24 октября – 28 февраля

Пресса немедленно отреагировала на новость о катастрофе. Первые разрозненные сообщения стали поступать уже через несколько часов после крушения нашего десантного судна. Радио и телевидение сразу же включили их в выпуски последних известий, а в течение дня эта история переместилась из раздела «В последнюю минуту» на переднюю полосу. У основных органов прессы имелось в распоряжении полсуток на раскрутку этой истории, а поскольку в ней фигурировали Гебридские острова, корабли, море и погода, журналисты знали, какое впечатление она произведет на публику. Весь день в пресс-центрах всех родов войск и в метеорологическом бюро в Кингсвее непрерывно звонили телефоны. Адмиралтейство и военно-воздушные силы охотно делились полученной информацией, чего нельзя было сказать об армии. Тут сдерживающим фактором служило то, что командующий базой посадил под арест своего первого помощника. Пытаясь скрыть это обстоятельство от прессы, командование наложило запрет на любые комментарии, закрыло линию связи с Нортоном для всех, кроме официальных лиц, и в своих пресс-релизах ограничилось сухим изложением фактов. В результате пресса насторожилась.

Одному предприимчивому репортеру местной сторновейской газеты удалось выйти на Фэллоуза. Репортаж о полете на Лэрг и смерти Майка Фергюсона был перепечатан одной популярной ежедневной газетой. Затем представитель агентства Рейтер, прилетевший в это утро из Глазго, попал в Нортон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и присутствовать при отплытии буксира с причала в Левербурге. Его сообщение было передано по телетайпу агентства Рейтер в редакции всех газет.

К вечеру подлинный масштаб катастрофы стал уже известен, все британские ежедневные газеты освещали эту историю, а на север устремились репортеры и фотографы. Столько людей поехали вечерним поездом в Глазго, что руководство Британской европейской авиатранспортной корпорации, отменившее утренний рейс в Сторновей, пожалело об этом. Самолет все-таки отправился: полет был тяжелый, но к полудню журналисты уже наводнили Нортон и Левербург. Фотографы, прилетевшие на специальных чартерных рейсах, с утра дежурили в Сторновее, чтобы не упустить возможности поснимать виды острова Лэрг. Фэллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что часть экипажа десантного корабля уцелела, придал особый драматизм истории крушения, и большинство британцев ко времени завтрака уже могли прочесть на первой полосе газет рассказ о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, которые погибли, пытаясь спасти людей, оказавшихся на скале под ураганным ветром Северной Атлантики. И словно специально, чтобы придать драме большую остроту, появилось предположение, будто военные что-то скрывают. Редакторы немедленно дали репортерам задание докопаться до правды.

И вот два репортера, ища, где бы выпить, очутились в отеле у Роудила. Там они встретили Марджери и вцепились в нее. Она была в весьма взвинченном состоянии и говорила более чем охотно. Если бы Стэндинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона.

Но Стэндинг был мертв, и поскольку девушка боялась за своего отца, то возложила вину за случившееся на майора Брэддока: нападая на него, Марджери открыла журналистам, что он был посажен под арест за приказ капитану десантного судна пристать к берегу. Для этих двух репортеров девушка оказалась золотым дном.

Другие журналисты, осадив нортонский штаб и не получив ни крупицы информации от военных, которым дано было указание не вступать ни в какие контакты с прессой, переключились на метеобюро. Здесь им повезло больше. Клиф сам по себе был интересной фигурой, и ничто не могло помешать маленькому валлийцу выложить все начистоту. И он рассказал всю историю, шаг за шагом, с точки зрения метеоролога. Один корреспондент, записавший интервью на магнитофон, приводит его подлинные высказывания дословно: «Я говорю вам, что этот человек, должно быть, просто спятил, приказав десантному кораблю причалить к берегу в такую ночь. Да, конечно, ветер тогда дул с севера, и они находились под прикрытием в бухте Шелтер-Бэй. Но, сев на мель у берега, судно, понимаете ли, оказалось во власти стихий, когда ветер стал южным…»

Они насобирали еще много чего в том же роде, и все это по телефону и телеграфу посылалось в Лондон в редакции газет, нетерпеливо ожидавшие новостей. А к следующему утру публика была убеждена, что единственным человеком, ответственным за эти ужасные человеческие жертвы, является майор Брэддок. Прямо об этом не говорилось, но подразумевалось; и это происходило в тот момент, когда у брата не было никакой возможности оправдаться, когда он все еще находился на Лэрге, руководя операцией по спасению.

Как только стало известно, что пережившие кораблекрушение благополучно спасены, волнение чуть улеглось, но жадные до новостей репортеры, ища поживы, стали копаться в отношениях, сложившихся между Брэддоком и командующим базой. Что произошло в кабинете Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он посадил Брэддока под арест? У Клифа взяли интервью и на радио, и на телевидении. Не обошли вниманием и Марджери, Лору Стэндинг и Фэллоуза. Данных становилось все больше, накопленный материал спешно переправлялся в Лондон в то самое время, как буксир на обратном пути боролся с разбушевавшимся напоследок ураганом.

Мы прибыли в Левербург днем, как раз после половины пятого. Дважды мы останавливались и ложились в дрейф, чтобы врач мог выполнить кое-какие неотложные операции. Большую же часть времени нам удавалось делать немногим больше 7 узлов. Внутренних помещений буксира хватило только для размещения тяжелораненых, всех же остальных, полузамерзших и голодных, пришлось оставить на открытой палубе. Делай мы больше 7 узлов при таком волнении – и буксир бы зачерпнул воду. В результате наш переход занял почти четырнадцать часов, и все это время люди находились на ветру, под фонтанами брызг. Ночью один скончался, а к моменту прибытия у нескольких обнаружились симптомы пневмонии.

Когда мы встали бортом к причалу, тот оказался плотно забит людьми, которые, судя по их одежде, приехали на Гебриды издалека. Военные, прибывшие на грузовиках, чтобы отвезти уцелевших в Нортон, попытались сдержать толпу, но едва буксир коснулся причала, как репортеры ринулись на борт. Им нужен был только один человек.

– Где Брэддок? Кто здесь майор Брэддок? Где он – в капитанской каюте?

В это время Ян спал, расположившись на шпигатах у левого борта.

– Не думаю, что он захочет с вами разговаривать, – отвечал я. – Он очень устал.

– Ну и что с того: он – сенсация! – Один из них назвал мне газету, которую он представляет, и сунул в руку банкнот: – Вот вам пятерка. Просто покажите его мне, вот и все. – А когда я послал его к черту, он стал предлагать десятку.

Разумеется, в конце концов они его отыскали. Они приперли его к стене, загнали в угол, затравили, словно свора охотничьих псов. Он стоял один перед всеми с усталым, измученным лицом. Голос его был хриплым: сколько времени приходилось ему пересиливать рев ветра. Они окружили его со всех сторон, раскрыли свои блокноты, стали сыпать вопросами. А он отвечал одно:

– Никаких комментариев.

Он не понял, что это была его единственная возможность оправдаться и что другой ему больше никогда не представится. Он строго придерживался предписаний, надеясь, что начальство его выручит. В его пользу говорил и тот факт, что без его усилий уцелевших после катастрофы никогда не удалось бы снять со скал Сгэар-Мхора живыми. Брат не знал тогда, что высокое начальство готовилось бросить его волкам на растерзание, что ему предназначена была роль козла отпущения. Да и как он мог знать? В течение последних полутора суток он работал на износ, посвящая себя лишь одному – спасению со скал этих людей. Он не понимал, как это репортеры не могут представить себе подлинных обстоятельств. Он устал смертельно и в тот момент не мог осознать подлинных масштабов дела.

