22–24 октября

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как вышел в эфир наш первый сигнал о помощи, все рода войск были предупреждены, и были предприняты первые шаги, необходимые, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией. Береговая охрана в Бэлликэлли срочно послала самолет «Шеклтон» на поиск корабля «Викинг фишер», а морское ведомство направило эсминец из Гэарлока. Метеосудно «Индия» снялось с якоря и взяло курс на Лэрг; рыбоохранное судно, находившееся к северо-западу от Оркнейских островов, получило приказ двигаться на полной скорости в район Гебрид, а минный заградитель разводил пары, готовый, если потребуется, немедленно тронуться в путь. К девяти часам все спасатели сосредоточили свои действия на десантном корабле L4400: это судно, которое до шторма находилось где-то к западу от острова Лэрг, к тому времени сильно потрепало. Эсминец получил приказ идти к L4400 со всей возможной скоростью и либо забрать к себе всех уцелев-7 Х. Иннес ших, либо эскортировать корабль в Левербург или обратно в Клайд, если он окажется в состоянии проделать этот путь. Второй «шеклтон» взлетел с базы береговой охраны в Северной Ирландии: пилот получил приказ найти это судно и кружить над ним до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я сообщил на базу о том, что после крушения десантного корабля L8610 есть уцелевшие. Ни «шеклтоны», ни эсминец ничем не могли помочь людям на Сгэар-Мхоре. Как рыбоохранное судно, так и минный заградитель находились слишком далеко, чтобы оказать реальную помощь, а погодные условия исключали возможность использования вертолетов Спасательной службы Северного воздушного флота. Задача была поручена флотскому буксиру. Дело было не только в том, что он больше подходил для работы непосредственно около берега среди скал, но и в том, что он оказался гораздо ближе. В девять семнадцать он вышел из Лохмэдди.

В этих погодных условиях и в этих северных водах армия сильно зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось воспользоваться тем, что было под рукой, и в этих обстоятельствах его самодеятельность была, вероятно, оправдана. Когда я разговаривал с ним, он уже принял решение. Задним числом легко умничать и списывать все на панику, но если судить с его колокольни, то у него был не такой уж широкий выбор. Вряд ли буксир мог достичь Лэрга до темноты. Плавая в таких широтах, надо понимать, что, даже если столь яростный шторм не продлится долго, будет большим достижением, если буксир прибудет в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на следующий день был плохой. Область пониженного давления, державшаяся стабильно к западу от Ирландии, снова пришла в движение: ожидалось, что через сутки она достигнет района Гебрид, и взамен потока полярного воздуха туда придут южные ветры силой 6 баллов, смещающиеся на юго-запад и усиливающиеся до 7 баллов, а возможно, и до ураганной силы в 8 баллов. Стэндинг посоветовался с Фергюсоном и Филдом. Эти офицеры хорошо знали Лэрг и даже взбирались на Сгэар-Мхор. Они подтвердили то, что я сказал ему: со стороны залива Шелтер-Бэй берега очень крутые и единственное возможное место высадки находится со стороны моря. А поскольку на этой стороне не было укрытия от юго-западных ветров, то стало очевидно, что, учитывая прогноз, высадка на следующий день представляется весьма маловероятной и существует реальная опасность, что спасшихся смоет в море штормовыми волнами. То, что какие-то люди вообще смогли спастись, было, наверное, связано с переменой направления ветра, происшедшей сразу же после крушения, – а к рассвету эти люди могли уже насмерть замерзнуть.

Таким образом, время решало все. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный возможный способ снять людей состоит в том, чтобы с помощью ракеты перебросить к ним канат от мыса Батт-оф-Кива и переправить их через пропасть на спасательной люльке. Это означало, что срочно нужно раздобыть ракетный спасательный аппарат. Единственный комплект такого снаряжения, которым располагала база, находился на острове Лэрг, и никто не был уверен, вывезли его или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер из транспортного отдела не соглашался, и в результате была послана специальная группа с заданием обыскать склады, в большинстве своем располагавшиеся на набережной в Левербурге. А тем временем вызвали Адамса. Ветер в Нортоне был 35 узлов, порывами до 40 узлов. Адамс наотрез отказался лететь на вертолете в окрестности Лэрга. Он явился в кабинет Стэндинга прямо из метеослужбы. Адамс вполне осознавал опасность, грозящую людям, но он также знал, что воздушные потоки вокруг Лэрга не позволят посадить вертолет.

Зря потратили время и на переговоры с двумя главными спасательными судами. Они были готовы к отплытию, но, хотя там и имелись спасательные люльки и ракеты, корабли находились от Лэрга еще дальше, чем буксир. Оставалось еще одно решение – сбросить спасательное снаряжение на парашюте. Но ни один «шеклтон» не осмелился бы пролететь так низко над островом, а парашют, сброшенный с большой высоты, неизбежно отнесло бы в море.

И тогда как раз Адамс предложил возможный вариант. В это время в Сторновее, на острове Луис, главном острове Гебрид, маленький самолет, принадлежавший одной из четырех чартерных компаний, ожидал летной погоды, чтобы вернуться на материк. Адамс считал, что его пилот, канадец по имени Роки Фэллоуз, имевший большой опыт полетов над девственными лесами северо-западных территорий Канады, мог бы сделать попытку сбросить парашют. И к тому же в Сторновее было нужное спасательное снаряжение.

И тогда Фергюсон вызвался лететь добровольцем – если попытка удастся и снаряжение приземлится на доступное место, он прыгнет с парашютом и организует на месте установку спасательной люльки. Это поставило Стэндинга перед необходимостью сделать мучительный выбор. К этому времени он уже получил от меня второе сообщение. Он знал, что на скалах Сгэар-Мхора находится по крайней мере пять человек и осталось только семь часов дневного времени. Рискуя гибелью одного человека ради спасения пятерых, он, оправданно или нет, принял предложение Фергюсона. Это было в одиннадцать сорок пять утра. Через десять минут Фергюсон уже был в пути. С ним отправился и Филд, а также сержант и двое спасателей. Все они окончили курсы парашютистов. И когда штабной автомобиль выехал в сорокапятимильный путь в Сторновей, Стэндинг связался с аэропортом, велел найти Фэллоуза и попросить его немедленно позвонить в Нортон. Он также приказал найти и привести в порядок спасательное снаряжение, доставить его на аэродром и подготовить парашюты. А тем временем буксир направили в Левербург в надежде, что там найдется армейский комплект спасательного оборудования.

Такова была ситуация в тот момент, когда я в очередной раз связался с базой. В развалинах кухни я нашел будильник и поэтому знал, что в этот момент было двенадцать пятьдесят три. Стэндинг смог уже сообщить мне, что Фэллоуз согласился сделать попытку сбросить парашют. Скорость ветра в Сторновее была чуть меньше предсказанной Клифом Морганом. Сила шторма ослабевала, и Стэндинг был настроен оптимистично. Я думаю, что мне следовало бы предупредить Стэндинга. Скорость ветра упала и здесь, на Лэрге. Но есть разница между ослаблением ветра в 50 узлов и ослаблением того чудовищного урагана, с которым столкнулись мы здесь. С Седла все еще задували довольно сильные порывы. Изменилось бы что-нибудь, если бы я предупредил его, – не знаю. Вероятно, нет. Никто не может, сидя в кабинете почти в ста милях отсюда, иметь хоть малейшее представление о тех атаках, которым подвергался и продолжает подвергаться Лэрг. К тому же я думал о тех людях на Сгэар-Мхоре. Если летчик хотел сделать попытку, не мне было отговаривать его. Расчетное время прибытия самолета, которое мне сообщил Стэндинг, было приблизительно четырнадцать пятнадцать. За час ветер мог совершенно утихнуть. Я знал, что такое бывает при сильных штормах. Если это случится, ситуация в корне изменится, а прилет этого самолета был для уцелевших вопросом жизни или смерти. Во всяком случае, решать пилоту.

