7 марта

В мыслях о брате, в воспоминаниях о том, что, как я думал, давно стерлось из моей памяти, время шло – не то чтобы быстро, но незаметно. Сразу же после полуночи я послушал прогноз погоды – ветер северо-западный силой в 3 балла смещается к западу и усиливается до 4 баллов. Туман. Клиф Морган в час был более конкретен: «Пояс тумана, очень плотного, но утром возможно прояснение в вашем районе». Ветер уже дул с запада силой в 4 балла, и по-прежнему оставалась проблема – как найти остров.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. Я находился за рулем уже больше двадцати часов и почти не в состоянии был держать глаза открытыми. Шум мотора, казалось, приводил мозг в оцепенение, а подсветка компаса гипнотизировала меня. Каждые несколько секунд я ловил себя на том, что клюю носом, и снова, вздрагивая, просыпался, обнаруживая при этом, что картушка компаса отклонилась от курса. Это происходило столько раз, что я потерял вдруг уверенность в том, что способен держать курс, и в результате стал сомневаться в своем местонахождении.

И тогда я сделал глоток из фляжки, хоть это и было опасно. Запах крепкого неразбавленного виски, вкус его на пересохшем языке, волна тепла, прошедшая по телу до самого живота, – и я вдруг почувствовал прилив бодрости. Было два двадцать восемь. Показалось ли мне или же волнение действительно стихало?

Я вытащил карту, отметил на ней расчетное положение на три часа и измерил с помощью циркуля оставшееся расстояние. Получилось 4,8 мили – около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер явно прекратился. Возможно, конечно, что я уже вошел под укрытие острова Лэрг, если развил скорость больше расчетной, но мне было никак не проверить этого. Туман оставался непроницаемым. На минуту я выключил подсветку компаса, но лучше не стало – меня немедленно обступила темнота, настолько кромешная, что я не заметил бы разницы, даже если бы внезапно ослеп.

Я определил расчетное время прибытия как четыре тридцать и больше не испытывал ни малейшего желания спать. Впрочем, я мог и потерять в своих расчетах час-полтора. В этот самый момент я вполне мог мчаться прямо на каменную гряду – или мимо острова прямо в Атлантику.

Четыре часа утра. Четыре пятнадцать. И по-прежнему ничего не видно, совсем ничего. Если бы ночь была ясная, вроде предыдущей, то я увидел бы черную громаду Тарсавала на фоне звезд. Тогда у меня вообще не было бы никаких затруднений.

В четыре тридцать я выключил мотор и подсветку компаса. Непроглядная темень, колебания плота – и ни звука, только волны тихо плещутся о борта. Ни крика птицы, ни шума прибоя. Я вполне мог находиться за тысячу миль от суши.

Я, конечно, должен был спокойно дождаться, пока рассеется туман. Но человек не может мыслить так рационально, когда его болтает на резиновом плоту, когда он, один в полнейшей тьме, фактически сидит на месте посреди моря. Я снова услышал голос деда: старик рассказывал нам о туманах, которые продолжались неделю, а то и больше. Я включил фонарь и снова пересмотрел свои цифры, вглядываясь в карту. В чем тут дело – прилив, ошибка в навигационных расчетах или же я просто проспал что-то?

Может быть, пока я дремал, плот кружился на одном месте? Но даже комбинация всех трех возможных причин дала бы ошибку не больше, чем в несколько миль, а ведь Лэрг – целый архипелаг и занимает немалую площадь. Единственное решение – рыскать вокруг, пока на пути не попадется суша. Но не просто рыскать. Простая схема поиска, которую я придумал, заключалась в движении по прямоугольнику. Пятнадцать минут по первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток и, наконец, один час на север. В четыре сорок пять я снова завел мотор и некоторое время прислушивался. Затем повернул на юг. К этому времени уже начал просачиваться серый свет утренней зари, и море вокруг меня обрело смутные очертания – беспокойное море, на котором стали появляться барашки.

Ветер свежел. Я теперь чувствовал его у себя на лице. В пять пятнадцать я снова выключил мотор и вслушался. Волны тихо шелестели, и мне показалось, что слева доносится плеск воды, разбивающейся о скалы; сквозь туман мне даже почудилось какое-то движение.

Становилось все светлее, и я продолжал сидеть на месте, минута за минутой, напрягая слух и зрение. От усталости мне мерещились какие-то смутные очертания. Я готов был поклясться, что липкая пелена заколыхалась, а затем уже совершенно явственно справа от меня над взбитой поверхностью моря открылся просвет, окруженный клубами и завитушками тумана. Где-то вскрикнула чайка, но это был отдаленный, какой-то призрачный звук – невозможно было определить, откуда он донесся.

Тогда я продолжил поиск, внимательно вглядываясь в волны тумана, похожие на движущиеся привидения. Ударил порыв ветра, вызвав рябь на поверхности волн. Нисходящий поток воздуха с горы? У меня не было времени на раздумья. Впереди надо мной нависла какая-то темная масса. Туман, завиваясь, стал подниматься, и прямо передо мной показалась влажная черная скала.

Я резко свернул в сторону и сразу же почувствовал откат прибоя, одновременно увидев, как волны, лениво вздымаясь, ударяются в почти вертикальную стену и исчезают в белых движущихся клочьях тумана. Это был Лэрг, или Флэдди, или одна из мелких островных гряд – а может быть, какой-нибудь из выдвинутых на запад внешних рифов Вэлли. Сейчас это не имело значения. Я подошел к берегу, достиг своей цели.

Я отпраздновал это событие, сделав глоток-другой из фляги и съев немного шоколада, и направил плот на юго-запад, стараясь не терять из виду утес.