– Никаких комментариев! Заявление будет сделано в должное время. – Даже если бы он захотел говорить, ему не позволила бы армейская дисциплина. Да, он вел себя совершенно корректно, но заклеймил себя перед лицом самого жестокого и слепого из всех судей – публики.

Я увидел, как сразу ожесточились лица репортеров. Разочарование и досада перешли в гнев. Один из журналистов, захлопнув свой блокнот, заговорил словно бы от имени остальных:

– Ладно, майор, пусть будет по-вашему. Но не вините нас, если общественность по достоинству оценит ваш приказ об эвакуации.

Захлопнулись и остальные блокноты. Их круг распался, и Ян остался один. У него было напряженное и озадаченное лицо; а репортеры внезапно бросили его и кинулись к уцелевшим, желая услышать какие-нибудь личные, по-человечески интересные свидетельства очевидцев. Недостатка в таковых не было. Как команда боролась, чтобы снять с мели десантный корабль; с какими трудами судно выводили из залива Шелтер-Бэй мимо скал Сгэар-Мхора под ударами урагана; как отказали все двигатели. Какой предельный хаос наступил, когда корабль ударился о бастионы Сгэар-Мхора и надстройка сплющилась гармошкой; как приподнявшаяся кормовая часть корабля на короткое время стала чем-то вроде трамплина, дав возможность тем, кто еще оставался в живых, вскарабкаться на скалы; отчаяние той жуткой ночи и начало нового шторма, когда огромные волны снова стали обрушиваться на уцелевших людей.

Да, рассказано действительно было много такого, что вызывало чисто человеческий интерес и сочувствие. В частности, журналистам стала ясна роль Филда. Они узнали от сержанта Уэзэрби историю его подъема по отвесным скалам Сгэар-Мхора и тотчас окружили его.

– Скажите-ка, мистер Филд, как это вам удалось? Что вы при этом испытывали? Вам было страшно? – Он попытался рассказать им, как Брэддок переплыл пролив между мысом Кивы и Сгэар-Мхором, но теперь им это было неинтересно. Лондонские журналисты, восстанавливая биографию офицеров, участвовавших в операции, взяли интервью у жены Филда и знали, кто он такой.

– Пожалуйста, расскажите о своих ощущениях… Как чувствует себя человек, поднимаясь по такой отвесной скале? Похоже это на ваши восхождения в Гималаях? – Щелкали фотоаппараты, гудели телевизионные камеры.

И все это время капитан Флинт с группой матросов пытались вынести раненых с корабля в ожидающие санитарные машины.

– Убирайтесь к чертям отсюда, поганые пиявки! – Он был кокни, но юмор оставил его. Его по существу добрую душу возмущало зрелище этих жадных собирателей новостей, которые налетели, словно стервятники, на раненых, истощенных и измученных людей и, отталкивая друг друга, старались ухватить себе кусок чьей-нибудь истории. Я видел, как он вырвал у кого-то фотоаппарат и выбросил его за борт. Репортер как раз пытался снять крупным планом лицо какого-то бедняги.

– Любой следующий упырь, который попробует сделать это, полетит за борт вместе с камерой.

Я увидел Марджери – она пыталась пробиться к отцу, окруженному плотным кольцом орущих, толкающихся репортеров.

– Слава богу! – воскликнула она, увидев меня. – Что случилось? Почему они все столпились вокруг него? – Все краски исчезли с ее лица, она казалась совершенно опустошенной. – Я не могу пробиться к нему! – Зрачки ее странно синих глаз были расширены, говорила она торопливо, чуть не рыдая.

Я вкратце стал рассказывать Марджери, что совершил ее отец, и все это время девушка держала меня за руку, цепляясь так, словно я остался единственной ее опорой. Но по мере того, как я говорил, лицо ее менялось; похоже, она стала постепенно оживать.

– Тогда, значит, все хорошо, – прошептала она еле слышно. – Может быть, это конец несчастий. – Какая необыкновенная вещь – заживляющая сила юности. Глаза Марджери внезапно засияли, засверкали надеждой, затем она крепко поцеловала меня в губы – без всякой, как мне казалось, причины: ею двигала потребность выразить свою радость, облегчение оттого, что отец жив и больше не надо беспокоиться. – А вы? Вы ведь тоже провели долгие часы на Лэрге, совсем один. Да вы же, наверное, умираете с голоду? – Марджери пригласила меня к ним на ферму. – Там вам будет гораздо лучше, чем в казармах. – И с пониманием, которое удивило меня, потому что за всю мою жизнь никого никогда не интересовало, как я себя чувствую и что ощущаю, она добавила: – Вам надо постепенно прийти в себя.

Я понимал, что девушка права. Я все еще был чрезвычайно напряжен. И в то же время в высшей степени измотан – это было состояние полнейшего нервного истощения. Мне действительно надо было прийти в себя, и я был благодарен Марджери за понимание.

– Если бы только вы попытались вытащить оттуда моего отца…

И, таким образом, я уехал с ними в их небольшом фургончике и опять на долгое время расстался с братом.

Вышедшие на следующий день газеты были полны репортажей о катастрофе, целые полосы занимали свидетельства очевидцев и их биографии; минута за минутой была расписана спасательная операция, увенчавшаяся подъемом Филда на обрыв Сгэар-Мхора. Чарлз Филд неожиданно стал героем дня. Газеты помещали его фотографии, как и фотографии переживших катастрофу. Но, читая газеты, в которых вся история подавалась как телесериал, где нагнетались ужасы, где приводился во всех подробностях рассказ о страшном шторме, о мужестве людей, борющихся со стихией, я уловил во всем этом какой-то зловещий оттенок. Некоторые передовицы намекали, что люди погибли зря. Попадались и тенденциозные статьи, авторы которых показывали весь путь интенсивной локальной депрессии, – некоторые писали, будто скорость ветра доходила до 150 узлов, хотя они никак не могли судить об этом, так как у потерпевших не было анемометров, чтобы зафиксировать ее. Они утверждали, что если бы ответственный офицер (подразумевался мой брат) внял совету одного местного метеоролога, то люди бы не погибли. Журналисты совершенно не учли тот факт, что предупреждение Клифа поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации с острова.

Во всех статьях ощущался общий тон: копания в деталях, поиска виноватых. Кто-то должен был ответить за все, и поскольку Стэндинг погиб, то таким человеком мог стать только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и последующий арест толковались как свидетельства его вины. Парламент подал соответствующий запрос правительству. Военный министр пообещал произвести полное дознание.

Это была настоящая охота на ведьм, иначе не назовешь, и травили моего брата. Высшие чины, подписавшие его назначение на Гебриды, не сделали ничего, чтобы выказать свое доверие к нему. Даже наоборот, они отменили временное назначение Брэддока командующим базой и, в ожидании результатов расследования, отправили его в бессрочный отпуск. Несомненно, это избавляло его от постоянных телефонных звонков, но на деле означало, как и оценка прессы, скрытое осуждение его действий.

Я услышал о том, что его отправили в отпуск, только через два дня, когда пришел в себя настолько, что смог посетить Нортон. Марджери отвезла меня в лагерь на машине. Погрузившись в заботы об отце и обо мне, а также в дела по управлению фермой и отгоняя без устали репортеров, она оторвалась от дел лагеря. Я прошел прямо в административный блок. Там сидел новый адъютант, капитан Дэвидсон, маленький, щеголеватый и энергичный.

– Майор Брэддок? Сожалею, он уехал в отпуск. Сейчас здесь командует полковник Уэбб. – И добавил: – Боюсь, что не смогу дать вам адрес Брэддока. Не думаю, чтобы он известил нас о своем местопребывании.

