краю карты – крохотное пятнышко, окруженное пустой белизной океана, на которой лишь изредка были обозначены показания эхолота. Кратчайший путь от Лэрга до Гебрид пролегал через Норт-Уист в его западной точке, Эар-ан-Рунэар. Расстояние здесь составляло восемьдесят три морские мили.

Но сейчас, выгрузив снаряжение и проведя сеанс связи с Клифом, я больше не был привязан к Роудилу и мог сократить себе путь, переплыв пролив Хэрриса. Западный берег Норт-Уиста тоже был открыт, но, памятуя о словах Филда, я стал внимательно рассматривать окрестности Норт-Форда и россыпь островков, лежавшую милях в двенадцати к западу и напоминавшую бабочку с раскрытыми крыльями. На карте эта россыпь была обозначена «Хэйскер» (Монастырские острова).

Я закурил сигарету, достал карту номер 3168 и стал рассматривать Норт-Форд во всех подробностях. Прежде чем я попаду туда, начнется отлив, и я с первого взгляда понял, что узкие протоки среди песчаных отмелей дадут мне возможность достигнуть цели при любой высоте воды. А у западной оконечности архипелага, по ту сторону дамбы, соединяющей Норт-Уист с Бэнбэкьюлой, остров Бэйлшэар протягивал с севера на юг длинный язык дюн – это была голая пустыня без единой фермы. Я карандашом обвел вокруг него кружок, выпустил воздух из лампы и улегся с чувством удовлетворения. От Бэйлшэара до Монастырских островов было около девяти миль. От Монастырских островов до Лэрга – семьдесят шесть миль.

Я отплыл на следующее утро сразу же после телефонного разговора с Клифом. Меня ожидал холодный ясный день, ветер ослаб, высокие перисто-слоистые облака застилали небо тонкой серой пленкой. А под вечер я поставил палатку на фоне ландшафта, столь отличного от вчерашнего, что казалось, я попал в совершенно другую страну. Исчезли величественные холмы Хэрриса, и я больше не чувствовал себя запертым в узком пространстве, прижатым к краю моря пропитанными сыростью горами. Исчезли и бурые скопления водорослей на берегу, угрюмые тени скал. Здесь со всех сторон был песок, широкие песчаные дюны, ярко-золотые, плоские, уходящие вдаль к одинокому, окрашенному в пурпур пику. Я разбил свой лагерь на восточной стороне. Наступило время отлива. Пик, который я увидел, назывался Ивал. Позади меня находились дюны острова Бэйлшэар. А все остальное – только небо, покрытое мелкими облачками, похожими на чешую макрели, серебристо-серыми и очень яркими в предвечернем свете. И не было вокруг ни единой души, только очень далеко виднелись контуры уединенных фермерских домов на островах Форда.

С верхушки дюны был хорошо виден испещренный протоками вход в залив Форд, покрытый белыми барашками волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или две неспокойного моря, а дальше, низко на западном горизонте, – очертания Монастырских островов и едва видный заостренный палец старого, заброшенного маяка.

Солнце село, и небо запылало, окрасившись в фантастический огненно-красный цвет. От горизонта до горизонта небо горело великолепным ярким пламенем – зловещего вида шатер, сквозь который мчались облака, словно горящие клочья. Это была вакханалия цвета, и, пока я наблюдал за ней, красный постепенно потемнел до пурпурного, и все огромное пространство неба стало похоже на медленно затягивающуюся рану. Спустилась темнота, и начался прилив. Плот подплыл ближе и оказался чуть ниже моей палатки.

Клиф начал передачу ровно в десять часов. Прогноз погоды не изменился. После я немного поел, улегся и, растянувшись в темноте, стал думать о Лэрге. Он лежал где-то на западе, по ту сторону прибоя, разбивающегося о песчаную отмель, за смутными очертаниями едва видных Монастырских островов, скрытый за горизонтом.

Если бы в утро, когда я уезжал из Роудила, не завелся мотор, или если бы я обнаружил утечку воздуха в стенках плота, или если бы что-нибудь другое оказалось не в порядке, тогда, думаю, я счел бы это плохой приметой. Но на протяжении всего перехода через залив Хэрриса и дальше, когда я шел вдоль берегов Норт-Уиста, мотор работал без каких-либо перебоев. Скорость, измеренная по расстоянию между нанесенными на карту островами, была свыше трех с половиной узлов. Даже в Норт-Форде, где ветер дул против прилива и образовалась порядочная зыбь, я ни на минуту не испытал даже малейшего беспокойства. Плот держался на плаву, несмотря на большой груз. Он проскочил стремнины под мостом Коозбридж, не зачерпнув ни капли воды, и, хотя наступил отлив и уровень воды падал, к тому же протока оказалась извилистой, он только два раза сел на мель, и каждый раз мне легко удавалось снять его.

Когда наступила ночь, я, лежа в своей палатке, был уверен, что смогу доплыть до Лэрга. Но уверенность не так легко сохранить перед лицом такой стихии, как море. Когда я засыпал, шум прибоя на отмели казался мне тихим бормотанием. А когда я проснулся, это был рев и грохот канонады, потрясавший дюны, почти ураганный ветер словно плевался брызгами, бросался крупными клочьями пены. Дождь надвигался со стороны Форда серой пеленой; стоя на вершине дюны и глядя в сторону моря, я видел нагромождение бурунов, вздымающихся и набегаюших друг на друга, полоса за полосой, а ветер срывал их вспененные верхушки и относил к берегу.

Этот шквал продолжался всего несколько часов и тут же прошел, но скорость, с которой он налетел, и внезапность появления больших волн вызывали тревогу.