Что это не была одна из мелких островных гряд, примыкающих к Лэргу, выяснилось сразу же. Эта темная масса не исчезала слишком долго. А затем неожиданно пропала, словно проглоченная туманом. Я повернул влево и лег на прежний курс. Ветер дул мне в лицо, в спину, со всех сторон. Море было очень бурным. Вдруг я увидел, как прямо по курсу волны разбиваются о вершину скалы. Я резко повернул вправо. Снова скала. Снова направо, и опять скалы, совсем близко к левому борту.

Взглянув на компас, я тут же определил, что нахожусь в заливе, так как сейчас я шел на северо-запад, а скалы были слева. Скалы снова превратились в обрывистые утесы. Еще четыре минуты на северо-запад, а затем поворот на запад, чтобы утесы не скрылись из поля зрения. Теперь я знал, где нахожусь. Маршрут, которым я следовал, вел к заливу Стрэт на северной стороне острова Лэрг.

Уверенности ради я посмотрел на топографическую карту острова. Да, здесь мог быть только залив. Подтверждение пришло почти немедленно, когда, сделав поворот влево почти на девяносто градусов, я обогнул мыс, которым кончался на севере хребет Эрд-Муллайчин. Теперь я лег на юго-западный курс: волны стали крутыми, они мощно бились о скалы. Я обогнул утесы, едва не попав в полосу обратного прибоя; а через десять минут волнение стало еще более яростным.

Я оказался на пути прилива, который, поглощая все звуки, отражался от поверхности скал. Впереди вдруг показался островок с белыми пятнами птичьего помета, и я обогнул его. Откуда-то из невидимых высот ветер устремлялся вниз, словно через воронку. Он был достаточно сильный, чтобы пригладить море. А затем нисходящий поток внезапно сменился восходящим, весь туман унесло на вершины, и на мгновение передо мной предстал потрясающий вид – я оказался между двумя огромными, почти вертикальными грядами скал, словно в каньоне.

Они поднимались с обеих сторон на огромную высоту и терялись там в облаках пара – темные вулканические массы габбро, высокие, точно врата ада, устремленные в бесконечность. «Обрывы скал несокрушимых». Не так ли Мильтон описал это? Но прежде чем я смог припомнить точные слова, я уже пролетел это ущелье, выплюнутый набегавшим сзади приливом, и Эйлеанн-нан-Шоай уже исчез, поглощенный сомкнувшимся туманом.

Я отметил пещеру («джио») на карте, угадав ее положение по рассказам деда, который как-то раз случайно наткнулся на нее и в результате время от времени приносил домой омаров даже тогда, когда в Шелтер-Бэй волны были такие, что никто не отваживался выйти в море. «Я, видите ли, никому не рассказал о ней. Жуткое дело – в такой маленькой общине, как наша. – И он подмигнул нам из-под кустистых бровей. – Так вот это и был мой секрет, и я рассказываю его вам сейчас, чтобы он не умер вместе со мной. Может быть, когда-нибудь придет день, когда вам не помешает знание об этой «джио».

Для меня этот день наступил сейчас. Я приблизился к утесам, сбавив обороты мотора, но не заглушив его, чтобы можно было резко повернуть в случае необходимости. К югу от Эйлеанн-нан-Шоай, говорил дед, примерно на таком же расстоянии, как от дома старосты до старого кладбища. Судя по карте, это составляло чуть больше шестисот ярдов. Мне нужна средняя из трех пещер – остальные две, по словам деда, забиты камнями, и входить в них очень опасно.

Сначала я увидел первую из этих зияющих дыр, черный провал, куда беспорядочно и мощно плюхались волны. Это была огромная пещера, похожая на раскрытый в зевке рот. Две другие были поменьше и располагались рядом, словно две штольни, пробитые в основании утесов.

«Джиона-Клэйджанн» – так называл ее старик. «И если смотреть со стороны воды, то выглядит она просто жутко, с огромной плитой, нависающей над входом». Я словно слышал его слова: огромная плита действительно торчала, словно козырек, в основании утеса, а под ней зияла черная дыра, столь же гостеприимная, как крысиный лаз; море врывалось в ее разверстую пасть. На мгновение я замер в нерешительности, памятуя о мрачных шутках старого черта. Но место было не слишком подходящее, чтобы просто болтаться здесь, когда ветер свистит вовсю, срываясь с утесов, а приливная волна набегает на подножия окутанных туманом скал.

Я взял фонарь, снизил обороты до предела и направил плот прямо в отверстие пещеры. Какая-то чайка с криком шарахнулась от меня и метнулась вверх, выделяясь на фоне горы, как влекомый ветром клочок бумаги. Сквозь разрывы в тумане, создаваемые восходящими потоками воздуха, были видны нескончаемые нагромождения высоких скал. На миг у меня даже возникло впечатление, что вся эта огромная масса валится на меня; но затем нависающая над входом плита заслонила все, передо мной открылась сырая пасть самой пещеры, серые, угрюмые горные породы, уходящие в сплошную черноту, возвращающие рев мотора многократным эхом.

Дыра оказалась больше, чем я поначалу себе представлял, – больше пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Здесь набегавшие с запада валы разбивались о шхеры Шоай-Сгэар, которые тянулись к югу от острова Эйлеанн-нан-Шоай, и создавали лишь незначительное волнение. Позади меня эта «джио» имела форму туннеля, пробитого в нагромождении породы, а место входа отмечалось серым проблеском дневного света.

Я освещал себе путь фонарем, каждую минуту ожидая увидеть очертания рыбацкой лодки. Я был совершенно уверен, что Ян опередил меня, и на его месте я бы, конечно, направился именно в эту «джио», а не в Шелтер-Бэй. Поверхность воды теперь была спокойной и черной, а потолок постепенно сужался. Увидев впереди какую-то скалу, я выключил мотор. Потолок здесь был выше, стены расступились. Я оказался в обширной пещере. Впереди не было видно ни проблеска дневного света, никаких признаков того, что там есть выход. Нос лодки ткнулся в скалу, я протянул руку, ухватился пальцами за мокрую шероховатую поверхность и стал продвигаться вперед, подтягивая за собой плотик.