Вот такие дела. Я повидался с Рафферти и Флинтом. Никто из них не знал адреса Яна. Моего брата вычеркнули из списков, словно стерли с грифельной доски, будто бы он никогда не существовал. Я не знаю, действовали они по приказу или же нет. Но результат, во всяком случае, был один и тот же. Он уехал, и никто не мог или не хотел сообщить куда. Я вернулся к Марджери, которая ожидала меня в машине, и всю обратную дорогу до Роудила думал о Яне, осужденном без суда, затерявшемся где-то на Британских островах. Мне даже не могли сообщить, где будет проводиться расследование.

– Вас известят в должное время, мистер Росс… – сказал мне щеголеватый коротышка адъютант. – Вас-то уж известят обязательно, поскольку, как я понимаю, вы являетесь главным свидетелем.

Свидетелем! Я не подумал об этом. Мне предстоит свидетельствовать против родного брата, в то время как Ян где-то затерялся, совершенно один, без помощи и сочувствия. Ах, если бы он не расстался с женой, если бы он мог черпать силу в семье!.. Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

– Он один, – сказал я, не осознавая, что говорю вслух. – Совершенно один.

Марджери притормозила, быстро взглянув на меня:

– Кто? Майор Брэддок? – А затем, очень спокойно, она заговорила: – Дональд, я уже давно спрашиваю себя – мы оба задаем себе этот вопрос… Что связывает вас с майором Брэддоком? – Она смотрела прямо перед собой на дорогу. – Ведь между вами есть какая-то связь, правда?

Значит, они заметили. В тот момент я ей ничего не сказал.

– Если вы не хотите говорить… Но я подумала, что от этого вам, может быть, станет легче.

Нужно подумать о том, будет ли это честно по отношению к Яну. Но я тоже был один. А эти люди были добры ко мне. Дружба, понимание… Я думаю, что уже тогда я осознавал прелесть этой девушки, растущую близость между нами, причем скорее духовную. Но разделить с ней мои опасения и тревоги…

Вспомнив загнанное выражение на лице брата, я покачал головой.

– Не сейчас, – сказал я. – Потом, может быть…

Она с сочувствием коснулась моей руки:

– Если бы я знала… – Марджери покачала головой. – Нет. Я все равно чувствовала бы то же самое. Видите ли, он на самом деле отдал приказ… – И она добавила, помолчав: – Почему? Почему он непременно хотел погрузить всех на этот последний десантный корабль?

А действительно, почему? Женская интуиция помогла ей нащупать главную точку, основной пункт обвинений моего брата. Но тогда я не мог понять этого. Я думал только о катастрофе. А не о том, что могло случиться до того, как он принял чужое имя. И я сказал:

– Он знал, что, если их не вывезти сейчас, они застрянут там на всю зиму без достаточных запасов продовольствия и топлива. – Я цитировал Филда, который услышал это объяснение от Рафферти, но другой образ стоял перед моими глазами все время. Лейн, незнакомый с подробностями катастрофы, сосредоточенный только на собственных денежных делах, видел это яснее. Через час после моего возвращения в Лондон он позвонил мне:

– Это вы, Росс? Рад узнать, что вы наконец-то вернулись. А где же ваш брат? – Я попытался было отрицать, что он мой брат, но Лейн и слушать не хотел. – Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Вы сейчас скажете мне, где он, или я передам всю эту историю прессе. После того, что произошло, они просто упьются такими подробностями.

– Я так не думаю, – ответил я.

– И почему же?

– В этой стране закон о клевете еще очень…

– Клевете! – В его голосе внезапно зазвенел металл. – И вы говорите о клевете, когда вполне может оказаться, что он – убийца. Да, убийца!

Я подумал, что Лейн имеет в виду погибших во время катастрофы. Но я ошибся. Ум его работал в одном, совершенно конкретном направлении.

– Вы когда-нибудь задумывались, мистер Росс, что стало с настоящим Брэддоком, молодым двадцатилетним парнем, только что призванным на службу, когда он очутился в море на одном плоту с этим чудовищем, вашим братцем? Вы об этом думали?

Я был потрясен. Меня словно огрели по голове. И тем не менее эта мысль маячила где-то в глубинах моего сознания с того момента, когда я увидел, как Ян стоит в прибое в ластах и разглядывает вершины Лэрга. А потом, когда я, выйдя на берег, увидел, как он прячется там, в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили на острове одного.

– Я думаю, – сказал я, стараясь унять дрожь в голосе, – что вам следовало бы забыть об этом. Майору Брэддоку, возможно, предстоит дознание и суд, но это не значит, что вы можете бросать ему дикие обвинения…

– Майор Брэддок! – В его голосе звучали гнев и презрение. – Его зовут Ян Росс. Мы говорим сейчас именно о Россе, и вы знаете это. Почему еще вам вздумалось отправиться на север, на Гебриды? Как иначе вам удалось бы попасть на это десантное судно и добраться до Лэрга? И оба вы оказались вместе на этом острове. А сейчас вы скажете мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что мне надо от вас, – пока.

А когда я ответил ему, что не знаю, он сказал:

– Ладно, Росс. Вы привязаны к брату. Родственные чувства, достойные восхищения. Но меня вы так легко не одурачите. Я все равно останусь в Англии. Я могу подождать. Его найдут, как только начнутся заседания следственной комиссии. Вот тогда-то я и возьмусь за него и с Божьей помощью вытрясу из него всю правду, а если окажется верным то, что я предполагаю, то заклеймлю его перед Господом как гнусного подонка и убийцу. До встречи! – И он бросил телефонную трубку.

Я не виделся с братом до начала первого заседания следственной комиссии, которое состоялось при командовании Шотландского военного округа 2 ноября. В те десять дней, что предшествовали началу заседаний, он связался со мной лишь один раз на очень короткое время. Он позвонил поздно вечером, около четверти двенадцатого. Я сразу узнал его голос; на этот раз брат не пытался скрыть свой шотландский акцент.

– Дональд? Это ты, Дональд?

– Где ты? – спросил я. – В Лондоне?

– Да, в каком-то поганом ночном клубе – забыл его название. Я должен поговорить с тобой, Дональд. Можешь ты приехать сюда? Прямо сейчас. Мне надо поговорить с тобой.

– Конечно. – И я добавил: – С тобой все в порядке, Ян? – Его голос показался мне хриплым и невнятным. Я решил, что он пьян.

– Да, я в порядке, паренек. Просто мне пришло в голову, что надо с кем-то поговорить. Я один, видишь ли. И я подумал: вдруг ты сейчас свободен…

– Где ты? – спросил я. Я не хотел опять потерять его. – Я приеду сейчас же. Просто скажи, где тебя найти.

– Ладно, ладно, я буду где-то на Керзон-стрит. – Его акцент становился все резче, слов было почти не разобрать. – Знаешь заведение Кука на Беркли-стрит – жди меня там.

– Ладно, буду там в полночь.

– Здорово, здорово! Это будет просто чудно. Выпьем вместе, а? Как в старые времена. Только поспеши. Я не могу больше оставаться наедине с собой. – И он повесил трубку.

Я уже лег спать, так что мне пришлось одеться, а потом выяснилось, что до того места никак не доехать. К счастью, у меня в мастерской оказалось достаточно денег на такси, и я поймал машину на стоянке около вокзала Олдгейт-Ист. Я примчался к заведению Кука без пяти двенадцать. Яна там не было, и, хотя я болтался поблизости до двух ночи, он так и не показался.

Брат больше не звонил, и впервые после этого я увидел его в военной форме, выходящим из конференц-зала, где заседала следственная комиссия. Я был потрясен тем, как он изменился. Уголок рта дергался еще заметнее, морщины на лице стали глубже. Под глазами появились мешки, а глаза из потемневших глазниц смотрели устало, они утратили живой блеск. Очевидно, он сильно пил. Руки его дрожали. Он прошел мимо, ничем не дав понять, что узнал меня.