Стэндинг все еще объяснял мне что-то насчет буксира, добавляя, что Адамс стоит наготове в надежде, что погода изменится к лучшему и он сможет вылететь на вертолете. Внезапно он осекся, не закончив фразы, и сказал:

– Одну минуту.

А затем послышался другой, знакомый голос – он звучал гораздо слабее, но все же его было слышно:

– Пожалуйста, я должна была увидеть вас. Вы не имеете права этого делать. Если вы заставите Майка прыгнуть…

– Я его не заставлял. Он вызвался добровольно.

– Тогда остановите его. Вы обязаны его остановить. Ведь он убьется. Это же убийство: вы ждете, что он прыгнет при таком ветре, только чтобы доказать, что он может сделать это.

– Ради бога, Марджери. Возьмите себя в руки. Ничего он никому не доказывает.

– Конечно нет. Вы используете его. – Девушка была вне себя, голос ее срывался от волнения. – Это непорядочно. Он погибнет и…

Я услышал глухой удар, когда Стэндинг положил трубку рядом с телефоном, и его голос внезапно отдалился.

– Послушайте, дорогая. Попытайтесь понять. Дело тут не просто в Майке Фергюсоне. Ведь там находятся люди, спасшиеся после кораблекрушения, и единственный способ снять их со скал…

– Мне все равно. Я думаю о Майке.

– Ваш отец будет с ним. Он присмотрит, чтобы Майк не совершил ничего опрометчивого.

Но она не успокоилась:

– Папа и Майк сделаны из одного и того же теста. Вы это знаете. Они оба… – Не решаясь продолжать, Марджери замолчала, а потом добавила: – Он прыгнет при любой погоде. – А затем, уже другим тоном, спросила: – Это верно, что мистер Росс уцелел? Майор Рафферти говорил мне…

– Я как раз сейчас разговариваю с мистером Россом… Марджери! – вдруг вскрикнул он резко и зло.

Девушка, вероятно, схватила телефонную трубку, так как голос ее вдруг стал звучать очень отчетливо и близко. Он дрожал от еле сдерживаемого волнения, и мне передалось ее состояние, ее отчаянный, мучительный страх. Казалось, она стоит здесь, в бараке, рядом со мной.

– Мистер Росс! Помогите мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Вы меня слышите? У вас есть радио? Вы можете связаться с самолетом. – А затем, почти рыдая: – Нет, дайте мне договорить.

Но Стэндинг уже отнял у нее трубку.

– Росс? Я позвоню вам в четырнадцать ноль-ноль. – Послышался щелчок, и затем наступило молчание.

Фэллоуз взлетел с аэродрома Сторновей в четырнадцать сорок. Погода несколько улучшилась, ветер был восточный, в 30 узлов. Вскоре, однако, наплыла сплошная облачность и появились дождевые шквалы. Уже на высоте в тысячу футов самолет вошел в облака, и ему пришлось взбираться до шести тысяч, чтобы продолжать полет. Филд сидел на месте второго пилота, а Фергюсон, сержант и двое спасателей – в хвосте. Самолет был старый «Консул». Металл на его крыльях был отполирован до блеска градом и дождем, многолетним воздействием всех стихий. В течение почти сорока минут они летели в молочно-белой мгле над ватной массой облаков. Скорость полета была 120 километров в час, альтиметр устойчиво показывал 6,5, а в конце полета пилот стал искать кучевое облако – бугор на фоне ровной облачной равнины, – которое указало бы местоположение острова Лэрг. Но такого облака нигде не было видно, и в четырнадцать двадцать они начали снижение сквозь слой сплошной облачности.

Навигационное вычисление пути было проделано Фэллоузом на основании курса и скорости. Он внес, конечно, поправки на снос, но у него не было никаких данных, чтобы определить, оставалась ли скорость ветра постоянной, и он выполнил свои вычисления так, как это делали первые летчики, то есть беспрестанно сверяясь с навигационным атласом. И все время ему приходилось вести самолет при сильном ветре. Он связался со мной по радио. Но я не мог даже наугад оценить скорость ветра, так как он отскакивал от Тарсавала и Мэйлсгэара и налетал на нас со стороны Седла яростными порывами. Я только мог сказать ему, что нижняя граница сплошной облачности находится на уровне около трехсот футов. Криг-Дубх имел высоту чуть больше тысячи, и вершина его была закрыта облаками.

Такой спуск сквозь сплошную плотную облачность вряд ли был очень приятным. Потом Филд рассказывал мне, что просто не осмеливался взглянуть на альтиметр, пока самолет не достиг двух тысяч футов. Он хотел закрыть глаза, но не мог – все всматривался в белую пустоту впереди. Он так напряженно подался вперед, что ремень безопасности натянулся. Моторы были едва слышны – так, всего лишь глухой ропот, концы крыльев временами трепетали, когда самолет проходил сквозь местные завихрения. Фэллоуз тоже наклонился, вглядываясь в ветровое стекло. Оба они ждали, что матовая пелена, стелющаяся перед ними, вот-вот потемнеет, а это означало бы, что впереди скала. И конец. Теоретически Фэллоуз летел правильно и сейчас опускался над морем, свободным от каких-либо препятствий. Но у него не могло быть уверенности. Тарсавал имел высоту в 1456 футов.

Прошло пять минут – как сказал потом Филд, пять самых длинных минут в его жизни. Наконец он оторвал взгляд от мутной пелены за ветровым стеклом и посмотрел на альтиметр. Восемьсот футов. Облака мало-помалу темнели. Зрение, которому не за что было зацепиться, играло с ним странные шутки. Он словно карабкался по крутому склону высокой горы, и вокруг вихрились облака. А затем внезапно показался узор – черные и белые полосы, длинные линии белой пены, бегущие ему навстречу. Внизу бушевало море, и ветер срывал верхушки волн.

Самолет сделал резкий вираж, и кончик крыла почти коснулся верхушки набегающей волны, которая медленно загнулась, а затем разбилась фонтаном брызг. Они выровнялись, едва не касаясь поверхности волн, и увидели впереди темную завесу дождевого шквала. Снова разворот, чтобы обогнуть ее, – а затем волна ударила в ветровое стекло, по которому потекли гонимые ветром струйки, и на какой-то момент их совсем ослепило. А обогнув шквал, они увидели, что на них надвигается темная стена – крутые, как башни, черные утесы скользили мимо них справа: промелькнули какие-то две громады, вершины которых скрывались в облаках. После этого они взяли курс 280 градусов, и вот перед ними открылся залив Шелтер-Бэй. Фэллоуз пошел прямо туда, держа высоту всего около 500 футов, а когда сделал поворот, ветер подхватил его и, словно раненую чайку, перекинул через вершину Сгэар-Мхора.

Пролетая над островом в первый раз, они не увидели ничего, но, когда они развернулись по курсу 020 градусов и полетели с гораздо меньшей скоростью прямо против ветра, Филд увидел нескольких человек. Они стояли на скалах и махали руками. Глядя в бинокль, он насчитал одиннадцать человек, а когда они пролетели еще раз, чуть ниже, почти задевая верхушки скал, обнаружилось уже четырнадцать. После этого они немного отлетели в сторону, и, пока самолет кружил над открытым морем, Фэллоуз доложил на базу о том, что обнаружены люди.

Четырнадцать человек осталось в живых. Теперь у Стэндинга не было выбора. Не было его и у Фергюсона. Не было его и у Фэллоуза. Он крикнул сидящим в хвосте, чтобы они приготовились, и повернул обратно к Шелтер-Бэй. Дверь фюзеляжа скользнула в сторону: уже лежали два тюка там под холодными струями ветра. Фэллоуз поднял руку:

– Отпускай!