При западном ветре, когда волны свободно перекатываются через риф Шоай-Сгэар, это место, скорее всего, превращается в смертельно опасную ловушку. Скала, или, вернее, огромная глыба, вокруг которой я сейчас пробирался, отвалилась с потолка пещеры, который был так высок, что я едва мог высветить его лучом своего фонаря. Я попробовал глубину веслом: все еще было глубоко. Обогнув скалу, я продолжал осторожно грести. Стены снова сомкнулись, потолок опустился. А затем плот уткнулся в довольно крутую стену, сложенную сплошь валунами. Здесь, в темной утробе габбровых скал, не заметив ни малейших признаков пребывания Яна, я высадился на берег.

В напряжении последнего часа я забыл о том, до какой степени продрог и окоченел. Когда я попытался выбраться из плота, то обнаружил, что не могу двигаться. Я выпил немного виски и стал растирать себе руки и ноги. Эта задержка дала мне возможность оглядеться, меня все больше поражала странность и какая-то жуткая сверхъестественность этого места. Казалось, волны шумят все громче и громче, а с потолка пещеры беспрерывно капает вода. Все вокруг отсырело, осклизло, пропиталось морской солью, а надо мной один только Бог знает сколько футов породы давит на эту «джио».

Как только я убедился, что ноги могут держать меня, я переступил через борт и встал на дно. Глубина была по колено. Вода зверски холодная. Выбравшись на берег, я привязал носовой линь к каменной глыбе и стал пробираться наверх, в глубь пещеры, освещая себе дорогу фонарем и страстно желая найти выход из этого подземного мира. Прошло ведь больше тридцати лет с тех пор, как здесь побывал мой дед, а за это время могло случиться всякое – обвал, например.

Проход стал незаметно подниматься под углом около двадцати градусов, а стены сближаться, пока я не подошел к месту, где потолок, казалось, был расколот широкой щелью сброса. Здесь я обнаружил расщелину шириной около шести футов. Обломки породы стали здесь мельче, а склон круче. Мне показалось, что я пересек какой-то водораздел. Под ногами хлюпала грязь; потом я соскользнул вниз, в другую пещеру, дно которой усыпали округлые валуны, такие же, как и в первой.

Мне понадобилось немного времени, чтобы найти продолжение сброса, но вид его изменился. Здесь его поверхность образовала широкий уступ с остатками плетеных ловушек для ловли омаров, разбросанных посреди россыпи сгнивших перьев. Ниже уступа, на полу пещеры я обнаружил кусок проржавевшей цепи с осыпающимися чешуйками окалины, полузасыпанный рыбьими скелетами. Здесь, судя по всему, и находилось тайное убежище старика: здесь лежала вся его снасть – вся, кроме лодки, которую он сам и построил, ее он оставил здесь, когда ему пришлось уехать с острова вместе с остальными его обитателями. А затем, обследовав с помощью фонаря самые дальние уголки пещеры, я обнаружил кучку почерневших костей и следы давно погасшего костра. Здесь же я нашел и остатки лодки. Хотя вся обшивка давно исчезла, форштевень и часть киля все еще были узнаваемы среди россыпи обгоревших костей.

В тот момент я чувствовал себя слишком усталым, был слишком озабочен поиском выхода из «джио», чтобы задуматься над напрасным уничтожением лодки, и только смутно размышлял над тем, кто же разводил здесь костер. А вскарабкавшись по последнему крутому склону, я увидел высоко над собой проблеск солнечного света. Здесь склон поднимался почти вертикально, но в стены провала, ведущего в пещеру, были вставлены каменные плиты, образовавшие примитивную лестницу. Возможно, это было делом рук давно умершего поколения островитян.

Наверху ущелье было сырым и темным, его почти не было видно снаружи из-за пышной травы: в трещинах разросся папоротник. Мимо меня, шурша крыльями, пролетела какая-то птичка, кажется крапивник. Затем я вышел на крутой, поросший травой склон, весь залитый солнечным светом, а ниже меня расстилался сплошной туман. Он лежал, словно молочно-белое море, заползал на склоны хребта Стрэт-Мьюрэйн, клубился вдоль цепи торчащих утесов к северу от Тарсавала, а надо всем этим царила синева неба – холодная прозрачная синева без единого облачка. Солнце приятно грело, и воздух был насыщен ароматом трав. На склонах Криг-Дубха, медленно перемещаясь, паслись несколько овец, а позади меня белые полосы пара поднимались и падали завитками, образуя причудливой формы массы над краем обрыва, где непрерывно кружили птицы. Они раскидывали крылья и парили на восходящих потоках воздуха.

Некоторое время я стоял там, всей грудью вдыхая свежий весенний воздух, любуясь великолепной панорамой, стряхивая накопившееся напряжение и усталость. Я благодарил Бога за то, что дед не солгал и выход из пещеры остался цел. Я подумал, что Ян, скорее всего, причалил в Шелтер-Бэй, а поскольку я боялся, что в любой момент туман может подняться выше, то снял куртку и направился прямо на восток. Я перевалил через вершину Стрэт-Мьюрэйн, огибая черные пятна торфяников, и взобрался на хребет Друйм-Ридж, где среди моря тумана островками проступали согретые солнцем холмы; единственным звуком здесь было нескончаемое причитание птиц.