Вскоре меня вызвали в зал для дачи свидетельских показаний. Расследование вел полковник. Он сидел за столом из красного дерева. По одну его руку сидел майор, по другую – капитан. Ни тот ни другой никак не были связаны с Нортоном. Они пока только снимали показания под присягой, но, судя по тому, как они допрашивали меня, я понял, что все это – только прелюдия к военному суду.

Я принес присягу, и с меня сняли показания. В каком-то смысле это был перекрестный допрос, причем майор записывал мои ответы. Были затронуты все события, от начала до конца, и прослежено мое участие в них. Я рассказал им все, что знал, и майор тщательно от руки записал основные моменты. Затем мне зачитали документ, я согласился, что все изложенное верно, и поставил подпись.

Я решил было, что уже конец, и собрался уходить, когда полковник сказал:

– Одну минуту, мистер Росс. – Он полистал лежащую перед ним папку и достал из нее какое-то письмо. – Вам что-нибудь известно о некоем мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене? – задал он очередной вопрос, к которому я не был готов.

– Да, – ответил я. – Он посетил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Ян значится среди пропавших без вести, после крушения корабля «Дуарт-Касл», он был торпедирован в 1944 году. Лейн предполагает, что он все еще жив.

– На самом деле он полагает, что, возможно, майор Брэддок является вашим братом. Правильно?

Я кивнул.

– На следующий день после встречи вы уехали на Внешние Гебриды. 18 октября вы прилетели в Роудил на острове Хэррис и, как я понимаю, безотлагательно встретились с майором Брэддоком.

– Да.

– Вы когда-либо до этого бывали на Внешних Гебридах? – А когда я ответил, что нет, он сказал: – В таком случае я должен предположить, что вы поехали туда специально с целью установить личность майора Брэддока. Иными словами, вы подумали, что он, возможно, окажется вашим пропавшим братом?

– Такую цель я тоже преследовал, – согласился я. – Лейн убедил меня, что мой брат мог оказаться с Брэддоком на одном спасательном плоту, и я подумал, что майор, может быть, расскажет мне о произошедшем. А кроме того, – добавил я, – хотелось использовать возможность попасть на Лэрг. – Я принялся объяснять ему мою связь с островом, мое желание нарисовать пейзажи, которые описывал дед, но полковник оборвал меня:

– Ваш визит на острова интересует нас исключительно по одной причине – как он повлиял на действия майора Брэддока. Теперь скажите: справедливо ли предположение Лейна?

Я не дал ему прямого ответа, а заявил следующее:

– Как я понимаю, вы уже сняли показания с заведующего метеослужбой в Нортоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в метеобюро. Я полагаю, что вы уже спрашивали Клифа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.

Он кивнул.

– И что же он сказал? – спросил я.

– Насколько он помнит, не было никаких признаков того, что вы когда-либо раньше встречались друг с другом.

Это было для меня огромным облегчением, точно камень свалился с моей души.

– Вот вам и ответ, сэр, – сказал я. – Если бы оказалось, что Брэддок – мой брат, тогда я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время мы не смогли бы скрыть наши чувства в момент первой встречи. Я могу, если хотите, дать вам слово, но согласитесь: лучшее свидетельство того, что мы чужие, – это показания Моргана. – И я добавил: – Вероятно, вам неизвестна подоплека всего дела. Не знаю, объясняет ли это Лейн в своем письме, но он пытается доказать, что у майора Брэддока нет прав на наследство чуть ли не в четверть миллиона долларов, оставленное ему теткой. Из рассказа Лейна у меня сложилось впечатление, что он готов практически на любую крайность, лишь бы оспорить завещание: ведь в таком случае деньги получит его жена.

– Ах вот оно что. Нет, об этом он не пишет. – Полковник помолчал в нерешительности и наконец сказал: – Это несколько меняет дело.

Ради Яна я был готов и солгать, но теперь в этом не было необходимости. Перед полковником и без того стояла весьма неприятная задача. Ему совсем не хотелось впутываться в историю, произошедшую более двадцати лет назад.

– Да, да. Теперь я понимаю. Это все объясняет. И я рад, ибо, если бы в этом деле была хоть какая-то доля правды, следовало бы поднять вопрос о том, что произошло с настоящим Джорджем Брэддоком. – Он вздохнул и сунул письмо обратно в папку. – Удивительно, на что только люди не идут ради денег. Сожалею, что мне пришлось затронуть вопрос… крайне неприятный для вас. – Он с облегчением улыбнулся и добавил: – Это все, мистер Росс. Благодарю вас за то, что вы потрудились прийти и дать свои показания. Командование поручило мне также поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, помогая спасать уцелевших после кораблекрушения.

– Ну, я сделал не так уж много, – ответил я. – Если они и обязаны кому-то жизнью, так только Брэддоку. Филд никогда не совершил бы своего восхождения, если бы не Брэддок. Это он все организовал.

Острые глазки полковника впились в меня, и я на мгновение встревожился, не сказал ли я слишком много. Но я сказал правду, и будь я проклят, если уйду из этой комиссии, не подчеркнув очевидной роли моего брата. Если на него собираются возложить вину за случившееся, то пусть, по крайней мере, знают, что без его усилий не удалось бы спасти никого и потери были бы соответственно гораздо большими.

Вероятно, они это и так знали. Но не придавали этому значения.

Выслушав свыше дюжины свидетелей, они передали показания начальнику военной юридической службы, и в должное время был предпринят следующий шаг для передачи дела в военный трибунал. Еще раз суммировали все, что сообщили свидетели, и меня снова вызвали. Ян присутствовал на допросе, и это, казалось, усугубляло серьезность его положения.

Я понял так, что он имел право задавать вопросы свидетелям. Пользовался ли он вообще этим правом, я не знаю, но, когда допрашивали меня, он молчал. Он сидел, напряженно и очень тихо, ни разу не подняв глаза, чтобы посмотреть мне в лицо. Я находился в зале почти два часа и все это время чуть ли не физически ощущал, как натянуты его нервы. И вид у него был отчаянно больной.

Я подумал, что, может быть, позже он захочет связаться со мной, но он этого не сделал, и, хотя я провел ночь в Эдинбурге, просто на всякий случай, он так и не объявился. Да ведь я не мог ничем ему помочь – только поддержать морально. Вернувшись в Лондон, я в осторожных выражениях написал ему; письмо начиналось словами «Дорогой майор Брэддок»; я осведомлялся в нем, не могу ли быть чем-нибудь полезен. Но ответа я не получил.

Я знал, что ожидание было для него мучительно, нервы его были постоянно напряжены. И он остался совсем один. Это тревожило меня не меньше всего остального, и в отчаянии я поехал встретиться с его женой.

Я сохранил газетную вырезку с ее адресом и отыскал ее на одной из окраинных улиц Хартфорда. Это была миниатюрная женщина с глазами как у лани и железной волей. Я явился к ней вечером, придумав подходящую историю, отрекомендовавшись сотрудником благотворительной организации СААФА, но все мои слова оказались напрасны: ничто не могло заставить ее навестить мужа. Она получала армейское пособие – это все, что их связывало. По поводу причины развода она обмолвилась одной-единственной фразой:

– Пяти лет с меня достаточно. – А затем добавила: – Ладно, нервы – но нервы и пьянство… Нет, я больше не хочу его видеть.

И тем не менее его фотография в серебряной рамке стояла на столике рядом с телевизором – там ему было лет тридцать, и я вспомнил, каким Ян был в Глазго. Морщины на лице едва наметились, тот же шрам над переносицей был отчетливо виден.

– Если это может утешить его в подобных обстоятельствах, – сказала женщина, провожая меня до двери, – то можете передать ему, что обе девочки здоровы и каждый вечер молятся за него. – И прибавила, поджав губы, без тени нежности в глазах: – Я сказала дочерям, что он убит, а потом понаехали репортеры, пошли новости по телевизору: вы представляете, каким это было потрясением, что я пережила.