Сводка погоды, предваряющая прогноз на час сорок, дала те же сведения, что и Клиф накануне вечером: депрессия с центром над Шотландией уходит на северо-восток, а позади нее развивается область высокого давления, охватывающая Северную Атлантику от Азорских островов до приблизительно 60 градусов северной широты. Прогноз для района Гебрид был следующий: ветер силой 6 баллов, поворачивает к северо-западу и скоро ослабеет до слабого порывистого; волнение умеренное, успокаивается; видимость умеренная до хорошей, но есть вероятность появления локальных зон тумана.

После этого я быстро собрался. Из-за шторма я потерял половину дня, и теперь начинался отлив. Там, где я ночевал, на южной оконечности острова Бэйлшэар, глубокая водная протока близко подходила к дюнам, но с другой стороны, около Грэймисдэйла, песок уже начал высыхать. Больше всего мне сейчас был нужен бензин. Чтобы добраться сюда, я израсходовал больше восьми галлонов. Я наполнил бак подвесного мотора, столкнул свое складное судно в воду, отгреб от берега с помощью двух пустых канистр и поплыл вдоль протоки на северо-восток мимо заросшего высокой травой островка Строймэй к деревне Кариниш.

За Строймэем глубокая протока разветвлялась. Я свернул в правый рукав. Все еще дул довольно свежий ветер, и, держась самых бурных участков русла, я избежал мелей. Причалив к берегу чуть южнее деревни, я привязал носовой фалинь к камню и поспешил вверх по тропе с двумя канистрами в руках. В Каринише не было бензоколонки, но на моей карте было обозначено почтовое отделение, и, как я ожидал, оно оказалось центром, куда стекалась вся информация. Там в маленькой комнатке сидело с полдюжины женщин, они обменивались последними сплетнями, и, когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу же заявила:

– Значит, вам надо к Родди Макнилу. У него есть машина. Знаете, где его дом? – И когда я покачал головой, она сказала: – Ну ладно, сама принесу. – И ушла с моими канистрами.

Тогда я спросил, можно ли позвонить, и хозяйка почтового отделения придвинула ко мне телефон через стойку.

– Вы, должно быть, и есть тот человек, который ночевал в дюнах по ту сторону протоки на Ичкэмише? – спросила она. Ичкэмиш было название южной части острова Бэйлшэар. – А сейчас вы кого-нибудь ждете?

– Нет, – ответил я, сразу же подумав о военных.

– Может быть, девушку? – Она вгляделась в меня лукаво и с любопытством. – Ну что ж, это будет для вас приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе из Ньютон-Фэрри, а сейчас она у Моррисонов, хочет расспросить насчет лодки.

– Это не мисс Филд?

Улыбаясь, женщина покачала головой:

– Уж не знаю, как ее зовут. Но она ужасно спешила, чтобы добраться до вас. – И почтальонша обратилась к одной молодой женщине с просьбой сходить к Моррисонам и привести девушку сюда.

Я снял трубку и дал дежурной на коммутаторе номер метеобюро в Нортоне. Девушкой могла быть только Марджери, и я очень удивился, что она приехала: не так-то просто добраться сюда из Роудила. Раздался щелчок, и чей-то голос произнес:

– У телефона Сайкс из метеобюро. – Очевидно, Клифа вызвали в лагерь.

– Не сможете ли вы передать Моргану сообщение от моего имени? – спросил я. – Скажите ему, что я отправляюсь завтра на рассвете. Если наметится какое-нибудь изменение в прогнозе погоды, то пусть сообщит мне вечером. – Тогда он спросил мое имя, и я ответил: – Клиф поймет, кто это, – и положил трубку.

Через пять минут появилась Марджери, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

– Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидела там твой резиновый плот. Если бы я не зашла к Моррисонам выпить чашку чаю, я бы увидела тебя еще на подходе к берегу.

– Как ты узнала, где я?

– Папа был уверен, что ты будешь где-то на Норт-Форде, да и мыс этот показался наиболее вероятным местом. – Она оглянулась на женщин, не сводивших с нас любопытных взглядов. – Пойдем пройдемся по дороге, хорошо? Здесь невозможно поговорить. Только представь себе: ты приплываешь на этом твоем странном плоту, а я расспрашиваю, не видел ли кто человека, разбившего лагерь в дюнах, – да ведь уже к вечеру об этом будет болтать весь Норт-Уист. – Она бросила на меня взгляд и смущенно улыбнулась. – Я не назвала твоего имени. – А когда мы достаточно отошли от почтового отделения, Марджери сообщила: – В Эрискэй, на востоке, видели какую-то лодку. Об этом доложили полковнику Уэббу сегодня утром, и папа позвонил в гостиницу. Он подумал, что тебе нужно об этом знать. – Девушка добавила: – Какой-то фермер заметил ее там накануне вечером. Они не уверены, что это та самая лодка, которую украл майор Брэддок, но эта рыбацкая лодка того же типа, для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.

Значит, он уже переплыл Минч и, подобно мне, ждал предсказанного улучшения погоды. Я был уверен, что это Ян. Остров Эрискэй находился сразу же к югу за Саут-Уистом, прямо напротив Миллэйга.

– Что они собираются предпринять? – спросил я.

– Выслали самолет на поиски.

– Вертолет?

– Нет, самолет – так папа сказал.

Я представил себе картину – дикие берега, ни малейшего удобного местечка для посадки. Самолет не испугает Яна. И для меня немыслимо перехватить его. Он бы укрылся среди маленьких островков в проливе Барра и к утру уже исчез.

– Именно этого ты и ожидал, да? – Она остановилась, повернулась лицом ко мне и к ветру.

– Да, – ответил я и добавил: – Спасибо тебе, ты такая добрая. Проделать весь этот путь…

– Полагаю, ты теперь отплывешь?

– Завтра утром.

– Лодка у него гораздо больше, чем у тебя. Если что-нибудь случится… Я хочу сказать, кто-нибудь должен быть с тобой – на всякий случай.

– На случай, если я свалюсь за борт? – улыбнулся я. – Мне не придется высоко падать – всего несколько дюймов.