С высоты Друйм-Риджа я стал смотреть вниз на залив Шелтер-Бэй, похожий сверху на след огромного конского копыта. Как раз подо мной виднелась дорога, построенная военными, – извиваясь, она уходила вниз и терялась в тумане. Слева от меня, в стороне Тарсавала, поднимался пик Криг-Дубх с похожей на коробку от пилюль военной наблюдательной башней; дальше темнели каменные осыпи, а еще дальше длинный хребет Мэйлсгэар исчезал в молочно-белой пустоте. Справа от меня ответвление военного шоссе убегало в сторону мыса Кивы, остроконечные пики которого пронзали туман, словно острые зубья гребня. Необыкновенный, почти сверхъестественной красоты пейзаж. Временами порывы ветерка доносили до меня шум прибоя, набегавшего на песчаный берег, и еще какие-то звуки. Я подумал, что это шум двигателя. Но звук тут же исчез, так что я не мог быть уверен до конца.

Тогда я поспешил дальше, вниз по дороге, уходившей в туман. Сначала он был полупрозрачным, но по мере того, как я спускался, он все больше густел, пока не превратился в рыхлую пелену, пропитанную влагой. Не видя дороги, которой я мог придерживаться, спускаться было бы просто опасно, так как туман в ложбинах среди отрогов хребта был очень плотен, видимость уменьшалась до нескольких ярдов. Когда дорога подошла к берегу, туман чуть рассеялся, и я различил разбивающиеся о берег волны, а за ними очертания первого разрушенного барака – все казалось смутным и размытым из-за влажности воздуха. Затем я услышал чей-то голос и замер на месте. Голос послышался снова, бесплотный, страшный, какой-то призрачный. Ему ответили другие голоса, но слова нельзя было разобрать.

Я стоял прислушиваясь, напрягая все свои чувства и стараясь пронзить лучом пелену тумана. Все тихо, только грохот прибоя и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не смог его разглядеть. Впереди показался смутный контур моста. И снова послышались голоса. Они звучали спокойно и как-то звонко. Когда ветер налетел сверху, туман начал завиваться. Я мельком увидел развалины старого мола и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ней виднелись две фигуры – двое мужчин разговаривали на незнакомом мне языке, а за полосой прибоя я разглядел темный контур корабля. Судя по виду, это был траулер. Еще две фигуры присоединились к тем, что стояли около лодки. В этот момент туман опустился снова, и со мной остались только звуки их голосов. Тогда я пошел обратно, так как замерз, устал и не испытывал никакого желания встречаться с экипажем иностранного траулера. Возможно, это мародеры, и если Ян высадился в Шелтер-Бэй, то уж, наверное, затаился от них в какой-нибудь лощине или в развалинах старой деревни. Устало брел я по крутой горной дороге, снова взбираясь на Друйм-Ридж к солнечному свету; мне больше ничего не оставалось делать, как вернуться в недра «джио» и вытащить из лодки мое барахло. Во рту у меня пересохло, и я напился из ручейка, сбегавшего из торфяного болотца на склоне Стрэт-Мьюрэйн.

А потом я снова оказался на склонах Эрд-Муллайчина и шел все выше, охваченный изумлением и восторгом, а мой ум все возвращался к таинственному костру; приближаясь к наросту габбро, отмечавшему вход в подземный мир, образованный сбросом, я почувствовал возрастающее беспокойство. Не мог ли экипаж какого-нибудь потерпевшего крушение траулера заплыть на веслах в «джио» и развести костер из своей лодки – лишь бы согреться, а потом пропадай все пропадом? Но как объяснить обгорелые кости – разве что они убили овцу и зажарили ее. Но сжечь лодку… На Лэрге, да и на всех Гебридах, лодка считалась чем-то священным и неприкосновенным. Никто не мог без разрешения позаимствовать даже весло.

Я достал фонарь и стал спускаться по лестнице из вделанных в стену каменных плит. Вокруг меня снова сомкнулась тьма. От пронизывающего холода меня бросило в озноб. Я пробовал успокоить себя, повторяя, что на меня действует всего лишь необычность места: одинокий, неверный спуск сквозь кромешную тьму и отдаленный гулкий шум моря. Но разве могли люди проникнуть в глубину этой «джио», если им никто не рассказал о ней? Разве могли они знать, что здесь есть лодка – дрова, которые можно сжечь? Весь дрожа, я стал подходить к пещере, где находились остатки лодки, и вдруг остановился, с ужасом осознав, что здесь произошло. Двадцать два дня! А ведь я пробыл в море только одну ночь, одну холодную ночь при слабом ветре. Но теперь я знал, на что это похоже, – знал, что в тех условиях он бы не смог выжить… Через минуту я уже был в пещере, и мой взгляд, то ли испуганный, то ли потрясенный, следовал за лучом фонаря: я уже знал, что найду здесь.

Став на колени, я стал ощупывать кости; коснулся одной и вытащил ее из почерневшей кучи; меня чуть не стошнило от омерзения, когда я понял, что это за кость. Конец ее рассыпался в пыль у меня в руках, остался лишь коленный сустав. Я пошарил еще – и нашел тазовую кость. Бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все они лежали в одном месте, кроме черепа, но и его я нашел – он был засунут подальше под каменную плиту – человеческий череп, не тронутый огнем, все еще с остатками волос.

Я положил его обратно и некоторое время сидел, ощущая полное оцепенение; шока не было, отвращения тоже – теперь я знал правду. Что-то в этом роде и должно было случиться. Сейчас я думал о том, каково было ему пережить все это, как отравлена была вся его жизнь тем, что произошло здесь, как висела над ним, словно дамоклов меч, угроза того, что тайник обнаружат. А затем машинально, почти не думая, я снял с себя куртку и стал укладывать в нее зловещие останки времен прошедшей войны. Там были не только кости, а еще и пуговицы, похожие на проржавевшие монеты, оплавленная бронза военных значков, ручные часы, совсем покореженные, – все добротные мелочи, составлявшие имущество солдата. И среди них мне попался личный медальон – номер, имя были еще различимы: Росс Я.А., прес. (то есть пресвитерианского вероисповедания).