Пришло и ушло Рождество, наступил Новый год. Марджери написала из Роудила, что Ян в госпитале. «Врачи, говорит отец, полагают, что виной всему нервное потрясение. Кажется, ничего серьезного, но я подумала, что вы захотите узнать об этом. Его подкосило ожидание. И сейчас я не могу не жалеть его».

Тут я ничего не мог поделать. Ничего путного написать ему я не мог, а если бы попробовал навестить его, то начальство обратило бы внимание на такой интерес.

Все это время я работал, а январь постепенно сменился февралем. И вот Марджери сообщила, что майор Брэддок вышел из госпиталя. Далее она написала о рыбалке и о том, что олуши начинают возвращаться. «Скоро прилетят самые разные птицы, станет теплее, и небо будет синее. Вот тогда возвращайтесь сюда и рисуйте в свое удовольствие. Весной так красиво…»

А затем наконец пришло официальное письмо, извещавшее меня, что заседание военного трибунала по делу майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля в десять часов утра: «На основании параграфа 103 Закона о вооруженных силах и пункта 91 „Процедурных правил“ (по вооруженным силам) вы обязаны являться на заседания вышеуказанного суда и присутствовать на них каждый день, пока не будете должным образом освобождены от этого, о чем вас известят».

Через четыре дня я получил письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он кого-то нанял, чтобы быть в курсе дел. «Передайте вашему брату, что я вылетаю немедленно и буду в Эдинбурге двадцать четвертого. Скажите ему также, что у меня есть новые доказательства. Мои агенты нашли одного служащего военной полиции, который конвоировал его на „Дуарт-Касл“. Этот человек спасся на одной из лодок, достигших Ирландии, и он готов подтвердить под присягой, что сержант Ян Аласдир Росс забрался на спасательный плот. Он также видел, как младший лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за плот. Более того, он уверяет, что узнал бы вашего брата…»

Военный трибунал проводился в лагере Дрэгхорн недалеко от Эдинбурга. Он открылся ровно в десять часов. Члены суда приняли присягу. На церемонии присутствовали и все свидетели; когда суд вошел, все встали. Это было голое, довольно унылое помещение; но то, как расставили столы и стулья, и то, как расселись офицеры в полном обмундировании, придало ему какую-то внушительность, некую особую атмосферу. Меня словно затянуло в машину военной юрисдикции. Вместо гражданского судьи в парике и алой мантии за судейским столом сидели пятеро офицеров. А ниже, в центре зала, находились обвиняемый, офицер-защитник, офицер-обвинитель, всевозможные чиновники и дежурные сержанты в полной военной форме. Все это подавляло, и я подумал о том, что должен был чувствовать брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Военный прокурор, сидящий по правую руку от председателя, зачитал порядок заседания.

Со своего места я мог видеть только затылок Яна, его чуть ссутулившиеся плечи – он сидел, глядя прямо перед собой в поверхность стола, он казался вялым, почти сонным, и, когда его спросили, нет ли у него возражений против состава суда, ответ был едва слышен. Затем раздался голос военного прокурора, четкий и решительный:

– Во время принятия присяги членами суда всем следует стоять без головных уборов.

Послышалось шарканье стульев, и все встали, глядя на председателя.

– Пожалуйста, повторяйте за мной… – Бригадир произносил слова, которые знал на память, быстро и четко: – «Я клянусь Всемогущим Богом, что буду честно и добросовестно судить обвиняемого в соответствии с представленными доказательствами и осуществлять справедливость согласно Закону о вооруженных силах от 1955 года без пристрастия, личной заинтересованности или симпатии…»

Четверо остальных офицеров, составлявших суд, также были приведены к присяге, а затем председатель принял присягу от самого военного прокурора. После этого свидетелей попросили выйти в соседнее помещение. Всего их было двадцать семь, большинство из Нортона – Филд, Рафферти, Флинт, офицер медицинской службы, Фиппс, сержант Уэзэрби и еще несколько рядовых, которых я никогда не видел раньше, в том числе сержант-сигнальщик, который дежурил, когда был отдан тот роковой приказ. Были среди них и Клиф и еще один гражданский, который оказался Фэллоузом, пилотом самолета, из которого Майк Фергюсон прыгнул навстречу смерти. Были там также и Вентворт, и молодой капитан, который, как мне сказал Филд, командовал десантным судном L4400. Бригадир Мэтьюсон и бригадир генерального штаба из военного министерства тоже были вызваны, но их ранг позволил им избежать скучного сидения в небольшом, переполненном помещении.

Около двери дежурил военный полицейский – следил, чтобы мы не обсуждали дело. Делать нам было нечего, только сидеть и курить, и я на свободе ясно представлял себе, каково приходится брату в соседней комнате. Время от времени до нас доносился гул голосов, топот сапог, когда проходили рядовые, скрип стульев, кашель.

Предварительное слушание заняло чуть больше часа – был зачитан обвинительный акт, и офицер-обвинитель изложил дело. Нам был слышен только гул голосов. Вскоре после половины двенадцатого вызвали первого свидетеля. Им оказался сержант-сигнальщик. За ним последовал дежурный шофер, затем Флинт, потом Вентворт. Вентворт не кончил еще давать свои показания, когда суд сделал перерыв на ланч. Порядок, в котором вызывали свидетелей, был нашим единственным ориентиром того, какое направление принимало следствие. Очевидно, устанавливался сам факт того, что был отдан приказ об эвакуации.

Филд был вызван в середине дня, и, когда заседание наконец закончилось, он ожидал меня снаружи.

– Марджери передает вам большой привет. – Он улыбнулся, он выглядел моложе, более жизнерадостно; перестал без конца нервно моргать.

– Как держался Брэддок? – спросил я.

Он нерешительно помолчал, затем покачал головой:

– Боюсь, что неважно. Очень нервничает. Временами мне казалось, будто он не понимает, что происходит. Похоже, он все еще болен.

Я спросил его, в чем именно заключалось нервное потрясение, которое пережил Брэддок, но Филд не знал подробностей:

– Думаю, виной всему ожидание. Почти три месяца. Это долго. Слишком долго. Но когда все закончится, он, полагаю, придет в себя.

– А каковы его шансы? – спросил я.

Филд пожал плечами:

– Трудно сказать. Ему достался неплохой защитник, во всяком случае достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он вынудит командующих признаться, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг посадил его под арест. Если бы Стэндинга можно было подвергнуть перекрестному допросу… – И опять это легкое пожатие плеч. – Но, понимаете ли, Стэндинга здесь нет: он погиб как герой. А это очень много значит в подобного рода деле. И потом – все эти публикации в прессе. Военный прокурор может придерживаться буквы закона, но ведь суд состоит из людей. На них не может не влиять общественное мнение. А масштаб катастрофы? Погибло пятьдесят три человека. На кого падет вина, если Брэддок будет оправдан? Пресса закричит, что военные покрывают своих, и в палате снова начнут задавать неприятные вопросы правительству.

– Значит, вы не верите, что у него есть шанс?

Он нерешительно помолчал, затем сказал:

– Нет. Откровенно говоря, не верю.

Меня вызвали на следующий день, сразу же после того, как Клиф Морган закончил давать показания. Когда я занял свое место за столом свидетелей, я был потрясен видом Яна. Взгляд его рассеянно блуждал, большие сильные руки ни минуты не лежали спокойно – он то теребил пуговицы мундира, то катал карандаш, то тер лицо или поправлял волосы быстрым нервным движением. Не думаю, что он хоть раз посмотрел на меня за все время допроса. Филд сказал правду: он все еще выглядел больным, опустошенным и обессиленным. У меня создалось впечатление, будто его что-то подтачивает изнутри; я задавал себе вопрос, не обусловлено ли его состояние тем, что Лейн находится в Эдинбурге. Я мельком видел Лейна этим утром, когда входил в главные ворота лагеря. Канадец сидел в машине с каким-то незнакомцем.