Из отверстия вылетели оба тюка. Дверь фюзеляжа со стуком закрылась. Самолет круто повернул.

К тому времени я оставил радиоточку и находился снаружи у стены барака, кое-как укрываясь от ветра. Я видел, как из бокового отверстия самолета, словно две бомбы, вывались тюки. Цветами раскрылись два белых шатра парашютов, а самолет, словно осенний лист, понеся в сторону Сгэар-Мхора, теряя высоту, его крылья задевали воду, точно крылья морской птицы. Он пролетел над скалами и скрылся в пелене дождя. Парашюты плыли по небу как раз над моей головой, увеличиваясь в размерах, но их относило очень быстро. А затем сначала один, потом второй попали в нисходящие потоки воздуха, и их нейлоновые купола наполовину опали. Парашюты резко пошли вниз, а за мгновение до того, как они ударились о берег, наполнились воздухом, затрепетав так громко, что я почти услышал треск ткани, потом взметнулись вверх и мягко, почти изящно приземлились где-то на середине склона Кивы.

Я видел, что произошло с ними, но Феллоуз не видел. Он был слишком занят борьбой с ветром, когда вел самолет над скалами Сгэар-Мхора. И Филд тоже смотрел на скалы, а не на парашюты. Выйдя из дождевого шквала и облетев бухту по кругу, два парашюта сели рядышком, будто два белых гриба, под первой каменной осыпью на склоне Кивы. Никто не понял, как нам повезло, что оба парашюта приземлились там. Тогда Филд подал знак Майку Фергюсону, подняв вверх большие пальцы, и Фэллоуз снова снизил скорость. Порядок действий оставался тем же. Двое помощников держали открытой дверь фюзеляжа. Сержант сталкивал груз, но на этот раз он посылал за борт не тюки, а живого человека; и снова Фэллоуз выбрал момент, поднял руку и крикнул: «Прыгай!»

То ли Фэллоуз плохо рассчитал, то ли, как потом утверждал сержант, Майк Фергюсон заколебался – никто никогда не узнает. Но в такие моменты даже доли секунды играют роль; а пилот, управляющий машиной, обладает гораздо большей чувствительностью и быстротой реакции, чем обычный человек. Фэллоуз считает, что с момента сигнала до прыжка Фергюсона прошло слишком много времени. Учитывая его неудачу на курсах парашютистов, кажется вполне вероятным, что Фергюсон действительно заколебался. Если это так, то его колебание оказалось роковым. Может быть, в последние мгновения перед стартом он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант рассказывал, что лицо Фергюсона было очень бледным, а губы дрожали, когда он подошел к открытой двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт прыжков с парашютом, нельзя не признать, что определенная нервная реакция была неизбежной.

В такого рода трагедиях бессмысленно искать виноватых или возлагать на кого-то ответственность. Каждый, в меру своего понимания и опыта, старался изо всех сил, а решающим фактором оказался ветер. Я стоял тогда, прижавшись спиной к стенке барака, и помню, что в тот момент, когда самолет накренился и крошечная человеческая фигурка вывалилась из фюзеляжа, все здание барака содрогнулось от ветра. Это был не просто порыв. Он налетел с ужасным завыванием и продолжал дуть не ослабевая. Я увидел, как раскрылся парашют, как внезапно замедлилось его падение. Он находился тогда на высоте около 500 футов прямо над моей головой. Самолет, все еще в вираже, относило вбок от Сгэар-Мхора нисходящим потоком воздуха.

Если бы это был просто сильный порыв ветра, он мог бы на некоторое время сплющить его парашют, именно так и случилось в первый раз. Фергюсон мог бы тогда неудачно приземлиться и покалечиться, но он все же остался бы жив. Но это был ровный ветер, и он раздувал парашют. Я видел, как Майк боролся с нейлоновыми стропами, пытаясь сжать купол, но он летел, словно воздушный шар, надутый до предела: на огромной скорости парашют несло к Киве, а парашютист болтался позади. С минуту казалось, что все закончится благополучно. Выпуклый хребет Кивы возвышался на добрых семьдесят футов над той точкой, куда несло парашют, но в последний момент оказалось, что на крутом склоне, обращенном в сторону Шелтер-Бэй, образовался восходящий воздушный поток. Парашют стремительно взмыл. Он перелетел через вершину Кивы на высоте в несколько сот футов, на мгновение исчез из виду, проглоченный сплошной облачностью, а затем показался опять. Теперь купол наполовину опал, и парашютист быстро падал. Он мелькнул всего на мгновение, не больше, и тут же скрылся по ту сторону Кивы.

Хребет заканчивался крутым обрывом, а за обрывом не было ничего, кроме Атлантического океана и вздымаемых ураганным ветром волн. С трудом верилось, что все случилось на самом деле: это произошло так далеко. Только воображение могло связать едва мелькнувший лоскут белого нейлона с мертвым человеком, задохнувшимся, поглощенным бушующими волнами.

Самолет отлетел от берега и покружил над заливом. Он не повторил захода, и больше никто не прыгнул. Я медленно вернулся в барак и поймал по радио голос Стэндинга. Я был настолько потрясен, что едва узнал его. Стэндинг приказывал пилоту вернуться в Сторновей.

Я был рад этому – рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять у стены барака и наблюдать, как еще один парашют уносит в Атлантику. Я осознал, что дрожу всем телом. Перед моими глазами все еще стояла эта картина – висящий на стропах человек, белое пятно полуопавшего купола, выходящее из облака, их падение в волны Атлантики навстречу холодной смерти. Мне нравился Майк Фергюсон. Он проявил огромное мужество, решившись на этот прыжок. Я думал о Марджери Филд, вспоминая ее разговор с полковником Стэндингом, который я невольно подслушал. Кому-то придется ей сообщить: не хотел бы я быть на месте ее отца. Умирая, каждый переживает последний момент борьбы, этот короткий миг потрясения, который страшнее, чем миг рождения, потому что узы, связывающие человека с этим миром, к концу жизни становятся сильнее. Но для живых боль не проходит со смертью близких. Она остается до тех пор, пока память не потускнеет и лицо любимого человека не расплывется в тумане.

Я все еще думал о Марджери, когда меня вызвал Стэндинг и попросил дать приблизительную оценку скорости ветра, силы нисходящих потоков воздуха, высоты нижней границы облачности. Я пошел к двери барака, рев ветра на время стих. Не больше сорока узлов, подумал я. Мои глаза невольно обратились к выпуклому хребту Кивы. Если бы только Майк подождал! Сейчас у него был бы шанс, но сделанного не воротишь. Он прыгнул и погиб. К югу от меня, над входом в залив, в небе было пусто, самолет улетел.

Я вернулся в барак и доложил Стэндингу обстановку. Его особенно интересовали нисходящие потоки воздуха, и я объяснил ему, что они постоянно меняют силу и в данный момент не слишком значительны. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что попытается посадить вертолет. Я даже не стал отговаривать его. Те люди все еще находились на скалах Сгэар-Мхора, а я очень устал. И ветер вроде бы несколько поутих. Сколько времени продлится затишье, я не знал, но от всей души хотел, чтобы прислали вертолет, а не заставляли людей прыгать с парашютом. Я подумал о том, действительно ли Адамс отказался лететь или же Стэндинг с его холодным математическим умом прикинул высокую стоимость таких машин. Эта мысль привела меня в бешенство. Когда подумаешь, как армия понапрасну транжирит деньги налогоплательщиков, как бездарно вылетают на ветер миллионы, то становится ужасно обидно, если достойного человека посылают на смерть из-за риска потерять несколько тысяч.