Позади меня в темноте покатилась галька, и я обернулся. Но там не было ничего, лишь волны плескались у входа в большую пещеру – слабый гулкий звук, доносившийся из узкой щели, образованной сбросом. Оставить почерневшие кости в пещере, словно эта история меня не касалась, я никак не мог. Подобрав все подчистую и завернув кости в куртку, я с усилием встал на ноги и, подняв свой узел, направился по трещине сброса к отверстию.

Я уже одолел половину склона, когда луч моего фонаря нашел его. Он стоял около выхода совершенно неподвижно и смотрел на меня. Лицо его было серого цвета – серого, как скала, к которой он прислонился. В луче света от фонаря глаза его сверкали. Я остановился, и мы стояли так некоторое время, глядя друг на друга и не произнося ни слова. Помню, я старался высмотреть, не вооружен ли он, так как если он убил Брэддока, то… Но у него не было никакого оружия – руки его были пусты, и на нем был только старый дождевой плащ. Его била дрожь. Шум волн, врывающихся в «джио», был здесь громче, но, несмотря на это, я слышал, как стучат его зубы.

– С тобой все в порядке? – спросил я.

– Замерз, только и всего. – Он сделал шаг вперед на негнущихся ногах и протянул руку. – Отдай мне это, я сам сделаю свою грязную работу. Спасибо. – Он взял из моих рук узел с костями.

– Кто это был? – спросил я. – Брэддок? – Почему-то я говорил шепотом, что было странно в таком уединении.

– Ну-ка дай мне фонарь.

Но я отступил назад.

– Кто это был? – повторил я.

– Человек по имени Пайпер, если тебе так уж надо это знать.

– Значит, это не Брэддок?

– Брэддок? Нет. А что? – Он рассмеялся или, точнее, издал звук, похожий на смех. – Так ты подумал, будто я убил его? В этом все дело? – Зубы его стучали, хриплый голос звучал невнятно. – Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрг. – Он усмехнулся: – Ты просто дурак, Дональд. Тебе следовало бы лучше знать меня. – А затем сказал уже обычным деловым тоном: – Если не хочешь дать мне фонарь, то хоть посвети.

Я сделал, как он просил, и Ян прошел через узкий коридор, затем спустился по склону в «джио», прижимая к себе узел обеими руками. Наступивший отлив оставил мой плот целиком на суше. Но его лодка касалась берега как раз за кормой плота. В ней были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры, несколько старых плетеных ловушек для омаров, но никакой одежды, даже непромокаемой куртки.

– Есть у тебя что-нибудь выпить? – спросил он, сбросив узел в лодку.

Я дал ему мою флягу. Руки его дрожали, когда он отвинчивал крышку. Он запрокинул голову и выпил все, что оставалось во фляге.

– Сколько времени ты здесь? – спросил я.

– Недолго. – Он допил виски, закрутил крышку и отдал мне пустую флягу. – Спасибо. Именно это мне было нужно.

– Ты все время следил за мной?

– Да. Я как раз шел через трещину сброса, когда увидел свет твоего фонаря. К счастью, он падал тебе на лицо, а то бы… – И опять этот жуткий, невеселый смех. – Когда доходишь до определенного предела… После этого тебе все равно… – Он вошел в воду и быстро перелез через борт. – Глубокая вода… Если бы я смог сделать это вовремя… – Ян дернул шнур мотора, тот сразу же завелся, и его мягкое биение гулом наполнило пещеру. Он переключил регулятор скорости на обратный ход.

Мотор взревел, нос проскрежетал по дну, и вот уже лодка отчалила от берега и, медленно продвигаясь кормой вперед, поплыла вдоль «джио» в сторону манящего светом входа. Ян выплыл наружу и сразу же исчез, а я остался стоять в угрюмом полумраке пещеры, раздумывая, вернется ли он, а если вернется, то что будет после этого. Доверяет ли мне брат? Или он считает, что я, как и весь остальной мир, против него? Мой родной брат – а я не был уверен в нем, не знал, что он станет делать, не знал, что происходит в тайниках его странной, заплутавшей души, – я не был даже уверен, здоров ли он психически или действительно сошел с ума.

А со стен беспрестанно сочилась влага, и внизу мягко плескались невысокие волны.

Снова послышался стук мотора, и нос его лодки вошел в отверстие пещеры под нависшим козырьком. Лодка подошла к берегу, выделяясь черным силуэтом на фоне дневного света, Ян стоял на корме, опустив руку на румпель. Нос со скрипом ткнулся в берег за кормой моего плота, и брат выбрался, держа в руке носовой линь.

– Сколько продлится отлив? – спросил он.

– Еще два часа.

Он кивнул и привязал конец линя к каменной глыбе.

– Ни расписания приливов, ни карт, ничего в ящиках; и жуткий холод. – Он выпрямился и посмотрел на резиновый плот. – Как же ты управился с этой штуковиной? – А затем он подошел ближе и посмотрел мне в лицо. – Ну? – резко спросил он. – Зачем ты приплыл сюда?

– Я знал, что ты направляешься на Лэрг, – ответил я, пятясь.

– Ты знал зачем?

– Нет.

– Но догадался, не правда ли? – Он стоял неподвижно, не сводя с меня глаз.

– Как я мог? – Сейчас я чувствовал тревогу, я был даже слегка испуган, видя это мощное, крепко сбитое тело, эти длинные руки. Стоя против света, так что был виден только силуэт, он напоминал нашего деда – и таилась в нем та же бесшабашная отчаянность, та же безжалостная решительность.