– До Лэрга почти сто миль, а у тебя этот несчастный крохотный плотик… – Она не сводила с меня широко раскрытых глаз. – Я понимаю – ты не можешь взять кого попало – тот не поймет. Но… – Она замолчала в нерешительности, не сводя с меня взгляда – спокойного и искреннего. – Я захватила теплую одежду на случай шторма, непромокаемый плащ. Я подумала, что если постороннего ты не можешь взять с собой, то… – Она коснулась моей руки. – Пожалуйста. Я хочу плыть с тобой.

Я не знал, что ей ответить: она отнюдь не глупа и понимает опасность плавания. И все же она действительно готова сопровождать меня.

– Не дури, – сказал я. – Представь себе, что скажет твой отец.

– О, папа знает, – выпалила Марджери почти весело, и я понял, что она действительно договорилась с отцом.

А когда я сказал:

– Ты ведь понимаешь, об этом не может быть и речи, – она вся вспыхнула:

– Я ничего и слушать не хочу. Ты не можешь плыть один…

– Так надо, – сказал я.

Она начала было возражать, но я оборвал ее:

– Это нехорошо с твоей стороны, Марджери. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. И к тому же на плоту нет места. Если положить все припасы и снаряжение, то плот нагружается до отказа. Там едва хватает места для меня.

– Это только предлог.

Я взял ее за плечи, но она отстранилась. Глаза ее пылали гневом.

– Ты ужасно упрямый. Только потому, что я девушка…

– Даже если бы на твоем месте оказался мужчина, – отрезал я, – ответ был бы тот же. На плоту нет места ни для кого. И если уж совсем начистоту, то я и не хочу никого. Это дело я должен сделать один.

– Но почему? Почему ты должен?

– Он мой брат, – ответил я. Теперь не было смысла скрывать это от нее.

– Твой брат? – Марджери уставилась на меня в изумлении: я видел, что она пытается переварить эту новость.

– Теперь-то ты понимаешь? Это дело я должен сделать ради себя. Может быть, и для Яна. – Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отодвинулась.

– Значит, все решено. Ты отправляешься завтра?

– Да.

Марджери больше не спорила и, когда я обнял ее, позволила себя поцеловать.

– Спасибо тебе, – сказал я. – Спасибо за то, что ты приехала, за то, что предложила сопровождать меня. – Ее губы были холодными от ветра. – Я это навсегда запомню. А когда я вернусь…

Я почувствовал, как ее тело прильнуло ко мне, почувствовал его нежность; ее руки обвились вокруг моей шеи, губы приникли к губам. Потом она отстранилась.

– Давай я хотя бы провожу тебя. – Она вдруг стала послушной, и обратно мы шли молча.

Женщина, которая ушла с канистрами, ожидала меня около почты.

– Вы найдете Родди Макнила с вашим бензином внизу, около причала, – сказала она.

Я поблагодарил.

– Не стоит благодарности. И Родди тоже не стоит благодарить. Он, знаете ли, возьмет с вас плату и за свое время, и за бензин.

Макнил ожидал меня на песчаном берегу – маленький суровый человечек с рыжеватыми волосами.

– Я с вас возьму немного больше – это за доставку, – сказал он.

Я расплатился, и он помог мне спустить плот на воду и уложить канистры.

– И долго вы собираетесь еще пробыть на Бэйлшэаре? – А когда я сказал ему, что отплыву утром, если погода будет хорошая, он ответил: – Ну да… – и принюхался к бризу, словно к редкому сорту сыра. – Теперь установится отличная погода, я думаю.

Он подержал плотик, пока я заводил мотор, а затем оглянулся на Марджери. Она одиноко стояла на песчаном берегу, и в ней было что-то мальчишеское – выцветшая куртка с капюшоном, зеленые вельветовые брюки, заправленные в резиновые сапоги, непокрытая голова, растрепанные ветром волосы. Нет, не совсем мальчишеское, подумал я. Скорее, она походила на женщину с этих островов – стройным телом, прямой осанкой, строгим лицом, – и она была вполне готова выйти в море. Шум мотора заглушал слова. Я помахал ей рукой, и она помахала в ответ, вот и все. А когда я уже плыл по протоке, меня охватила глубокая печаль. Я не оглянулся ни разу; не прошло и двадцати минут, как я уже причалил лодку под своей палаткой. Я снова остался наедине с собой, и вокруг меня были только дюны с уже высохшим песком и ветер, шелестящий жесткими сухими стеблями травы.

Я начал грузить в лодку свое имущество, чтобы быть готовым отправиться в путь ранним утром. В «Морском альманахе» Рида я нашел, что солнце взойдет в шесть сорок три. Луны не было. Я подумал, что уже в пять утра будет достаточно светло, чтобы пересечь прибрежные отмели. Оказавшись в море, я должен буду час за часом сидеть за рулем: тогда я не смогу передвигаться по плоту или искать что-либо. Все, что мне может понадобиться, должно быть под рукой.

Была и еще одна проблема. В пять часов утра отлив должен почти достигнуть своего нижнего уровня. Если я оставлю плот в том месте, где он стоит сейчас, причаленным к берегу, то к пяти он окажется далеко на суше с полной загрузкой и дотащить его до воды, не разгружая, будет непосильной задачей. Единственной альтернативой было отвести плот подальше, на глубокое место, бросить там якорь и спать на борту.

Я уложил все вещи, за исключением палатки и радиостанции, на предназначенные им места, а когда я закончил, солнце еще сияло, ветер едва слышно шелестел в траве. Был теплый ясный вечер. Вершина горы Ивал, золотистая, веселая, четко выделялась на фоне черных штормовых туч, громоздившихся над холмами большой земли. Я вскарабкался на вершину дюны и огляделся. На западе до самого горизонта небо было чистое, бледно-голубого пастельного тона, а волны, хотя и белые от пены около песчаной отмели, накатывались сейчас медленно и лениво.