– Не соблаговолит ли свидетель ответить на вопрос? – Голос председателя, доброжелательный, но твердый, вернул меня в тишину судебного зала. Симпатичный майор, который защищал Яна, смотрел мне в лицо, терпеливо ожидая ответа.

– Простите, – сказал я. – Не будете ли вы добры повторить вопрос?

– Я спросил вас, мистер Росс, не можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ эвакуировать людей с острова.

– Могу, – подтвердил я. – Или, скорее, могу вспомнить время, когда десантный корабль пристал к берегу. Он пристал к берегу в девять сорок восемь.

– А приказ майора Брэддока?

– Поступил приблизительно на десять минут раньше. Десантное судно подходило к берегу, когда мы шли из барака – где-то в девять тридцать.

– А сейчас я хочу, чтобы суд понял, в каких обстоятельствах был отдан этот приказ. Каково было тогда направление ветра?

– Ветер был северный. Он дул с севера весь этот день.

– И не было никаких признаков его изменения?

– Нет.

– После того как десантный корабль пристал к берегу, вы поднялись на борт?

– Да.

– Где вы находились?

– Я помогал грузить машины на танковой палубе почти до полуночи. После этого я пошел в офицерскую кают-компанию.

– И там вы нашли лейтенанта Вентворта, который разговаривал с капитаном Стрэттоном?

– Да.

– О чем они разговаривали?

– О радиосообщении, полученном от начальника метеослужбы в Нортоне.

– Вам известно, когда было получено это сообщение?

– Когда я вошел, оно только что поступило, так что это было вскоре после полуночи.

– Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ?

– Да.

– А ветер на Лэрге по-прежнему дул с севера?

– Да. – Я понял, что именно он хотел установить, и добавил: – Он оставался северным еще четыре с половиной часа.

Майор надел очки и заглянул в свои заметки:

– Мистер Морган в своем свидетельском показании заявил, что он вышел на связь с кораблем «Викинг фишер» в двадцать три сорок. Этот траулер в конце концов погиб вместе со всей командой. Как вы думаете, была ли у майора Брэддока какая-нибудь возможность предвидеть, как изменятся погодные условия, когда он отдавал свой приказ в без тринадцати минут двенадцать ночи?

– Нет, – ответил я. – Определенно нет. – Я взглянул на Яна, и его защитник сказал:

– Благодарю вас, мистер Росс. – В тоне его чувствовалось удовлетворение. Я удивился, увидев, что Ян катает карандаш по столу перед собой, словно его совершенно не интересует происходящее.

Защитник повернулся лицом к председателю суда:

– Этот пункт я хотел бы зафиксировать. – Затем он обратился ко мне: – Как мне кажется, у вас есть определенный опыт плавания в море. Один год в военном флоте и десять лет в торговом флоте в качестве палубного офицера. Правильно?

– Да.

– Какое-то время вы находились на мостике с капитаном Стрэттоном, пока корабль плыл к острову Лэрг, и не покидали его на протяжении всех событий, которые привели к гибели судна. Как вы считаете, он был умелым моряком?

– Очень умелым.

– Так что когда он причалил к берегу, могли бы вы сказать, что это было действие умелого моряка?

– Да, – ответил я. – Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не подвел свой десантный корабль к берегу, если бы думал, что ему грозит какая-нибудь опасность.

– А ведь он гораздо лучше, чем майор Брэддок, мог тогда оценить погодные условия?

– Я думаю, что вы вполне выразили вашу точку зрения, майор Селкирк, – сказал председатель суда.

Майор кивнул и слегка улыбнулся:

– Я просто хотел совершенно прояснить этот вопрос, сэр. – Он бросил взгляд на бумаги, лежавшие на его столе. – Лейтенант Вентворт сообщил, что после разгрузки корабля капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Можете вы подтвердить это?

– Да. В то время я находился в рулевой рубке.

– Когда это было?

– Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя часами ночи.

– Вы можете вспомнить весь разговор?

– Вряд ли это можно было назвать разговором, – ответил я.

– Ссора?

– Нет, не ссора. – Я коротко рассказал им, каково было отношение Пинни к происходящему.

– Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя часами ночи, были еще сомнения в том, что ветер начинает смещаться с северного направления?

– Да.

– Не только у Пинни, но и у капитана Стрэттона?

Я кивнул.

– Благодарю вас. – Он переменил позу, взглянул на моего брата, который продолжал катать этот проклятый карандаш, а затем его взгляд вернулся ко мне: – Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стэндингом? В какое время это случилось?

– Около двенадцати тридцати. Мы тогда находились в офицерской кают-компании. Он хотел переговорить с командующим базой лично и потребовал от радиста, чтобы тот вытащил полковника Стэндинга из постели, если понадобится. – И я добавил: – Он сказал что-то вроде того, что сейчас такой момент, когда люди, отдающие приказы, могут немного и недоспать ради нас.

Защитник отреагировал мгновенно:

– Значит, по вашему мнению, он знал, что полковник Стэндинг отправился в свой дом, который находится в миле от лагеря, что он фактически…

Но председатель перебил его:

– Майор Селкирк! Я должен снова напомнить вам, что полковник Стэндинг мертв и по отношению к нему следует ограничиваться фактами. Вы не должны в его адрес высказывать гипотезы, выражать субъективные мнения или приводить комментарии других офицеров.

– Вполне согласен, сэр. – Пошелестев бумагами, защитник с деревянным лицом повернулся к суду: – Постараюсь следовать вашему указанию, но должен отметить, что против офицера, которого я защищаю, выдвинуты серьезные обвинения, а дело в немалой степени обусловлено столкновением личностей, которое, вынужден отметить, явилось прямым и неизбежным результатом спонтанного и, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы услышали показания двух бригадиров. Оба они инструктировали обвиняемого после его назначения. Оба они признали, что их указания можно было интерпретировать в том смысле, что на майора Брэддока возлагается прямая ответственность за успех операции. Но если нельзя касаться действий полковника Стэндинга… – Он бросил бумаги на стол перед собой. – Мистер Росс, а сейчас сообщите суду, что сказал капитан Стрэттон после разговора с полковником Стэндингом.

Я помолчал в нерешительности, так как не видел, чем это может помочь Яну. Но суд ждал, и я все же ответил:

– Он сказал не так уж много – только то, что полковник Стэндинг ничего не знал об этом приказе и очень разозлился.

– Разозлился? Потому что его подняли с постели посреди ночи? – Я увидел, что председатель подался вперед, но Селкирк быстро закончил: – Или он не знал в то время, что десантное судно село на мель возле берега в заливе Шелтер-Бэй?

– Я думаю, потому, что приказ об эвакуации был отдан без его ведома.

– Знал ли он о том, что десантный корабль сел на мель?

– Он не мог этого знать.

– Знал ли он о самом последнем прогнозе начальника метеослужбы?

– Не думаю.

– Иными словами, он вовсе не владел ситуацией, и именно майор Брэддок…

Обвинитель уже вскочил на ноги, но председатель опередил его:

– Я требую, чтобы вы придерживались фактов и не вкладывали ваши собственные оценки в уста свидетелей.

– Согласен, сэр. Вынужден просить прощения у суда. Оказывается, не так уж легко установить, кто реально осуществлял командование. – Он опять надел очки и наклонился, просматривая свои заметки. – А теперь о сеансе радиосвязи. В вашем показании, данном под присягой, которое здесь передо мной, вы говорите, что сами разговаривали с мистером Морганом по радиотелефону. Каково было качество связи?