– Я просто знал: здесь что-то есть, и ты должен вернуться сюда. – И я добавил: – Двадцать два дня – это слишком долго…

– Да, слишком долго. – Он как будто успокоился, оглядел пещеру, и я понял, что его мысли вернулись сейчас в прошлое. – Мы плыли тринадцать дней. А затем на рассвете я увидел Тарсавал. Господи! Я подумал, что никогда не видел ничего более прекрасного. Он снова огляделся, поворачивая голову из стороны в сторону, словно смакуя ощущение знакомой обстановки. – Это место словно возвращает меня в то время. Мы пробыли здесь пять дней… Да, думаю, пять.

– Здесь, в этой пещере?

Он кивнул и протянул мне мою куртку, теперь уже пустую.

– Сколько вас было?

– Всего двое – Леру и я. Живых. Еще один умер ночью. Видишь ли, нас выбросило на берег. Точнее, на одну из скал около острова Эйлеанн-нан-Шоай, где-то там. Не было сил стащить его в воду: он был тяжеленный, этот плот. Это сделал прилив, ночью, а когда наступил рассвет, мы оказались как раз под утесами. Этот рассвет… с северо-востока дул легкий бриз. Ледяной холод: даже звезды казались сосульками – они словно таяли по мере того, как светало. А небо было голубое, с перистыми облаками. Мы потихоньку гребли вдоль гряды. И как раз вовремя оказались здесь, потому что потом с севера налетел ветер. Я бы этого никогда не пережил. Мы промерзли насквозь, закоченели, как доски, в нас совсем не осталось тепла – совсем не осталось! Шесть дней ничего не ели, может быть, даже неделю – не помню. К тому времени я уже сбился со счета. – Он отвернулся. – Что заставило тебя приехать? – опять спросил он.

Я пожал плечами. Я и сам этого не знал.

– Ты попал в беду…

Он засмеялся. И опять в этом смехе не было никакого веселья.

– Кажется, вся моя жизнь – сплошная беда. А сейчас я уже слишком стар, чтобы начать сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.

Я пристально смотрел на него, пытаясь понять, сколько в этих словах раскаяния, а сколько гордости и страха перед разоблачением.

– Так уж надо было тебе делать это? – Мне не следовало задавать подобного вопроса, но он вырвался у меня помимо воли, и тогда Ян яростно повернулся ко мне, кипя от гнева:

– Надо? А что бы ты сделал? Умер бы, как Леру, я полагаю? Бедный маленький гомик. Он был католиком… – Ян покачал головой. – Господи, пойми же – остаться в живых или стать мертвым телом. Какое это имеет значение? Лечь и умереть? Но я боец. Всегда был им. Умереть, когда остается шанс… нет, это неправильно. Абсолютно неправильно. Если бы все ложились и умирали всякий раз, когда прижмут обстоятельства, – нет, не таким путем человек завоевал этот мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек, обладающий мужеством, не опутанный условностями. И совесть меня не мучает. И какого черта я должен терзаться? А тут еще лежала лодка – и под рукой готовые дрова для костра. Я буду честен. Я не мог поступить иначе. Жизнь, парень, – она манит… И еще бедняга Леру. Мы всю ночь спорили в этой пещере, а ледяной ветер с воем врывался через щель. Господи боже мой, какой был холод – пока я не разжег костер. – Он замолчал, весь дрожа под тонким дождевиком. – Холоднее, чем прошлая ночь. Холоднее, чем все, что ты сможешь себе представить. Холод стоял, как в самой преисподней. Почему это ад всегда изображают как геенну огненную? Для меня это место бесконечного холода. Такого холода, какой был тогда в этой Богом забытой пещере. – Он шевельнулся и шагнул ко мне. – Наш старик не наврал? Есть выход отсюда?

– Да, – ответил я, – если бы ты только попытался… – Я подумал об овцах, которыми кишит остров. – Разве ты не пробовал?

– Как я мог попробовать? У нас только и оставалось сил, чтобы ползать по этой пещере. Мы были уже мертвы, парень, – оба мы были уже практически мертвы. Ты не поймешь. Когда корабль затонул… Я не собирался спасаться на шлюпках. Ведь я был под конвоем. Ты об этом не знал? Меня везли домой под конвоем. Я видел, как эти поганые полицейские старались первыми попасть в шлюпку. В тот момент они не очень беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. И тут я увидел спасательный плот, висящий на стене рубки, – все словно позабыли о нем. Так что я срезал его, бросил на воду и прыгнул. Еще несколько человек присоединились ко мне прежде, чем корабль затонул. Время было под вечер, и солнце садилось – большой оранжевый шар. А затем эсминец пошел ко дну, совсем неожиданно, котлы взорвались, и на поверхность вырвались большие пузыри. Кроме меня, на плоту оказалось еще семь человек. – Он замолчал, и я ничего не стал ему говорить.

Я не хотел прерывать его. Не было никого, кому можно было довериться, никого, кто мог бы разделить с ним весь ужас происшедшего. Слишком долго все это таилось внутри его. Но Ян снова стал оглядывать пещеру, и у меня возникло ощущение, что он снова ушел от меня, погрузившись в свои воспоминания. А затем сказал внезапно:

– Ты говорил, что выход отсюда сохранился? Ты поднимался по нему до самого верха?

– Да.

– Ну что ж, давай выберемся отсюда. Наверх, на свежий воздух. – Он направился к щели разлома, затем остановился. – Как там, наверху? Вероятно, туман?

– Нет, этот склон выше тумана. Солнце сияет вовсю.

– Солнце? – Он пристально, недоверчиво вглядывался в меня. – Солнце. Да, я бы хотел посмотреть на солнце… еще немного. – Не могу передать тон, каким он произнес это, но в нем была печаль, он был полон смертельной печали. И тогда у меня появилось ощущение, что Ян пришел к концу пути. Я чувствовал эту его обреченность, следуя за ним вверх по склону и затем по щели разлома. – Дай мне фонарь на минуту. – Он протянул руку, и я позволил ему взять фонарь.