Больше нечего было делать, и я достал альбом для эскизов. На двух рисунках, которые я сделал, был изображен нагруженный плот, лежащий у края воды, словно греющаяся на солнце акула, палатка, уютно пристроившаяся у дюн, и огромный мир песка и воды, раскинувшийся до далеких холмов, похожих на выступающие из воды днища перевернувшихся кораблей. Но это были только мертвые декорации, в них не ощущалось безмятежной яркости этого внезапно прояснившегося безоблачного неба; не было слышно протяжного писка кроншнепов и более тревожных голосов сорочаев; пропадал полет серой ржанки и сильные мерные взмахи крыльев цапли. Солнце коснулось горизонта – оранжевый шар, в свете которого Монастырские острова походили на корабли, перевернутые черными днищами вверх. А когда наступили сумерки, темнеющий мир исполнился какой-то особой благодати: мне показалось, я понял, что же влекло на эти острова первых христиан.

В эту ночь связь с Клифом Морганом была очень четкой, почти без помех. Он передал: «Сообщение получено. Прогноз погоды: ясная по крайней мере 24 часа, возможно 48. Туман – главная опасность для вас. Последующие передачи ежесуточно в 13.30 и 01.00 в течение трех дней. После 22.00, как раньше, в течение еще четырех дней. Если не получу никаких сообщений до 10 марта, буду считать, что вы попали в беду, и предприму соответствующие действия». Он повторил сообщение несколько раз, с каждым разом увеличивая скорость передачи. И наконец: «Доброго путешествия. КЦ».

Я записал время передач на полях моей карты и снова проверил курс. Он дал мне недельный срок, в течение которого я должен посылать ему сообщения. Достаточно времени, чтобы побеспокоиться о том, что мне предстоит сделать на Лэрге. Хорошо бы, подумал я, чтобы и Ян получил этот прогноз. Туман – именно то, что ему сейчас нужно.

Я проверил время приливов, приведенное на карте, нанес карандашом его направление и скорость для всех двадцати четырех часов, начиная с пяти, а также записал величину магнитного склонения – 13 градусов к западу – и девиацию компаса, которую я оценил в 4 градуса к западу при полной укладке снаряжения. Приняв во внимание все эти факторы, я определил, что магнитный азимут, по которому я должен плыть, миновав Монастырские острова, был равен 282 градусам.

Удовлетворенный тем, что вся навигационная информация, в которой я нуждался, была теперь зафиксирована, я проверил все еще раз ради точности, потом уложил сундучок так, чтобы суметь достать его со своего места за рулем. Затем я свернул палатку и тоже уложил ее на плот. Когда мой лагерь окончательно опустел, я столкнул плот в воду, отвел его на глубину, закрепил с помощью камня, привязанного к носовому фалиню, и улегся спать под звездами, накрывшись непромокаемой курткой. Я устроился поперек плота так, что мои ноги торчали над бортом с одной стороны, а голова, как на подушке, покоилась на упругом изгибе туго надутой поверхности другого борта.

Ночь выдалась холодной, и я спал урывками, чувствуя покачивание лодки и всплески набежавшего под утро прилива. У меня не было будильника, да он мне и не был нужен. При первых проблесках зари, когда небо на востоке чуть посерело, высветив темный силуэт горы Ивал, меня разбудили морские птицы. Я сполоснул лицо соленой водой, ощущая после такой ночи тяжесть и скованность во всем теле и сонную одурь в голове. Холод пробирал до костей. Я попил из термоса горячего чая, который приготовил накануне, поел овсяного печенья и сыру, затем вытащил свой «якорь», отвязал камень и бросил его в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка – и вот я уже в пути, поворачиваю плот навстречу приливу и направляю его к середине бледной ленты, что вьется между песчаными отмелями, уходя в открытое море.

Свет на востоке казался бледным и холодным, как сталь. Звезды над годовой все еще ярко сверкали. Плот летел так быстро, что я ощущал легкий ветер, он тоже был холодный, так что я дрожал в своей куртке. Впереди была сплошная темнота. На миг я испытал панический страх, подумав, что могу свернуть с протоки и меня выбросит на отмель в прибрежные буруны. Проходя по узкому проливу между Ичкэмишем и северным концом острова Бэнбэкьюла – этот пролив обозначен на карте как Биилан-Тойм, – я увидел прямо по курсу, за нагромождением моих тюков с припасами и снаряжением, полосу бурунов над отмелью в форме призрачного полукруга. Но даже когда я видел разбивающиеся волны, я не слышал их шума – все заглушал рев моего подвесного мотора. Сверяясь по компасу, я направил плот по заранее определенному курсу, сбавил обороты мотора, и, когда дюны пронеслись мимо, суденышко внезапно ожило, запрыгав по волнам.

Впереди – кипящая на отмели пена и никакого просвета. Но постепенно разгоралась заря, и я некоторое время метался то вправо, то влево, вглядываясь в полосу бурунов. Более темное пятно, гораздо южнее, чем я ожидал… Я осторожно подобрался к нему, остро ощущая напор прилива, отмечая боковой снос. А затем неожиданно моим глазам, привыкшим к свету, открылся канал, узкий проход более темной воды, который стал расширяться, когда я вошел в него. Здесь, над отмелью, как-то опасно штормило, волны вздымались высоко, но лишь время от времени их верхушки заваливались вперед. Лодку дико швыряло, мотор бешено визжал, когда винт оказывался над водой.