– Давно, черт побери, пора, – сказал я со злостью. – Если бы вы сразу прислали вертолет…

Больше я не стал говорить ничего. Бедняга! Это была не его вина. Начальники должны принимать решения, и иногда им не избежать ошибок. Он ведь пытался помочь спасшимся после кораблекрушения до наступления ночи. Я подумал о том, что сделал бы мой брат. При всех своих недостатках Ян был человеком действия. В моменты опасности он инстинктивно принимал верные решения.

– Жаль, что вы не поручили это майору Брэддоку, – невольно вырвалось у меня.

Я услышал, как Стэндинг судорожно вздохнул, затем заключил жестко и холодно:

– Мы будем у вас через час.

Мы! Помню, как я размышлял об этом, сидя у приемника, полусонный от усталости. Неужели Стэндинг прилетит сам? Но казалось, что это не имеет значения – во всяком случае, тогда не имело. Спасательное снаряжение находилось уже на склоне Кивы: нужны были только люди, которые могли бы найти и собрать его. Свежие люди, полные энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое измученное тело едва повиновалось мне, каждая его клеточка молила об отдыхе.

Я разбудил Купера, поручил ему нести вахту около радиостанции и велел разбудить меня через сорок минут. Затем не раздеваясь рухнул на койку Пинни и мгновенно заснул.

– Мистер Росс! Проснитесь! – Голос доносился снова и снова; чья-то рука трясла меня за плечо.

Я заморгал и сел.

– Господи боже мой! Вы чуть меня с ума не свели. Я было подумал, что вы окочурились. Честное слово! – Купер склонился надо мной с озабоченным видом. – С вами все в порядке, сэр? – А затем он сказал: – Они уже в полете. Хотят знать, какая погода. Я сказал им, что ветер по-прежнему как в преисподней, но прояснилось, облака остались только на вершине Тарсавала.

Я встал и подошел к радиостанции. Было без двенадцати четыре, до меня донесся голос Адамса, слабый и скрипучий. Он хотел, чтобы я дал ему прикидку скорости ветра, его направления, силы нисходящих потоков. Я направился к двери барака. Действительно, уже прояснилось – можно сказать, стало совсем ясно. Сплошная облачность рассеялась. По холодному синему небу летели клочья облаков, и в косых лучах предвечернего солнца на море вдали сверкали белые барашки. Кива и Мэйлсгэар, держащие в объятиях Шелтер-Бэй, совершенно очистились от туч. Криг-Дубх тоже. В первый раз я разглядел, где находится радар слежения. Только вершина Тарсавала оставалась закрытой – словно гигант в мохнатой шапке, которую трепал ветер. Ветер усилился, отметил я, а нисходящие потоки то и дело менялись. Ветер дул непрерывно, но не сильно, а время от времени внезапно срывался с вершин мощными порывами: два-три шквала в быстрой последовательности.

Я вернулся к радиостанции и доложил все Адамсу. Он сказал, что видит Лэрг совершенно четко и, по его прикидке, ему остается лететь всего семь миль.

– Я зайду с юга на высоте около четырехсот футов, – сказал он. – Вы знаете, где находится посадочная площадка, – около дома старосты. Я буду там высматривать вас. Вы дадите мне сигнал на посадку. Мне нужно всего шестьдесят секунд без нисходящих потоков. Ладно?

Не думаю, что он услышал мои возражения. Во всяком случае, он не ответил, и я, чертыхаясь, вышел из барака: не хватало еще, чтобы на меня возложили бремя ответственности. Неужели он думает, что я могу управлять нисходящими потоками? Они не подчиняются никакому закону: просто приходят и уходят. Только что я шел без труда, а в следующую минуту ветер сбил меня с ног, и я чуть не задохнулся от его напора. Черт бы его побрал! Если я дам сигнал, то на мне будет лежать вся ответственность, если случится беда.

Но на эти раздумья уже не оставалось времени. Я едва добрался до берега, как у входа в бухту увидел вертолет – темное пятно на фоне моря. Он быстро приближался, и к тому времени, когда я дошел до дома старосты, уже ясно доносился гул его двигателя – словно гудела дисковая пила, заглушая шум прибоя. Сверху налетел порыв ветра, прижав траву и просвистав над заливом, поверхность воды вскипела, словно по ней пронеслись миллионы мелких рыбешек. Шквал затих почти так же внезапно, как и набежал. Еще один и еще – он ударил о землю, прижимая длинные бурые пряди травы, поднимая в воздух сухие стебли. Они набегали, словно песчаные смерчи, закручиваясь по спирали. Вертолет попал в одно из таких завихрений, снизился почти до уровня моря, а затем снова взмыл вверх. Он летел уже очень близко и с каждой минутой становился все больше. Рокот двигателя заполнил все пространство вокруг. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом ветра, мне показалось, будто я слышу свист воздуха от лопастей.

Не было никакого смысла выжидать, так как вертолет, вися в воздухе, каждую секунду подвергался смертельной опасности. Я помахал рукой, подавая знак к посадке, моля Бога, чтобы Адамс приземлился быстрее, прежде чем ударит следующий шквал. Но он не стал резко снижаться. Это был осторожный человек, что для пилота является прекрасным качеством, – только вот сейчас был не тот момент, когда надо осторожничать. Он опускался медленно, словно нащупывая дорогу, и следующий порыв ветра захватил его, когда он был еще в ста футах от земли. Шквал оказался сокрушительным, словно удар кулака. Вертолет дернулся, ушел в сторону и рухнул на берег. Его поплавки расплющились; в следующий миг всю машину с продолжающими вращаться лопастями оторвало от земли и понесло в сторону моря. Вертолет коснулся воды, подпрыгнул, бросая клочья пены с лопастей, и боком погрузился в воду. Сломанный поплавок продолжал торчать кверху, словно нога какого-нибудь раздувшегося мертвого чудища.

Ветер затих, и некоторое время ниоткуда не доносилось ни звука. Но вот рядом с плывущим остовом вертолета из воды вынырнула чья-то голова, затем вторая, а потом третья. Три человека, барахтаясь, поплыли к берегу, а затем тонкий металлический корпус машины перевернулся: в воздухе мелькнул второй разбитый поплавок, и вертолет затонул. Послышался булькающий звук выходящего воздуха, поверхность воды приподнялась, а после – ничего, только плоское море, кое-где покрытое рябью, и три темных головы, неровными толчками движущиеся к берегу.

К счастью, прибой был невысокий. Один за другим они нащупали ногами дно и побрели к берегу – едва не захлебнувшиеся, задыхающиеся, они цеплялись за мокрые камни; стоило страху немного отступить, как накатило полное изнеможение. Я подбежал к ним, заглядывая каждому в лицо. Но это были незнакомцы. Стэндинг с Адамсом сидели в передней части вертолета, около пульта управления. Оба они оказались в ловушке.

Всего каких-нибудь несколько минут назад я разговаривал с Адамсом. То, что случилось у меня на глазах, казалось невозможным. Всего мгновение назад вертолет был здесь, он висел так низко над моей головой, что я невольно пригнулся, – и вот он погиб. Я стоял на берегу рядом со стонущими у моих ног людьми, глядел на воды залива и не верил своим глазам. Ничего. Ничего, кроме блестящей стальной поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стэндинг и Адамс, все еще привязанные к своим сиденьям, с широко открытыми, уже невидящими глазами… Была ли здесь моя ошибка? К горлу подступила тошнота, мои пустые внутренности выворачивало наизнанку.

– Господи, парень, на что ты уставился?

Один из них, сержант, с трудом поднявшись на ноги, взглянул на меня дикими, расширенными глазами. Его мокрые спутанные волосы слиплись на лбу.