С минуту брат стоял там совершенно неподвижно, скользя лучом по стенкам этой глухой щели, в последний раз внимательно осматривая это место.

– Спасибо, – сказал он. – Знаешь, я не мог бы уйти отсюда с мыслью, что кто-нибудь найдет это. Это не имело бы значения – особого значения, не возьми я чужое имя. Но так как я взял имя Брэддока… Они бы подумали, что я убил этого беднягу. Тогда как на самом деле я спас ему жизнь. Вытащил его из воды. Он сломал себе правую руку в нескольких местах. Мне удалось наложить лубок. Крепкий был парень. Продержался дольше, чем большинство остальных, несмотря на потерю крови. Знаешь, Дональд, я не вспоминал об этом. Но когда он умирал, в ту последнюю ночь, я баюкал его, как ребенка, и пытался согреть. Хотя Бог видит, что во мне к тому времени осталось не так уж много тепла. Оставались еще двое – те от холода были уже в коме, и молодой Брэддок. Он шептал мне на ухо, расходуя последние силы: «Ты примерно моего сложения, Ян…» И в то же время он рылся здоровой рукой в карманах. Он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи, снял с шеи свой личный медальон и одновременно шепотом рассказывал историю своей жизни, все, что мне следовало знать. – Луч фонаря застыл на стене прохода, и спустя минуту Ян сказал: – Когда человек делает для тебя такое – это дает тебе возможность начать все сначала. А как мужественно он сам держался, ни разу не застонал – не то что некоторые другие, а ведь ни у кого из них не было и царапины. Черт побери! Нельзя просто все взять и забыть. Во всяком случае, такое не забывают. – Затем Ян внезапно повернулся ко мне: – Вот. Возьми фонарь. Шагай вперед. Давай выберемся на дневной свет. – Но вместо того чтобы отодвинуться в сторону, он протянул руки и схватил меня за плечи. – Это-то ты хоть понимаешь? Понимаешь? – Но затем он выпустил меня и отступил назад. – Не важно, не имеет значения. Теперь с этим покончено. – И он легонько, почти нежно подтолкнул меня в сторону выхода из пещеры. – Посидим на солнышке, послушаем, как поют птицы. Не думай о прошлом. Просто вспомни о старике и о том, что тут было до того, как он умер. Остров ведь не изменился, верно? Он все еще выглядит так, как его нам описывал дед?

– Да, – подтвердил я. – Выглядит он просто прекрасно.

И я полез наверх через щель, продолжение разлома, затем поднялся по вставленным в стенку плитам и через последнюю расщелину выбрался на солнечный свет. Туман стал прозрачнее, он больше не казался серым морем, раскинувшимся под ногами, а скорее напоминал дым большого лесного пожара. Он струился длинными полосами, завивался у подножия склонов. Тянул свои пальцы к выходам горных пород, превращая весь лежащий под нами мир в ослепительно-белое покрывало. С минуту Ян стоял совершенно неподвижно, впитывая все это в себя, наслаждаясь красотой пейзажа, как и я незадолго до того. Но его глаза все время что-то искали, обшаривая склоны холмов, побережье, где разрывы в тумане приоткрывали грудь Атлантического океана, мягко вздымающуюся в своем извечном дыхании. Солнечный свет подчеркивал серый оттенок его лица, морщины, прочерченные усталостью. Он выглядел гораздо старше своих лет: его черные волосы тронула седина, плечи ссутулились. И, словно почувствовав мой пристальный взгляд, он медленно выпрямился.

– Давай пройдемся, – грубовато предложил он, – небольшая разминка не повредит нам. – И он направился в сторону вершины хребта Стрэт-Мьюрэйн, не оглянувшись, чтобы удостовериться, иду ли я за ним. Он не разговаривал, просто шел впереди, словно не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине Друйм-Ридж он постоял, глядя вниз в сторону залива Шелтер-Бэй, где все еще клубился плотный туман. А когда я подошел к нему, он отвернулся и пошел наверх, в сторону наблюдательного поста. Он шел быстро, наклонив вперед голову, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг-Дубха. Там он растянулся на траве, выбрав южный склон, откуда, если туман разойдется, он мог разглядеть Шелтер-Бэй.

– У тебя не найдется сигареты? – спросил он.

Я протянул ему сигарету, и он закурил. Руки его почти перестали дрожать. Некоторое время он курил молча, глубоко затягиваясь, повернув лицо к солнцу, чтобы чувствовать его тепло, и закрыв глаза.

– Как ты думаешь, они догадаются, куда я направился в этой лодке? – неожиданно спросил он.

– Не знаю, – ответил я. – Вероятно.

Он кивнул:

– Ну что ж, если так, то они вышлют вертолет, едва рассеется туман. Или приплывут на корабле? – Я не ответил, и он продолжал: – Это не имеет значения. Отсюда можно увидеть, как они подойдут.

– А потом? – спросил я.

– Потом… – Ян оставил будущее неопределенным. Он вдруг увидел двух овец, которые внезапно откуда-то появились. Овцы были маленькие и ловко карабкались по скалам. У них были косматая шерсть и длинные изогнутые рога. – Это было бы здорово, – сказал он, снова откинувшись на спину и закрыв глаза, – если бы человек мог превратиться в другое существо – в овцу, например, а еще лучше в птицу. – Вздрогнув от его голоса, овцы побежали с невероятной скоростью; ловко, уверенно перепрыгивая с уступа на уступ, они спустились к скальному выходу и скоро исчезли из виду.

– Тебе не о чем беспокоиться – теперь, – сказал я.