Затем в какой-то отчаянный момент мне показалось, что я потерял канал, волны вздымались уже выше моей головы и начинали закручиваться на верхушках. Тогда мне захотелось повернуть обратно, но я не посмел из страха, что плот опрокинется. Канистры с бензином задвигались, несмотря на то что я привязал их, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у ног, чтобы меня не выбросило из лодки. Это продолжалось с минуту. Затем внезапно крутизна волн уменьшилась. Еще через минуту я плыл уже по спокойному морю, и единственное видимое движение воды выражалось только в плоских, пологих, словно масляных волнах. Я прошел отмель и, оглядываясь назад, едва мог поверить, что я все же нашел проход: позади меня бурлила пена, волны беспорядочно вздымались и падали на фоне рассветного неба, а низкие берега, окружающие пролив Форд, уже исчезли за дымкой брызг, висевшей над отмелями. Я выверил курс по компасу, сделал маленький глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгому-предолгому плаванию.

Незадолго до семи взошло солнце. День наступил ясный, и впереди по левому борту стали четко видны Монастырские острова. В шесть сорок пять я настроился на передачу Би-би-си на волне 1500 метров. В картине погоды не произошло никаких изменений: для района Гебрид обещали ветер силой 1–2 балла. Хорошую видимость, но местами туман. Вскоре после девяти Монастырские острова находились уже слева от меня в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на этом расстоянии покрывавшая их трава придавала им вид зеленых лужаек. Мой компас вынимался из футляра, и его можно было использовать в качестве буссоли для определения азимута направления на любой ориентир. Я определил один азимут на заброшенный маяк, а второй – на остров Хаскэари, находящийся к северу от меня. Эти два направления вместе с направлением на вершину Клеттравал, которая осталась позади, позволили построить на карте треугольник для определения моего местонахождения. Я отметил свое истинное положение на карте и сравнил его с тем положением, которое было рассчитано на основании курса и скорости, с поправкой на прилив. Погрешность составила 1,4 мили при истинном курсе 275 градусов. Эти точные данные о моем местоположении были очень важны для меня, так как в дальнейшем я мог основывать на них свои расчеты, ориентируясь на скорость в 3,8 узла.

Солнце стало пригревать, и его блики засверкали на волнах, навевая дремоту. Единственная вещь, о которой я не подумал, были очки с темными стеклами. Непромокаемую куртку я снял еще несколько миль назад. Теперь я снял и первый из свитеров и, сбавив скорость, дозаправил бак. При этом мне попался на глаза единственный корабль, который мне довелось заметить в этот день, – какой-то траулер, корпус которого был скрыт за горизонтом. За ним тянулся хвост дыма.

Каждый час я делал запись в судовом журнале и наносил на карту расчетное положение, как делал когда-то давным-давно на мостике своего грузовоза. Больше всего меня заботил мотор, и я чутко прислушивался к каждому изменению его тона, реальному или воображаемому. Все вокруг меня жило своей жизнью – по морю прокатывались пологие волны, мимо пролетали птицы. И всякий раз, когда я ощущал такую потребность, я включал музыкальную программу и слушал бесконечные мелодии.

Вскоре после одиннадцати я оказался в окружении стаи дельфинов, или морских свиней. Сначала я принял их за тени от завитков приливных волн. А затем увидел одного в пятидесяти ярдах от лодки. Его темное тело блестело на солнце и изгибалось, словно вращающееся колесо. В стае было не меньше дюжины животных. Они три раза все вместе выскакивали из воды, почти в унисон, и с каждым погружением набирали скорость. При их последнем дружном и решительном нырке вся поверхность моря впереди меня словно забурлила. Почти плоская спокойная поверхность его внезапно превратилась в кипящий котел, когда миллионы мелких рыбешек заметались в панике. На мгновение мне показалось, что я плыву по слою расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, и я вглядывался в него, силясь понять, а не пригрезилось ли мне это.

Перед глазами промелькнуло что-то белое, вонзившееся в море, – внезапный всплеск ракеты, упавшей с высоты… новое явление, смутно знакомое, но уже давно не виденное, заставило меня вздрогнуть. Это прилетели олуши.

Их было больше дюжины. Они описывали круги низко над водой и затем, сложив крылья и вытянув вперед острую, как наконечник копья, голову, ныряли. Они охотились за сельдью, которой питались и морские свиньи; сельдь же в свою очередь нападала на более мелкую рыбешку. Мне вспомнились слова моего деда, их я слышал задолго до того, как впервые увидел ныряющую олушу. «Да-а, – говорил он своим резким гортанным голосом, – вы еще не видели прекраснейшего из небесных зрелищ, так как ни одна чайка не может нырять так, как это делает олуша».

Откуда взялись олуши, я не знаю, так как вплоть до этого момента я не видел ни одной. Они явились словно по волшебству, падая в воду со всех сторон, с разной высоты, и маленькие фонтанчики, которые они поднимали, ныряя, усеяли море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, ни в малейшей степени не смущало их. Может быть, это объяснялось тем, что мой резиновый плотик так резко отличался своей формой и общим видом от тех лодок, с которыми они сталкивались до этого. Три птицы нырнули одна за другой так близко от меня, что казалось, стоит мне протянуть руку, и я смогу коснуться фонтанчика брызг. Они вынырнули практически одновременно, каждая с селедкой в длинном клюве. Резкий всплеск, взмах головой, чтобы перехватить рыбу, и вот добыча проглочена, и олуши снова взлетают, неуклюже скользя по поверхности воды, работая и ногами и крыльями. Были здесь и другие птицы – крупные чайки, охотники за сельдью, черноспинки, а также, возможно, и гагары, но в то время я еще не умел хорошо их различать. Пологие, медлительные волны были усыпаны мусором от этой рыбьей бойни, а также экскрементами дельфинов – маленькими, легкими, коричневого цвета комками, плавающими на поверхности моря, словно куски пробки.