– Ни на что, – отрезал я. Он не мог этого увидеть. У меня из головы не выходили двое погибших, а он думал не о них – только о том, что сам остался жив.

– Господи Иисусе, ну и холодрыга. – Он дрожал, еле сдерживая всхлипы. Но затем привычка и тренировка возобладали. Он помог своим людям стать на ноги и повел их к лагерю.

Я подумал, что угасла последняя надежда спасти уцелевших на Сгэар-Мхоре. Три человека погибли, и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга парализовала спасательную операцию. Дело было не столько в самом этом человеке, сколько в том, что он был командиром. Он оставил после себя вакуум, и во всем Нортоне был только один офицер с достаточным опытом, чтобы заполнить его. А он сейчас лежал на своей койке, охваченный ненавистью, которая утратила теперь всякий смысл. И среди потока сообщений, выстукиваемых по телетайпу туда и обратно, не было того, которое сообщило бы ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от приставленного к нему офицера, который сам узнал лишь от ординарца, принесшего им чай. Потребовалось некоторое время, прежде чем Брэддок осознал все последствия случившегося, и только почти в пять пятнадцать вечера он наконец встряхнулся, встал с койки и приказал лейтенанту Фиппсу проводить его в транспортный отдел. Там он послал бригадиру Мэтьюсону телепринт следующего содержания: «Ввиду смерти полковника Стэндинга полагаю, что вы поддержите своей властью мое решение принять на себя командование базой. Прошу подтвердить мое назначение, чтобы я смог организовать попытку спасти уцелевших в кораблекрушении завтра на рассвете». Этот телепринт был отправлен в семнадцать двадцать три.

Бригадир Мэтьюсон, который впоследствии признал, что считает действия Стэндинга, посадившего своего первого помощника под строгий арест, опрометчивыми, немедленно ответил: «Ваше временное командование базой Нортон подтверждаю. Советую разработать план действий по спасению уцелевших в кораблекрушении».

Армейский устав не очень четко определяет порядок действий на случай, если находящийся под арестом офицер принимает на себя командование, и поэтому в своей телеграмме Мэтьюсон ни словом не обмолвился об этом обстоятельстве. Хотя, в сущности, у него практически не оставалось выбора. В Нортоне не было ни одного офицера, настолько компетентного, чтобы взять в свои руки контроль над подобной ситуацией, а чтобы послать кого-нибудь самолетом, требовалось время. Более того, Брэддок пользовался доверием начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор, который тоже следовало учесть. Пресса уже внимательно следила за тем, что происходит на Внешних Гебридах. На офицера по связям с прессой при командовании Шотландским военным округом за последний час обрушился целый ливень требований информации как из лондонских редакций, так и из местных газет. Журналисты уже знали о затонувшем траулере. Они знали, что какой-то десантный корабль находится в трудном положении на западе от Лэрга. Еще они знали, что другой десантный корабль разбился у этого острова и что есть спасшиеся. Несомненно, их проинформировал какой-нибудь любитель-радист – либо шотландец, следивший за моими сеансами связи с базой, либо ирландский энтузиаст, поймавший сигналы радиосвязи береговой охраны с двумя ее «шеклтонами».

Но откуда бы ни исходила информация, разницы не было: Мэтьюсон убедился, что дело вышло за рамки узко армейского инцидента, вроде гибели подводной лодки. Это событие было достаточно драматическим, чтобы возбудить воображение всего британского народа. Начиная с завтрашнего дня вся страна будет ждать новостей, и если новости будут плохими… Он, разумеется, не собирался брать на себя ответственность за это – теперь, когда ему осталось всего лишь несколько месяцев до выхода в отставку. Подтверждая временное назначение моего брата командующим базой, он хватался за соломинку. Если дела пойдут хорошо, он получит от этого несомненную выгоду, а если спасение сорвется, то у него будет козел отпущения. Я убежден, что когда он принимал это решение, то думал именно так.

К пяти тридцати, когда мой брат принял командование, сложилась следующая ситуация: дежурные «шеклтоны» находились в полете, один продолжал поиск пропавшего траулера, второй наблюдал за десантным кораблем L4400, к которому не мог подойти эсминец, располагавшийся в тот момент более чем в 100 милях. Метеорологическое судно «Индия» получило приказ вернуться на базу. Флотский буксир уютно пристроился у причала Левербурга.

Кроме двух самолетов, базирующихся на суше, никто в этом районе не мог бы оказать помощь в спасательной операции. Верно, что эсминец мог пройти довольно близко от Лэрга, но он был срочно нужен L4400. Этот десантный корабль едва держался на плаву. Почти половина экипажа пострадала, капитанский мостик со всей надстройкой разбит вдребезги, мачта и труба снесены, танковый трюм затоплен, а помпы едва справляются с водой, поступающей сквозь побитые и деформированные листы обшивки. И вот, поскольку погодные условия исключали использование самолетов, единственной надеждой оставался буксир.

В той неразберихе, которая последовала сразу же за смертью Стэндинга, никто, видимо, и не подумал о том, чтобы известить капитана буксира об изменившейся ситуации. То, что его корабль все еще стоял у причала в Левербурге, отнюдь не означало отсутствия инициативы со стороны капитана. Он ждал улучшения погоды, зная, что ему следует отплыть часов до шести вечера, чтобы достигнуть Лэрга при первом свете утренней зари.

Узнав все это, Брэддок перво-наперво отправил одну за другой три радиограммы: одну – командованию, потребовав быстрой доставки двух вертолетов; вторую – береговой охране с просьбой, чтобы еще один «шеклтон» был срочно заправлен и готов к немедленному вылету в случае необходимости; и третью – капитану эсминца с настоятельной просьбой по пути к L4400 приблизиться к Сгэар-Мхору и попытаться отправить на плотах необходимые припасы для уцелевших в кораблекрушении; если же это окажется невозможным, то просигнализировать с помощью фонаря, что помощь уже в пути. После этого он пошел к Клифу Моргану.

Капитан Флинт, находившийся в тот момент в транспортном отделе, воспрял духом, когда Брэддок принял командование. Он подумал, что если кто и мог бы спасти уцелевших, то именно майор Брэддок.

Но реакция Клифа Моргана была совершенно другой. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, увидев, как Брэддок входит в его помещение.

– Наглый, как танк. – Так он рассказывал позже. – Ввалился ко мне и заявил: «Полковник Стэндинг погиб, и я принял командование. А теперь, Морган, выкладывайте ваши соображения насчет погоды на следующие двенадцать часов». Примерно так. А когда я сказал ему, что очень скорблю о смерти Стэндинга, Брэддок рассмеялся мне в лицо и заявил, что это не мое собачье дело: я тут поставлен следить за погодой и в этом вроде бы разбираюсь. В тот момент я вышел на связь с одним радиолюбителем в Тоубермори и хотел продолжить разговор с ним, но Брэддок водрузил на ключ свою лапищу. «Ну-ка приподними свой жирный зад с этого стула, – сказал он мне, – и отправляйся в метеобюро, или я потащу тебя туда за шиворот».

В метеобюро Клиф дал ему прогноз, который, по его словам, запугал бы любого человека, планирующего спасательную операцию на острове, затерянном в ста милях от берега в Атлантическом океане. Воздействие на погоду локальной депрессии, наделавшей столько бед, сойдет на нет в течение ближайшего часа или около того – может быть, она уже исчезла. Затем в течение некоторого времени остров будет находиться под воздействием полярного потока воздуха: налетят северные ветры со скоростью 30–40 узлов. Позже сила этих потоков станет уменьшаться, и на некоторое время наступит почти безветрие, когда полярный воздух уступит место новой депрессии, надвигающейся из Атлантики. За периодом относительного покоя последуют ветры все возрастающей силы – по мере того как циклон будет усиливаться и распространяться по району. Ветер, сначала южный, будет смещаться на юго-запад, постепенно увеличивая свою силу до ураганной.