– Не о чем? – Он приподнялся, опираясь на локоть, и пристально посмотрел на меня. – Ты думаешь, что я должен вернуться, да? Сказать им, что я никакой не Брэддок, а сержант Росс, который дезертировал в Северной Африке? Господи! Пройти через все это. – Он улыбнулся печальной усталой улыбкой, которая не затронула глаз. – Забавно, не правда ли, как в жизни повторяется одно и то же? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг… Интересно, жив ли еще этот маленький сукин сын Мур? Десять к одному, что еще жив и готов подтвердить под присягой, что отдал мне единственно возможный тогда приказ. Вероятно, теперь он даже верит в это. Нет, – нахмурился Ян. – Я не собираюсь возвращаться, чтобы пережить все это.

Теперь он молчал, лежа на траве и покуривая сигарету. Он курил ее медленно, и лицо его было спокойным, мышцы расслабились. Я подумал: какая странная вещь человеческий ум – то он совершенно пуст, то может вспомнить мельчайшие детали. Солнце, озаряющее сверху похожий на след конского копыта изгиб Шелтер-Бэй, растворяло туман. Весь мир, раскинувшийся под нами, ослепительно сиял. А высоко над головой, в сверкающей синеве парил орел – черное пятнышко, движущееся медленными кругами.

– Ну ладно… – Он зашевелился и сел. – Я сейчас оставлю тебя. – Он посмотрел вокруг, медленно поворачивая голову, любуясь панорамой гор. – Господи! Такая красота! – Он произнес это тихо, для себя. Затем быстрым решительным движением он встал на ноги. Я тоже начал было подниматься, но он придержал меня, положив мне руку на плечо. – Нет, ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не прибудут, и тогда ты скажешь им… скажешь им, черт возьми, что захочешь. – Он швырнул на землю окурок и раздавил его ногой. – Тебе больше не нужно заботиться обо мне.

– Куда ты собрался? – спросил я.

Но он не ответил. Он внимательно всматривался в залив, где туман почти рассеялся, оставив только белые полосы, между которыми мелькало море.

– Что это там? Мне показалось, будто я вижу какой-то корабль.

– Я думаю, это траулер, – ответил я.

– А ты уверен, что это не…

– Нет, – ответил я. – Это иностранный траулер. – И я рассказал ему, как я спускался к заливу и слышал, как команда говорит на незнакомом мне языке.

Некоторое время он стоял неподвижно, глядя на залив. Ветер сносил лоскуты тумана, и в какой-то момент я увидел сквозь разрыв между ними стоящий на якоре корабль и рядом с ним шлюпку.

– Да. Чужой, судя по его виду.

Еще один разрыв, и картина стала более четкой. Я мог видеть людей на палубах и массу радарного оборудования на верхних надстройках. А затем я почувствовал, как его рука сжала мне плечо.

– Дональд, мой милый Дональд, – сказал он, и его тон перенес меня в прошлое. – Спасибо тебе за то, что приплыл сюда, – за всю твою помощь. Будет что взять с собой. Знаешь, лучше было остаться Яном Россом и иметь брата вроде тебя, чем сделаться Джорджем Брэддоком и быть для всех чужим. – И, похлопав меня напоследок по плечу, он быстро пошел вниз с хребта Друйм-Ридж.

Я смотрел ему вслед, пока он не исчез где-то внизу, и не пытался догнать его, потому что в этом не было смысла. Чуть позже он снова оказался в поле моего зрения, когда пересекал вершину холма Стрэт-Мьюрэйн. Затем он двинулся вдоль склонов Эрд-Муллайчина, добрался до скального выхода, где мы с ним сидели. Там он постоял с минуту – маленькая далекая неподвижная фигурка. А затем он исчез, а я продолжал сидеть, представляя себе, как он спускается по щели подземного разлома обратно в «джио», к ожидающей его рыбацкой лодке. Меня окружали яркий солнечный свет, теплый аромат трав, далекие крики птиц, и этот орел все еще парил под синим куполом неба. Весь мир вокруг меня был наполнен дыханием жизни, а я просто сидел, от всего сердца желая сделать хоть что-нибудь и зная в глубине души, что ничего сделать не могу.

Я смотрел, как рассеивается туман, как на траулере поднимают шлюпку и закрепляют ее на шлюпбалках. Потом он поднял якорь и направился к выходу из залива. На нем был красный флаг, трепетавший на ветерке, дувшем навстречу, и мне показалось, что я различаю на полотнище серп и молот. Он обогнул Сгэар-Мхор, повернул на запад и исчез за массивом Кивы. А позже, вероятно через час, прилетел вертолет и сел на плоский дерн недалеко от дома старосты. Из него вывалились люди в хаки, рассыпались цепью и двинулись в сторону лагеря. Тогда я встал и пошел им навстречу, печально и медленно, так как мне нечего было им сказать – только что мой брат погиб.

Через два дня нашли рыбацкую лодку. Какой-то траулер обнаружил ее, пустую и брошенную, милях в восьми к северо-востоку от Лэрга. Ни у кого не возникло сомнений относительно того, что произошло. И в отчетах об этом происшествии не было никаких упоминаний о моем брате. Речь шла о майоре Брэддоке, который погиб в море, и я думаю, что мой рассказ о том, что действительно произошло с ним в Северной Африке, послужил причиной такой откровенности всех причастных к расследованию офицеров, вплоть до командующего королевской артиллерией. А сейчас на Лэрге опять март, зима закончилась, вернулись птицы, и моя одинокая жизнь на острове подходит к концу. Завтра прибывает лодка, чтобы отвезти меня обратно в Роудил.

Я кончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день выхожу рисовать – в основном на Киву. И, сидя там в совершенном одиночестве – а вокруг сияет солнце, воздух пахнет весной, птицы начинают вить гнезда: все как в тот последний день, когда мы с братом поднялись на Криг-Дубх, – я размышляю. О моем брате, о том, какой это был беспокойный, энергичный человек, и о том траулере там, в заливе. Действительно ли он настолько стар, чтобы не начать жизнь сначала – в чужой стране, среди других людей?