– Очень плохое, – ответил я. – И Стрэттон жаловался на плохую слышимость во время разговора с полковником Стэндингом.

– Как вы думаете, по какой причине Пинни не получил прямой приказ командующего снять людей с корабля? – Но прежде, чем я смог ответить, он продолжал: – Или, может быть, вы могли бы судить на основании собственного опыта, мог ли в той ситуации майор Брэддок предоставить офицеру, находящемуся на месте, право решать самому?

– Я думаю, что к тому времени ситуация уже не могла контролироваться никем из тех, кто оставался на базе.

Он кивнул и некоторое время стоя просматривал свои заметки. Я увидел, что брат сосредоточил внимание на входной двери: он несколько раз посмотрел туда. Майор Селкирк отступил на шаг от своего стола и пристально взглянул на меня, запрокинув голову:

– А теперь мы подходим к гибели корабля L8610… к причине ее, или, скорее, к двум причинам – ведь существовали две причины, не так ли? – И когда я кивнул, он продолжал: – Их очень полно разъяснил лейтенант Вентворт в своих показаниях, но я хотел бы уточнить с вашей помощью один момент – отказ рулевого управления. Вы помните, как лейтенант Вентворт заметил воду в румпельной камере? По его словам, он доложил капитану Стрэттону, что ее затопило. Помните ли вы, как он докладывал об этом?

– Да.

– И назвал ли он причину?

Тогда я рассказал им, как солдаты принесли на носилках тело Макгрегора в эту румпельную камеру и почему-то, уходя, не задраили люк.

– Именно это вызвало поступление воды.

– Именно отказ рулевого управления, не так ли, послужил причиной того, что корабль развернуло бортом к ветру и стало невозможно справиться с морской водой, поступающей в топливные баки?

– Да.

– И этого тоже не мог предвидеть капитан Стрэттон?

– Никто не мог бы предвидеть этого, – ответил я.

– В том числе и майор Брэддок, находившийся на базе?

– Разумеется.

После этого он сел. Напряжение в зале заседаний на минуту ослабло, послышалось шарканье ног, скрип стульев, после чего встал обвинитель, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Это был крупный, спокойный человек с мягким голосом и непринужденной, почти дружелюбной манерой обращения.

– Еще пару подробностей, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался высадить людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как вы вышли из бухты, полковник Стэндинг, насколько мне известно, разговаривал с ним по радиотелефону. Правда ли, что в ходе этого разговора полковник отдал прямой приказ снять людей с корабля?

– Думаю, так и было, но к тому времени высадка оказалась совершенно невозможной.

Я понял, к чему он клонит. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ об эвакуации, но и едва ли не спас положение. Он пытался изобразить Стэндинга решительным человеком, которого подвели подчиненные, который до последней минуты прикладывал все усилия, чтобы исправить причиненный ущерб. Я взглянул на брата, но его голова была опять повернута к полуоткрытой двери. Вошел сержант и закрыл ее. Я повернулся к председателю, полный решимости не уступать обвинению.

– В первый раз, когда полковник Стэндинг вышел на связь с кораблем, он разговаривал с капитаном Стрэттоном. У меня сложилось впечатление, что тогда он уже реально осуществлял командование. Тем не менее он не отдал приказа о выгрузке на берег военной части острова Лэрг. Я согласен с тем, что он в конце концов отдал такой приказ Пинни, но к тому времени он опоздал по крайней мере на два часа.

Председатель кивнул:

– Вы считаете, что обвиняемый офицер в то время не нес ответственности за развитие событий?

– Да, мне показалось, что фактически командовал всем полковник Стэндинг.

Обвинитель продолжал:

– Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохие… – Он замялся, но в этот момент через зал прошел сержант, громко стуча каблуками по доскам пола, и передал председателю какую-то записку. Прочтя ее, председатель быстро взглянул на меня, а затем на Яна. Он ничего не сказал, но, посоветовавшись с защитником, приказал всем выйти из зала суда.

Никто так и не сообщил мне, что содержалось в этой записке. Но я и сам могу догадаться: Лейн сделал суду заявление, подкрепленное показаниями человека, которого он привел с собой.

После того как нас с полчаса продержали в ожидании, было объявлено, что суд делает перерыв до следующего дня.

Зная, что именно Лейн мог сообщить суду, я ожидал, что меня с минуты на минуту вызовут на допрос. Этого не случилось; однако прошел слух, что с майором Брэддоком произошел нервный срыв и он в бессознательном состоянии был срочно направлен в госпиталь. Это оказалось правдой. Вечером было сделано заявление для прессы, а на следующее утро в газете появилось изложение этой истории под заголовком «У ОБВИНЯЕМОГО МАЙОРА НЕ ВЫДЕРЖАЛИ НЕРВЫ – ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ ПО ОСТРОВУ ЛЭРГ ОТКЛАДЫВАЕТСЯ».

Я прочел ее за завтраком и, допивая кофе, размышлял о случившемся, когда ко мне вошел дежурный по отелю и сообщил, что какой-то офицер хочет увидеть меня. Это был молодой младший лейтенант, которому было приказано привести меня в госпиталь. Я даже сейчас не знаю, поверило ли командование тому, что мы с майором Брэддоком братья. Я думаю, они поверили, но не стали оглашать этот факт. Армия подобна любой другой большой организации, она есть особое сообщество со своим собственным кодексом поведения. Она смыкает свои ряды и защищает своих членов, когда те подвергаются нападению из внешнего мира. Я подозреваю, что суд не принял обвинение Лейна – во всяком случае, официально; как бы там ни было, оно не касалось основной цели расследования.

Лейну это, очевидно, показалось чем-то вроде заговора молчания, сначала со стороны армии, а затем и прессы. Я знаю, что он обращался в несколько газет: те вытащили на свет божий историю торпедирования «Дуарт-Касл», а кроме того, написали и о самом Лейне – не очень доброжелательно. Но ни одна газета ни словом не обмолвилась о его обвинениях – разве что иносказательно. Закон о клевете делал эту историю слишком опасной. Подействовал здесь и второй фактор. Нервный срыв Брэддока в какой-то степени изменил чувства публики по отношению к нему. Катастрофа отошла уже в прошлое. Она случилась больше трех месяцев назад, а налицо был человек, которого затравили до нервного срыва.

В военном госпитале меня ждали полковник медицинской службы и психиатр. Возможно, они думали, что мое присутствие как-то встряхнет Брэддока и вернет его к реальности, но на самом деле он смотрел на меня без единого проблеска узнавания или хотя бы интереса. И лицо его, и глаза были совершенно пустыми. Его поместили в отдельную палату, и он лежал в постели, откинувшись на подушки. Морщины на его лице, казалось, разгладились, так что он выглядел гораздо моложе, почти таким, каким я знал его в юности. Он мог говорить совершенно осмысленно, но только о том, что происходило непосредственно рядом с ним. Казалось, он начисто забыл о военном трибунале и о событиях на Лэрге. По крайней мере, он ни словом о них не обмолвился.

– Мы знакомы? – невинно спросил он. – Думаю, мы раньше встречались, но боюсь, я не помню вас. Видите ли, говорят, что я потерял память.

– Поговорите с ним о Лэрге, – прошептал мне психиатр.

Но Лэрг для него ничего не значил.

– Вы там были, – сказал я. – Вы спасли жизнь двадцати трех человек.

Он нахмурился, словно делая усилие, чтобы вспомнить. Затем улыбнулся и покачал головой. Улыбка была рассеянная, словно он думал о чем-то далеком.

– Я верю вам на слово, – сказал он. – Но сам не помню. Не помню абсолютно ничего.