Это прекратилось так же внезапно, как и началось. Все птицы разом исчезли, и я остался наедине с ревом мотора и только теперь осознал, как пронзительно звучали крики птиц. Я посмотрел на Монастырские острова и обнаружил их все на том же месте. Больше ничего не было видно. Даже ни единой рыбацкой лодки, а единственный самолет, который я заметил, принадлежал британской компании БЕАК и направлялся в сторону Бэнбэкьюлы – серебристая вспышка крыльев на фоне синего неба.

Монастырские острова еще долго были со мной, хотя общая протяженность этого архипелага – от Стойкэя до заброшенного маяка – всего около четырех миль. Только после полудня они начали постепенно исчезать из виду за кормой. Видимость была все еще очень хорошая. Белая каменная кладка маяка четко выделялась на фоне неба, и, хотя Норт-Форд и все острова, расположенные южнее Бэнбэкьюлы и Уиста, давно уже исчезли, высокий берег все еще оставался заметным, особенно бурый массив холмов острова Хэррис.

Именно в это время я заметил впереди над горизонтом слабый контур, похожий на одинокую скалу. Вершина Тарсавала на Лэрге? Я не был до конца уверен в этом, так как, сколько я ни вглядывался и ни моргал, чтобы сфокусировать взгляд, очертания оставались такими же неопределенными и расплывчатыми, словно мираж, – этот эфемерный контур вполне мог оказаться отражением моего собственного желания. Ибо я больше всего хотел увидеть то, что всякий моряк хочет увидеть, – свою цель, приближающуюся, видимую прямо по курсу, подтверждающую правильность навигационных расчетов и построений.

Но я так и не получил подобного удовлетворения. Какое-то время я был убежден, что это Тарсавал, но вскоре потерял эту уверенность. В конце концов я понял, что ошибся, так как к тому времени даже холмы Хэрриса стали расплываться вдали.

Вскоре я почувствовал похолодание. Солнце внезапно перестало греть, небо утратило свой блеск, и там, где оно соприкасалось с морем, бледная водянистая голубизна заволакивалась буроватой дымкой. В том месте, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрг, уже не было четко очерченного горизонта, осталось только бледное мерцание, словно отраженное от плоского облака, лежащего прямо над поверхностью моря.

Туман! Он пронизал меня до костей, а совсем скоро я увидел его. В четырнадцать тридцать Клиф Морган подтвердил мои опасения. Передав мне прогноз погоды, мало отличающийся от предыдущего, он добавил: «Теперь вашей главной угрозой является туман. Метеосудно „Индия“ сообщает, что в 11.00 видимость была 50 ярдов». В прогнозе Би-би-си от тринадцати сорока говорилось только о возможности появления участков тумана.

Я еще раньше натянул на себя все свитеры, теперь же надел и непромокаемую куртку. Через несколько минут воздух стал плотным и холодным. Поднялся слабый ветер, мелкая рябь покрыла поверхность больших пологих волн. Еще одно мгновение можно было видеть холмы острова Хэррис, а затем они исчезли. И единственным ориентиром, находившимся в поле зрения в этой морской пустыне, была башня маяка на одном из Монастырских островов, мерцающая в слабом блеске солнца. А затем и она исчезла, и я остался один в мире, где небо превратилось в губку, а воздух был до такой степени насыщен влагой, что солнце едва проникало сквозь него.

Через полчаса я вошел в полосу настоящего тумана. Вначале он подкрался незаметно – впереди словно чуть смеркалось, видимость постепенно уменьшилась. А затем клубящиеся белые массы внезапно обвили меня дымчатыми волокнами, лапы тумана сомкнулись, поднялся ровный пронизывающий ветер, о борта стали разбиваться небольшие волны, бросая брызги мне в лицо. И неожиданно мир сузился до пятидесяти ярдов моря передо мной – промозглая тюрьма со стенами из водяного пара, которая двигалась вместе со мной, – неплотная, но и непроницаемая оболочка.

После этого у меня исчезло ощущение продвижения вперед, и даже шум мотора и бормотание винта за кормой не могли убедить меня в том, что я все же продолжаю плыть, так как я тащил свою серую тюрьму за собой, оставаясь в плену слепоты, неспособности моих глаз проникнуть сквозь пелену тумана, окружившую меня со всех сторон.

В этот отрезок моего плавания понятие времени не имело никакого смысла. Я продолжал лелеять мотор, следить за компасом, вглядываться в туман и думать о Лэрге, прикидывая, как мне найти вход в «джио» (пещеру), – да и смогу ли я найти сам остров в этом сером, сыром воплощении несчастья, закрывшем все, что можно видеть? Скоро уже наступит ночь, и малейшая ошибка в навигации…

Я все время проверял и перепроверял по компасу мой курс, а влага капала с лица и рук, сбегая по рукавам куртки на целлулоидную поверхность сумки с картами. Замерзший и усталый, со сведенными судорогой ногами, я уныло сгорбился над рулем, и снова мне слышался голос деда, рассказывающего бесконечные истории о Лэрге, о том, с какой ловкостью он лазал по скалам. Дед утверждал, что лазал по крутым обрывам быстрее всех. Даже в шестьдесят лет он мог, по его словам, взбираться на такие уступы, куда не отваживался заглянуть ни один юнец. Вероятно, это так и было. К тому времени, когда коренные жители покинули остров, там оставалось только пятеро мужчин в возрасте между пятнадцатью и двадцатью пятью годами. Вспоминая длинные, почти обезьяньи руки деда, его огромные кисти и невероятную ширину плеч, я вполне могу представить себе старого черта висящим на стене тысячефутового обрыва, даже увидеть, как блестит в седой бороде туманная влага, когда он нащупывает почти невидимый выступ, где гнездятся только кайры и олуши.