– Когда? – спросил Брэддок. – Когда это произойдет?

Клиф пожал плечами:

– Вы спрашиваете меня, как быстро перемещается эта депрессия? Я не знаю.

– Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале засело больше дюжины людей, и когда эта ваша депрессия ударит… – Брэддок сдержал себя. Он даже похлопал Клифа по плечу. – Вы только скажите мне – когда. А еще лучше скажите, когда начнется затишье.

Клиф рассказывал мне, что он был в нерешительности тогда, не желая брать на себя ответственность. Он снова и снова смотрел на начерченную им карту. Вошел Сайкс и принес еще один лист, только что полученный с телетайпа, – дополнительные данные об атмосферном давлении. Клиф нанес их на карту и построил новые изобары, выводя линии красным карандашом. Некоторые данные были переданы одним из «шеклтонов», тем, что кружил над десантным кораблем L4400; они показывали падение давления на два миллибара за последний час. Значит, затишье в районе острова начнется примерно через час.

– Черт побери! – вскипел Брэддок. – Один только час! Вы уверены? – И когда Клиф кивнул, он сказал: – Сколько времени не будет ветра? Послушайте, через полтора часа у меня, вероятно, появятся вертолеты. Пройдет, скажем, часа три, пока они заправятся и достигнут Лэрга. Мне надо четыре часа. Можете вы дать мне эти четыре часа?

– Нет. – Клиф покачал головой, теперь уже совершенно уверенно. – Смотрите сами. – Он показал на только что нарисованные красные линии: ближайшая из них почти касалась Лэрга, двигаясь широким выступом от Исландии и далее изгибаясь к западу севернее Ирландии. – Я бы дал два часа, не больше. Два часа от данного момента – а после ветер задует с юга. Это несомненно.

– Тогда да поможет им Бог, – только и смог сказать Брэддок.

Он повернулся, вышел и быстро зашагал прочь в уже предвечернем свете. Клиф крикнул ему вслед, что с депрессией связан фронт теплого воздуха и что, вероятно, она будет сопровождаться сильным дождем, низкой облачностью и плохой видимостью. Брэддок не ответил, он никак не показал, что услышал Клифа, он просто продолжал шагать, развернув плечи и откинув голову на короткой крепкой шее. «Словно боец, подобравшийся перед боем», – подумал Клиф. А над головой снова начали собираться облака: воздушная кавалерия противника, готовясь к новому нападению, строилась в темные шеренги и устремлялась на восток, прокатываясь по зеленовато-голубому предвечернему небу, которое, несмотря на холод, заключало в себе светлый луч надежды. И вот эта надежда стала таять в набегавших тучах, и мой брат, одиноко неся свое бремя командования, должен был решать, каким еще количеством человеческих жизней надо рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных еще раз пережить ночь ужаса во власти стихий.

Когда он дошел до транспортного отдела, Филд уже вернулся туда. Чарльз Филд ссутулился, выглядел седым стариком, морщины на его лице стали резче, а в его серо-голубых глазах появился беспокойный блеск. Он сказал то, что должен был сказать, а потом добавил:

– Здесь нет ничьей вины. В этом абсолютно никто не виноват. Конечно, я напишу подробный отчет. – Он незаметно продвигался к двери. – Зайду-ка я, пожалуй, в столовую.

– В столовую? – Брэддок посмотрел на него и заметил подергивающиеся губы, набрякшие веки, бегающий взгляд. – Чтобы выпить?

Филд кивнул с несчастным видом:

– Думаю, одна рюмка не повредит. Всего лишь одна, чтобы прийти в себя. Потрясение, знаете ли. Страшное потрясение. – И добавил, оправдываясь: – Надеюсь, вы поймете. Я обычно не пью. Но при таких обстоятельствах… Вы понимаете…

Брэддок в два шага подошел к нему вплотную и схватил за руку:

– Конечно. Я понимаю. Только одна, а за ней потянется вторая. Вы тот человек, который мне нужен трезвым. Поэтому вы останетесь здесь. Хорошо? – И майор толкнул его на стул. – Вы возвращаетесь обратно на Лэрг – сегодня вечером.

– Нет! – Филд вскочил со стула, его глаза ярко блестели. – Нет. Я категорически отказываюсь.

– Тогда я прикажу вас арестовать и под конвоем отправить на борт. – Брэддок потрепал его по руке, словно успокаивая ребенка. – Не волнуйтесь, я буду с вами. Мы едем туда вместе. – И он послал Фиппса за «лендровером» и продиктовал бригадиру Мэтьюсону следующее сообщение: «Прогноз погоды делает абсолютно нецелесообразной попытку снять спасшихся с помощью вертолетов. Я отправляюсь на Лэрг флотским буксиром. По прибытии туда завтра на рассвете буду лично руководить операцией по спасению». Оно было отправлено за подписью: «Брэддок, временный командующий базой управляемых ракет, Нортон».

Беря с собой Филда, мой брат инстинктивно искал поддержки человека, чей опыт и профессиональные навыки могли помочь ему. Он также взял с собой офицера медицинской службы лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзэрби и еще четверых человек, отобранных за силу и стойкость: все они не раз успешно действовали и в море, и на скалах Лэрга. Флинт отправился тоже. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать людей, подготовить личные вещи и необходимое снаряжение – веревки, надувные резиновые плоты, цилиндры для аквалангов и водолазные костюмы – одним словом, все, что могло бы пригодиться. Тем временем вышли на радиосвязь с буксиром, и капитан получил приказ быть готовым к отплытию, как только люди окажутся на борту.

К несчастью, одежда, которая была нужна Филду, находилась на его ферме. Это было всего лишь в нескольких минутах езды от Левербурга, но там ждала Марджери. Предыдущие два часа она провела с Лорой Стэндинг. Она знала, что случилось. Она встретила отца с побелевшим лицом, находясь на грани истерики.

– Почему ты позволил ему прыгать? – выкрикнула она в лицо старику. – Почему, о господи, ты позволил ему?

А Филд стоял перед нею, не говоря ни слова: родная дочь обвиняла его в смерти Майка, а ему нечего было сказать.

Брэддок вышел из «лендровера».

– Поторопитесь, Филд. Мы не можем терять время.

Марджери все изливала потоки слов, но в этот момент она остановилась, с изумлением посмотрела на «лендровер», и смысл того, что он стоит здесь, набитый людьми, медленно проник в ее сознание. Она не помнит, что тогда сказала или сделала, но Флинт так это описал мне:

– Когда вы отправляетесь на какое-нибудь опасное дело и не знаете, насколько скверно оно обернется, вам совсем не надо, чтобы рядом оказалась девушка, особенно девушка, которая только что потеряла любимого. В первый момент она устроила сущий ад своему папаше, заявив ему в лицо, что во всем виноват он, а затем внезапно переключилась на майора Б. Это когда она поняла, что майор берет ее отца с собой на Лэрг. «Вы не должны этого делать, – твердила она. – Он уже немолод. Он уже много лет не лазал по горам». Она понимала, что к чему. Это она сообщила новость о гибели Стэндинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок. Она знала, что он не остановится ни перед чем, пойдет на любой риск, чтобы снять со скал тех людей. Она накинулась на майора, как собака, защищающая своего последнего щенка, она кричала ему, что во всем виноват только он, что это он убил Майка, убил Саймона Стэндинга. Это же настоящее убийство, кричала она, и она не позволит ему убить еще и ее отца. Брэддок пытался успокоить девчонку с помощью логики – ее отец-де служит в армии, а это задание, которое должно быть выполнено, и все такое. Но урезонивать логическими доводами девушку, испуганную до полусмерти, потерявшую власть над собой, – это все равно что лить воду на провода при коротком замыкании – разницы абсолютно никакой. В конце концов майор залепил ей пощечину. Не сильно. Просто хлопнул пару раз и приказал взять себя в руки – не позорить отца. Это заставило ее умолкнуть, и она просто стояла, пока старик собирал вещи, бледнея и дрожа всем телом.