Я пробыл там около часа и все это время про себя задавался вопросом: был ли это действительно нервный срыв или брат притворяется? Я видел гладкое, совершенно спокойное лицо, отсутствующий, недоумевающий взгляд. Но где в таких случаях пролегает граница между психическим заболеванием и потребностью уйти от гнета событий? Одно с другим взаимосвязано; уходя, я был убежден, что если даже он сознательно искал убежища, то, несомненно, усилием воли загнал себя в состояние полной прострации.

– Очень мило было с вашей стороны зайти повидать меня, – сказал он, когда я уходил. Он говорил совершенно непринужденно, но в голосе его чувствовалась усталость, словно беседа потребовала от него огромного напряжения сил.

Когда мы вышли, психиатр сказал:

– Боюсь, ничего не вышло. Может быть, через несколько недель, когда его мозг отдохнет?.. – Ни малейшего намека на наше предполагаемое родство. Но все равно оно подразумевалось: врач был уверен, что я не откажусь проделать весь путь сюда из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить больного.

И я действительно вернулся через две недели – по их просьбе. К тому времени брата перевели в гражданскую больницу, он был на ногах и одет. На этот раз нас оставили вдвоем, но это не имело никакого значения. Он ничего не помнил или не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то никак не показал этого.

– Тут микрофоны в стенах, – заявил он.

Но действительно ли они там были, я не знаю. Психиатр уверял, что нет. Здесь его лечили – методом электрошока.

– Это заведение служит для промывания мозгов. Здесь изощренно измываются над человеком. Они думают, что я – это кто-то другой. Если я признаюсь в этом, то отпадет необходимость в шоковой терапии. А когда я говорю, что знаю, кто я такой, мне приставляют электроды к голове и включают рычаги на полную мощность. Вас когда-нибудь лечили электрошоком? – А когда я покачал головой, он широко улыбнулся и сказал: – Счастливчик! Послушайтесь моего совета. Никогда не попадайтесь им в лапы. Сопротивляться бесполезно – наденут смирительную рубашку и сволокут в пыточную камеру.

Он еще о многом говорил, я всего не припомню, и в его словах ощущалась нить правды, протянутая сквозь образы, созданные его фантазией.

– Они думают, что могут меня сломать. – Он повторил это несколько раз; слова лились из него бессвязным потоком, будто он боялся, что я уйду, если он перестанет говорить, а он, похоже, не хотел меня отпускать. – Они хотят выбить из меня, будто это я виновен в смерти множества людей. Да, старина, вот такие дела. Они могут заживо содрать с меня кожу, но я никогда не признаюсь ни в чем. Меня голыми руками не возьмешь. Ко мне даже приходил какой-то юрист. Хотел всучить мне деньги – десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но меня не поймают такими штучками. – Он впился в меня своим взглядом, а затем схватил за руки и притянул к себе. – Знаете, следственную комиссию все еще не распустили, они ждут, чтобы осудить меня.

– Хорошо, – сказал я. Мы стояли настолько близко друг к другу, что вряд ли кто-нибудь мог нас подслушать. – Тогда почему бы не рассказать им – почему бы не открыть, что произошло там, в Атлантике? Не сбросить все это с души? – Во время всего пути к нему я думал об этом. Я был уверен, что именно здесь и заключался корень зла.

Но он ответил только:

– Возможно, ты и прав. Но если я признаюсь хоть в чем-нибудь…

– Ведь это случилось так давно, – настаивал я. – Ты просто скажешь, что произошло.

Но мои слова как будто не проникали в его сознание.

– …Они только этого и ждут: тогда я снова окажусь в их власти и вынужден буду выслушивать массу грязных обвинений. Они, поверь мне, пойдут на все. – И так продолжалось все время. Он сыпал словами, мысли его представляли собою калейдоскоп, в котором неотделимо смешались правда и фантазия.

Сумасшедший? Или очень умный сумасшедший? Этот вопрос задавал себе не только я, но и, очевидно, его психиатр.

– Ну что вы думаете? – спросил он, когда я уходил. Врач был все тот же, в очках с толстыми стеклами в черепаховой оправе, серьезный, без проблеска юмора, из тех, кто верит, что профессиональные тайны возводят их на некий пьедестал жрецов. – Если мы его выпишем, это будет означать, что он здоров, и военный трибунал возобновит заседания по его делу. Душевнобольной он или нет? – Врач пытливо смотрел на меня. – Это, конечно, не по вашей части. Да вы бы и не стали откровенничать со мной, правда?

Вот такие туманные намеки. И самое дьявольское в этой ситуации было то, что я ничем не мог помочь Яну.

Через неделю они предприняли еще одну попытку шоковой терапии, но на этот раз не электрической, а психической. К нему на свидание привели Лейна, но бедняга не успел пробыть в палате и пяти минут, как им пришлось врываться и спасать его. Ян схватил канадца за горло и попытался задушить.

После этого его оставили в покое.

А через два дня ко мне в студию явилась полиция. Это случилось сразу после ланча: я работал над полотном, которое задумал исключительно для собственного удовольствия. Это был портрет Марджери, который я рисовал по памяти. В то время у меня не было даже ее фотографии. Я услышал шаги по каменным ступеням, а когда подошел к двери, там стояли сержант и констебль.

– Мистер Росс? – Сержант вошел в комнату – крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. – Как я понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который находится на лечении в Институте Джеймса Крэйга в Эдинбурге? – А когда я кивнул, он сказал: – Ну так вот, сэр: удивит ли вас новость, что он сбежал?

– Сбежал? Когда? – спросил я.

– Прошлой ночью. Сегодня его отсутствие обнаружили. Я получил приказ проверить, не видели ли его в этих местах и, в частности, не заходил ли он к вам.

– Нет, – ответил я. – С чего бы?

– Мне дали понять, что вы с ним родственники. Там вроде думают, что он должен сделать попытку связаться с вами. – Он таращил на меня свои глазки, ожидая ответа. – Ну так как – он заходил?

– Боюсь, что ничем не могу помочь вам. Разумеется, он не заходил ко мне.

Я видел, что он взглядом обшаривает мою студию, словно не веря мне на слово. Наконец он сказал:

– Очень хорошо, мистер Росс. Я передам им. А если он все же попытается связаться с вами, немедленно позвоните нам. Должен предупредить вас, что он может оказаться опасен. – Он дал мне номер телефона полицейского участка и затем, кивком подозвав констебля, который рыскал по студии, принюхиваясь, словно терьер в поисках кости, ушел.

Звуки их шагов замерли внизу, а я все стоял не шевелясь, думая о Яне, который теперь находился в бегах, преследуемый полицией. Куда он мог направиться? Но я знал, куда он должен направиться, – и понял в ту же минуту, что и я должен ехать туда же. Все, что произошло, каждое его действие… все это неизбежно указывало на Лэрг.

Я закурил сигарету. Руки мои дрожали, все мои страхи снова вернулись. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадаются – поймут, что ни один человек не смог бы продержаться в море на плоту так долго, во всяком случае не в середине зимы. Они все это продумают так же, как я продумал все это, и тогда… Я повернулся к окну – тусклые серые черепичные крыши, туман, нависший над рекой, но мысли мои были далеко, я упорно размышлял о том, как мне добраться до Лэрга в одиночку, так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а нанять ее – означало бы втянуть в дело других людей. Но я мог позволить себе резиновый плот, а если хотя бы сутки продержится тихая погода… Я подумал, что мне может помочь Клиф Морган. Нужны только приемник, чтобы ловить его прогнозы, компас, подвесной мотор – и у меня, возможно, получится.

Я не спал всю ночь, продумывая детали, составляя список. А утром я снял со счета в банке все свои деньги, заказал место на ночном поезде на Миллэйг и провел шесть лихорадочных часов, разыскивая в магазинах нужное мне снаряжение.