Однажды как раз в таком тумане, как этот, он спустился с почти вертикального склона на северной стороне острова, под Тарсавалом, держась за старую веревку из конского волоса, которая в свое время была частью приданого его жены, когда они поженились в первом году нового столетия. Утес этот имел высоту свыше 1300 футов и представлял собой самую внушительную скалу вулканического происхождения на Британских островах. Дед был совсем один, и неожиданно его нога потеряла опору. Руки скользнули по мокрой веревке, и он падал пятьдесят футов, пока в конце концов не зацепился ногой за петлю на конце веревки. Утром его нашли висящим на веревке головой вниз. Дед провисел так большую часть ночи, целых пять часов, и, хотя он закоченел, как доска, а его суставы не сгибались, он все же нашел в себе силы доковылять до дома на своих двоих. Ему было тогда пятьдесят два года.

Эти и еще другие истории снова и снова вспоминались мне. Например, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти через испытание на Камне Любовников. Описание этого крутого утеса, что вздымался высоко над кипящей и грохочущей поверхностью моря, произвело неизгладимое впечатление на мой юный ум. Дед рассказывал нам, что все женихи должны были пройти через испытание, которое заключалось в том, чтобы подняться вверх по крутому склону со стороны суши и постоять на остром, как нож, краю утеса, балансируя на пятках, а затем наклониться и руками коснуться ног. Целью этого испытания было доказать, что юноша стал ловким скалолазом, мужчиной, способным содержать семью на этом острове, где от умения собирать яйца и ловить птиц в местах их гнездования иногда зависело, проживет ли молодая пара зиму с сытым желудком или умрет от голода. «Так-то вот, а я-то, дурень, постоял сначала на одной ноге, затем на другой, а потом нагнулся и сделал стойку на руках – чтобы показать, что не боюсь ничего на всем белом свете», – снова доходил до меня сквозь рев мотора голос старика.

К тому времени я, конечно, устал и тешил себя иллюзией, что стоит только проникнуть за серую завесу, висящую у меня на пути, как тут же покажутся вздымающиеся из моря грозные утесы Лэрга. Временами я даже воображал себе, что сквозь туман виднеется что-то темное. Но тогда я доставал карту, и один взгляд на нее убеждал меня, что воображение в очередной раз сыграло со мной шутку. В пять часов вечера до острова оставалось еще добрых тридцать миль, мне еще предстояло пережить в море почти целую ночь. Далее, если туман к тому времени не рассеется, то первым признаком приближения к острову будет не что-либо видимое глазом, а пушечный грохот валов, обрушивающихся на подножия утесов, и, может быть, проблеск белой пены.

И это в случае, если мои навигационные построения окажутся точными.

Это произошло как раз после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си отметила в первый раз, что вся Восточная Атлантика охвачена туманом: а именно произошло то, чего я больше всего опасался. Я отметил изменение в тоне мотора. Упали обороты, появились перебои. Я попробовал увеличить мощность, но это не помогло. Я отрегулировал дроссель, подавая на него более богатую смесь, но мотор по-прежнему работал с перебоями, струя воды в выпускном отверстии системы охлаждения утончилась, а затем и вовсе исчезла. Мотор стал стучать и перегреваться. В конце концов он полностью остановился.

Во внезапно наступившей тишине было что-то пугающее. В течение более полусуток рев мотора непрерывно звучал в моих ушах, заглушая все остальные звуки. А сейчас я слышал, как волны похлопывают о плоский резиновый планшир. Я слышал слабое шипение и шорох мелких волн, разбивающихся о плот. Это не были большие валы, просто поперечная рябь. Ветер дул с севера силой в 3 балла, и в наступившей тишине я почти мог слышать его. Обнаружились и другие звуки – хлюпал бензин в полупустой канистре, с моей куртки капала влага, постукивали плохо уложенные жестяные банки, когда плот неожиданно подбрасывало случайной более крупной волной.

Первой моей мыслью было, что кончился бензин, но ведь я долил бак всего лишь полчаса назад, и, когда я проверил уровень горючего, бак был еще полон более чем наполовину. Тогда я подумал, что, может быть, в бензин попала вода, особенно после того, как обнаружил, что канистра, которую я использовал в последний раз, была из тех, что залили на ферме острова Кариниш. Но я не стал менять бензин в баке, а отсоединил трубку, подающую горючее, осушил карбюратор и снова наполнил его горючим из другой канистры; это было трудное и утомительное дело, особенно если учесть тесноту, в которой приходилось действовать, и временами довольно резкую качку.

Мотор завелся с первого рывка, и на мгновение мне показалось, что я нашел неисправность. Но из отводной трубки не вылилось ни капли воды, и, хотя с минуту мотор работал вполне нормально, постепенно обороты снова упали, и, опасаясь, что из-за перегрева мотор окончательно выйдет из строя, я выключил его.

Я знал: что-то не так в системе охлаждения. Перспектива показалась мне довольно мрачной. Я не был силен в механике, и у меня почти не было запчастей. Более того, стало смеркаться. Скоро сделается совсем темно, а снимать мотор при свете фонаря, при усиливающемся волнении означало бы искать себе неприятностей. Плот уже бросало, а все свободное пространство в нем было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался, но, может быть, это была только игра моего воображения.

Я довольно долго сидел, раздумывая, что же делать – то ли немедленно приниматься за работу, то ли ждать утра. Но ждать до утра означало идти на риск: погода могла ухудшиться – и к тому же было еще достаточно светло, чтобы я мог хотя бы начать. В первую очередь надо было снять мотор с кронштейна и положить его на плот. Это был большой подвесной мотор, очень тяжелый. Для безопасности я обвязал его линем, а затем, встав на колени на корме, отсоединил зажим, изогнувшись назад так, что чуть не сломал себе позвоночник, и все же смог уложить мотор на дно плота.

Он был невероятно, безмерно тяжелым – гораздо тяжелее, чем я ожидал. Но после того как он оказался у меня под ногами на дне плота, стала очевидна причина его остановки. И винт, и вся нижняя часть стойки, включая водозаборное отверстие системы охлаждения и выхлопную трубку, были обмотаны водорослями. Я чуть не рассмеялся от облегчения.