Ровно в шесть пятнадцать они наконец взошли на корабль. Перлини были отпущены немедленно, и корабль вышел в пролив Хэрриса, взяв курс на запад. У нас тогда было затишье, которое предсказал Клиф. В бараке стало так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После многих часов неистового напора ветра, воя и грохота внезапная тишина казалась неестественной. Были видны контуры Сгэар-Мхора, выпуклый хребет Кивы, исчезающий в облаках. Но все это были нечеткие размытые очертания. Воздух казался пропитанным влагой – и ни единого дыхания ветра.

Я взял фонарь и стал сигналить в сторону Сгэар-Мхора, но не увидел ни одной ответной вспышки. Это ни о чем не говорило, так как было почти невероятно, чтобы кто-то из спасшихся захватил с собой фонарь. Я попробовал связаться по радио с базой, но там были заняты другими делами – Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром и, наконец, с береговой охраной. Затем эсминец обратился ко мне: «Подходим к Лэргу в 01.25». Не буду ли я любезен подежурить около радио начиная с часу? И сразу же после этого на связь вышла база: «Расчетное время прибытия буксира на Лэрг 04.30 в зависимости от погодных условий». Мне предлагалось нести вахту при радиостанции начиная с четырех тридцати. У меня оставалось только шесть часов, чтобы сколько-нибудь отдохнуть. Я договорился с Купером насчет горячей еды в час ночи, поставил будильник, разделся и лег.

Должно быть, я не совсем еще лишился сил, поскольку проснулся не от звонка будильника. Я протянул руку и включил лампу. У моей пустой тарелки сидела мышь. Она присела на задние лапки на прикроватной тумбочке и чистила усы передними коготками. Порода, характерная для Лэрга, реликт доледниковой эпохи. Льды, образовавшиеся после, покрыли Британские острова десять тысяч лет назад. Она была крупнее обычной английской полевой мыши, ушки были больше, задние лапы длиннее, а хвост такой же длины, как тело. Ее коричневый мех имел явно рыжеватый оттенок, переходивший на животе в тускло-оранжевый. Мышь сидела спокойно, и ее крошечные, яркие, как булавочные головки, глазки пристально смотрели на меня. Казалось, она испытывала не столько страх, сколько любопытство и через мгновение снова занялась своим туалетом, чистя усики короткими движениями лапок. Было одиннадцать минут первого. Ветер вернулся, огибая углы барака с ровным шумом, заглушавшим рокот генератора. А на фоне ветра выделялся другой, более зловещий звук – звук, которого я уже некоторое время не слышал, – грохот и шипение волн, разбивающихся о берег. Я думаю, не мышь, а именно этот звук разбудил меня.

В этом крошечном создании природы было что-то бесконечно утешительное – может быть, знак неистребимости жизни. В этот момент простая мышь значила для меня очень много, и я продолжал лежать, глядя на нее, пока она, завершив свой туалет, не удалилась спокойно. Затем я встал, оделся и вышел из барака. Стояла черная ночь, и в ней одиноко сияли две лампы, которые Купер оставил включенными в лагере. Ветер дул с юга с силой около 7 баллов. Волны, набегая прямо в залив, разбивались о берег с каким-то утробным, как при землетрясении, гулом. Шум прибоя заглушал стенания ветра, и, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел призрачный блеск белой пены, окаймлявшей линию берега, – только мерцание, больше ничего. Это была дикая, страшная ночь; воздух сильно потеплел, и мне чудилось, будто я ощущаю запах дождя, запах надвигающегося теплого фронта. В час ночи я связался с эсминцем. Там четко был виден Лэрг на экране радара при дальности 13 миль. Расчетное время прибытия приблизительно час тридцать. Рядом со мной возник Элф Купер, маленький гном в мундире цвета хаки, в вязаном шлеме.

– Поешьте-ка! – Он поставил еду на стол рядом с радиостанцией – термофлягу с бульоном из бычьих хвостов и две столовские жестяные тарелки, полные тушеного мяса и картофельного пюре – все с пылу с жару.

– В такую ночку полагается дрыхнуть без задних ног, верно я говорю? Медведь в берлоге – вот кому я завидую в это время года. Думаете, эсминец в состоянии будет сделать что-то путное?

– Нет, – ответил я.

Он кивнул, хлебая бульон.

– Просто из головы не выходит: этот чертов прибой, должно быть, сейчас заливает наших бедолаг.

Я спросил у него о людях с вертолета.

– Эти-то спят, – ответил он. – О, с этими все в порядке. Набили себе полные животы. А вот я – просто умираю от голода. – И он протянул руку к одной из жестяных тарелок. – Надеюсь, вы не против мясных консервов. Легко готовить, знаете ли. И сытно.

В час тридцать мы вышли из барака и встали на ветру, вглядываясь в кромешную тьму, закрывшую Сгэар-Мхор. Моросило; поднялся мокрый, гонимый ветром туман. Внезапно вспыхнул какой-то свет – тонкий, как карандаш, луч прожектора неясно высветил черную гору Сгэар-Мхора. Он пробивался сквозь туман, создавая в сыром воздухе странное свечение. Послышался пушечный выстрел – слабый щелчок на фоне грохота разбивающихся волн. Нижняя граница облаков замерцала слабым светом, когда взорвался осветительный снаряд. Одну-две минуты он плыл ниже облаков над Кивой: и залив, и окружающие его скалы купались в неземном сиянии. Это было поистине фантастическое зрелище – волны рядами входили в залив и росли в высоту, пока их верхушки не начинали загибаться вперед и обрушиваться с грохотом о берег, поднимая хаос пены; нагромождение гор в призрачном блеске. И камни, и утесы, и мокрый травянистый склон – все казалось еще более зловещим в этом адском свете. Я увидел, как пенные гребни разбиваются о нижние бастионы Сгэар-Мхора. Затем осветительная ракета коснулась воды и мгновенно погасла. После этого ночь стала еще чернее и страшнее, чем раньше.

Чуть ниже верхушки Сгэар-Мхора блеснула серия коротких, как уколы, точечных вспышек сигнальной лампы: «Помощь прибудет на рассвете. Продержитесь еще четыре часа…» Это все, что я успел разобрать, так как эсминец медленно продвигался на запад, и его сигнальный фонарь заслонили скалы. Луч прожектора вспыхнул опять и прошелся по дальней стороне скалистого мыса, словно пытаясь сосчитать выживших. А затем и он исчез, и не осталось ничего, кроме черной, хоть глаз выколи, ночи.

Я снова завел будильник и лег на кровать Пинни, даже не потрудившись на этот раз раздеться. Время тянулось медленно, я не мог заснуть. Опять вернулась мышь. Я слышал, как ее коготки скребли по алюминиевой тарелке, но не стал включать свет. Лежа с закрытыми глазами в ожидании звонка будильника, я думал о людях, промокших насквозь от тумана и брызг, и размышлял, можно ли будет снять их со скал.

В четыре тридцать я уже сидел у радиостанции и точно согласно расписанию услышал сигнал от буксира. Голос моего брата запрашивал информацию о море и о возможности высадки. Я сообщил ему, что ветер юго-западный, но сейчас он определенно дует с ураганной силой, и к тому же пошел сильный дождь. И все же, если ветер будет и дальше смещаться к западу, что вполне вероятно, появится шанс причалить у западного изгиба залива, сразу под Кивой: там будет тише.