– Ах ты несчастный дурень! – К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой.

Я продолжал повторять «Ах ты несчастный дурень!», так как вспомнил, что, пока я сидел, надев наушники, и слушал последний прогноз, плот миновал участок моря, усеянный мусором после недавно пронесшегося шквала – темными клочками водорослей, которые гасили волнение.

После того как я очистил мотор от водорослей и установил его на кронштейн на корме, он снова завел свою однообразную мощную песню, и звуки моря опять исчезли. Исчезло также и чувство страха – а ведь на мгновение я даже пожалел, что Клиф Морган установил срок в семь дней, не меньше, прежде чем объявить тревогу.

Я включил подсветку компаса, и это сияние сразу же стало центром моего мира, маленьким ярким оазисом бодрости; обнаружилось и строение туманного покрывала, состоящего из миллионов и миллионов крошечных капель влаги. Все остальное тонуло во мгле.

Стало ужасно холодно. К своему удивлению, я почувствовал, что страдаю от жажды. Но тот небольшой запас воды, который я захватил с собой, был на всякий случай уложен на носу; облегчиться было отнюдь не просто. Кроме того, меня стали мучить судороги. Ноги давно уже затекли и закоченели.

Свет от компаса, привлекая взгляд, действовал гипнотически, веки отяжелели, и я стал клевать носом. Я вел лодку в полудреме, и мысли мои блуждали: я припоминал забытые эпизоды своей жизни. «Ты поплывешь на Лэрг, а я к своей могиле, сражаться за проклятых англичан». Это говорил Ян, давным давно, в каком-то пабе на Сочихолл-стрит. Что заставило его сказать такие слова в переполненном баре? Он был тогда в новом, неуютном мундире. Многое забылось, но я все еще вижу его – растрепанные черные волосы, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще он сказал… «Этот чертов старый дурак». Я понимал, кого он имел в виду; наш дед одновременно и восхищал, и отталкивал его. «Умер от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он остался бы на этом острове, а не болтал о нем перед двумя мальчишками». Но не это я пытался вспомнить. Он сказал что-то еще, чуть позже. Даже повторил это слегка заплетающимся языком, настойчиво, словно великую истину: «Зачем умирать там, где ты чужой?»

А затем он хлопнул меня по спине и заказал еще порцию виски.

«Тебе везет! – воскликнул он. – Ты еще слишком молод». А я, как это часто бывало в такие моменты, ненавидел его.

Или это было в другой раз, когда он, гордясь собою, приехал домой в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда я оказывался рядом с ним слишком молод! Если бы я не был так молод, я бы женился на Мэвис…

Мотор кашлянул, предупреждая, что бак почти пуст. Я наполнил его, все еще видя перед собой Яна – точь-в-точь каким он был тогда: задиристым, быстро пьянеющим. На этот раз мы сидели в другом пабе, его черные глаза смотрели дико, на лице уже появились морщинки, он хвастался, считая девушек, которых перепортил, а я ему сообщил:

– У нее скоро будет ребенок.

– От тебя или от меня? – ответил он с дружелюбной, чуть презрительной улыбкой.

Я тогда чуть не ударил его:

– Ты сам прекрасно знаешь от кого.

– Подумаешь, во время войны многие девушки рожают детишек без отцов. – Он рассмеялся мне в лицо и поднял стакан. – Ну их! Судя по тому, как продвигается эта проклятая война, эти ребятишки еще понадобятся отчизне.

Таков был Ян: жил всегда настоящей минутой, хватал все, что мог, не думал о последствиях. У него была скверная репутация, даже на той фабрике в Глазго. Один Бог знает, как можно суметь заработать себе скверную репутацию там. Дикий – так называли его, дикий, как молодой жеребец: вокруг него всегда увивались девушки, и он всегда был чуть поддатый, шумный и злой.

А в тот последний вечер, который мы провели вместе… он забыл, что я уже вырос. Вечер закончился ссорой: Ян разбил стакан и стал угрожать, что порежет мне лицо на ленты его острыми зазубренными краями, если я не выпью с ним еще раз.

– Один, на дорожку! – орал он. – Но пусть это не будет поганая дорожка на острова. – И он рассмеялся пьяным смехом. – Эх, Дональд, мой милый Дональд!

Я терпеть не мог, когда он так называл меня.

– В тебе нет ни капли мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной в знак того, что ты любишь меня и совсем не хочешь, чтобы я погиб.

Я выпил с ним эту последнюю порцию и проводил его до казарм, где он жил. И, стоя там перед воротами в лагерь, перед часовым, глазевшим на нас, он схватил меня за плечи:

– Я хочу заключить с тобой договор, Дональд, мой милый Дональд. Если ты умрешь первым, чего, конечно, никогда не случится, я привезу твое тело на Лэрг и зарою его там среди скал, чтобы оно как следует просолилось на ветру. А ты сделаешь то же самое со мной, а? Тогда старый сукин сын успокоится в своей могиле, зная, что хоть один из его потомков всегда будет смотреть невидящими глазами, как птицы спариваются и производят птенцов, улетают и прилетают каждый год.

И я пообещал, потому, что он не отставал, и потому, что я хотел отделаться от него и забыть, что я еще слишком молод и не могу пойти в солдаты.

Черт с ним, подумал я, вспомнив, что и Ян тоже находится где-то здесь, в тумане. Вряд ли он думает обо мне. Он думает о тех днях, когда в последний раз плавал в этих водах – на спасательном плоту, не на рыбацкой лодке, – и люди вокруг него умирали от холода. Это случилось много лет тому назад, но память, словно червь, продолжала грызть его. Неужели Лейн был прав, бросая свое дикое обвинение? Совершенно безжалостный человек, сказал Филд. Я вздрогнул. Один, в темноте, он, казалось, был где-то здесь, совсем близко.