– Ладно, – сказал он. – Сначала мы попробуем подойти к подветренной стороне Сгэар-Мхора, а если это не получится, станем на якорь и попытаемся добраться до берега на надувных плотах.

Было еще темно, когда они вошли в залив, и я увидел лишь два ходовых огня буксира, один над другим: они раскачивались и ныряли. Буксир вошел прямо в залив, добрался почти до линии прибоя, а затем огни разделились, и расстояние между ними увеличилось, когда он повернул к западу. На мгновение показался зеленый навигационный огонь правого борта, все еще наполовину скрытый пеленой дождя. А затем и он исчез вместе с ходовыми огнями, и я мельком увидел кормовые огни, когда буксир неторопливо продвигался вдоль мыса, ограничивающего залив с запада, – блуждающий огонек, прыгающий с волны на волну. Вспыхнул луч прожектора, яркий и радужный во влажном воздухе, и высветил призрачно-серые скалы Сгэар-Мхора, преодолев акры взбаламученного моря. Позади острова, словно страусовые перья, взметались и колыхались фонтаны брызг, поднимаясь и опадая с волнами, набегавшими из Атлантики.

Рассвет наступал медленно и неохотно, мертвенная бледность мало-помалу разливалась по туманному морю под каймой окружающих его гор. Буксир стоял почти у самого подножия Кивы, чуть в стороне от входа в узкий, кипящий от прибоя проливчик, отделяющий этот хребет от Сгэар-Мхора. Он не бросил якорь, а стоял с работающим двигателем носом к ветру, и люди поплыли к берегу на резиновых плотах, выбрав место, где прибой был поменьше.

Я уже подходил по берегу к месту их высадки, когда мой брат, шатаясь, вылез из прибоя, таща за собой резиновый плотик. Он был одет, как и остальные, в водолазный костюм – я и сегодня мысленно вижу, как он стоит около полосы прибоя в этом тусклом предрассветном полумраке, расставив ноги в ластах, глядя в тот момент не на своих товарищей, а вверх, на закрытые облаками вершины. На миг он застыл неподвижно, словно окаменел, стал частью этого пейзажа, превратился в камень или статую.

Затем сквозь прибой стали выбираться на берег и другие: он стряхнул оцепенение и кинулся в воду, чтобы помочь вытянуть на берег еще два резиновых плотика.

Я встретил их на берегу.

– Слава богу, у тебя получилось! – заорал я, стараясь перекричать ветер.

Он посмотрел на меня. Лицо его осунулось, глаза дико сверкали. Я был уверен, что брат не узнал меня.

– Ян! С тобой все в порядке, Ян?

На мгновение его лицо побледнело. Затем он моргнул:

– Росс! – Он бросил взгляд в сторону Филда, стоявшего возле полосы прибоя. Затем шагнул ко мне и крепко схватил меня за плечо. – Меня зовут Брэддок, черт тебя побери, – прошипел он и предупреждающе ткнул в меня пальцем. Губы его были твердо сжаты, а глаза горели мрачным блеском. Он охотнее утопил бы меня в море, чем откликнулся на свое настоящее имя.

Глаза у Филда были усталые, покрасневшие от соли.

– Мы видели нескольких человек, уцепившихся за скалы.

– Где находятся парашюты – спасательное снаряжение, которое вы сбросили? – спросил Брэддок.

– Там, наверху. – Филд кивнул головой в сторону длинного склона, поднимающегося к гребню Кивы.

– Да, там, – согласился я.

Но сквозь дождь в этот ранний утренний час на склонах Кивы ничего не было видно, кроме клубящихся белыми столбами облаков.

Их одежда, уложенная в пластиковые мешки, оказалась на месте и сухой. Они переоделись, и мы стали подниматься по склону Кивы, растянувшись редкой цепью, и продолжали двигаться вверх, пока не дошли до облаков, где остановились, хватая ртом сырой воздух. К тому времени стало значительно светлее: дневной свет сквозь рваные зазоры в облаках осветил голые склоны Кивы до самого гребня и утесы по ту сторону горы. Парашюты исчезли. Я думаю, что еще ночью сильный порыв ветра надул нейлоновые купола и унес парашюты через гребень прямо в море.

Брэддок тряхнул Филда за руку:

– Вы уверены, что сбросили их именно здесь?

Филд кивнул.

– Значит, они пропали.

У Филда был совершенно затравленный взгляд, когда он согласился с тем, что парашюты исчезли. Стоя там, на ветру, среди мчащихся мимо облаков, над грохочущими валами, что разбивались об утесы, далеко внизу, мы оба вспомнили, как одинокий парашют поднялся и поплыл в сторону открытого моря.

– Все напрасно, все напрасно… – В глазах Филда стояли слезы, но, может быть, виной тому был ветер.

– Ну что ж. Остается только один способ – перебросить туда линь.

Филд безучастно кивнул.

– Нам придется самим сделать это. Переплыть через пролив, а затем взобраться по скалам с тросом в руках.

Легко сказать, но не просто сделать. Спуск с мыса Кивы был возможен – трехсотпятидесятифутовый обрыв падал не вертикально, а серией уступов. Но затем шел узкий пролив, и за ним снова крутой склон. Пролив был шириной не меньше пятидесяти ярдов в самом узком месте, и волны метались там в диком пенном хаосе. Скалы Сгэар-Мхора были сложены черным габбро – породой твердой, как гранит, гладкой и почти лишенной трещин.

– Ну? – Брэддок пристально смотрел на Филда. – Я переплыву через пролив, а вы заберетесь на скалу. Идет? – И его лицо разрезала широкая ухмылка. Это был вызов. Он любил такие вещи – физическое усилие, приправленное риском. И если бы Филд сломался…

У несчастного Филда лицо стало пепельно-серым, он не отводил взгляда от черной гладкой поверхности мокрой породы по ту сторону кипящего пролива.

Я знаю, что мой брат видел немало людей, которые ломались в подобных ситуациях. Не думаю, что это доставляло ему удовольствие, но, возможно, он нуждался в чем-то подобном, чтобы укрепить собственное мужество.

Он любил проявлять свою силу. В умственном и эмоциональном отношении он был похож на ребенка – или мне часто так казалось. Я думаю, что именно поэтому наши отношения, временами столь враждебные, иногда бывали странно близкими – мы давали друг другу то, чего каждому из нас недоставало.

Теперь он больше не колебался. Он даже не обратил внимания на реакцию Филда. Он с одного взгляда уловил его страх и подавил его собственной решимостью, быстротой и уверенностью своих распоряжений. Он ринулся очертя голову вниз по склону обратно, к берегу и лодкам, нагруженным веревками и всем, что могло понадобиться. А затем, снова облачившись в водолазный костюм, он направился по торчащим валунам к гулкому грохоту прибоя, прорывающегося в пролив из бухты.

Сержанту и мне с еще двумя спасателями было приказано взобраться на вершину обрыва со стороны мыса Кивы, захватив с собой один конец нейлонового альпинистского шнура. А внизу Брэддок, Филд с лейтенантом Фиппсом и двумя спасателями управлялись с резиновым плотом.

Лежа на животе на краю обрыва, я следил, как Ян пробирался по уступам, направляясь вдоль пролива к западу. Теперь он остался один, и его тело в черном резиновом костюме казалось плотным и могучим, словно у тюленя, когда он распластывался на скалах, чтобы встретить очередную волну, которая, пенясь, прокатывалась через уступы. С этой высоты он казался тюленьим детенышем. Конец веревки, обвязанный вокруг пояса, был похож на пуповину. Отойдя так далеко к западу, как только смог, он неожиданно встал над отвесным обрывом и прыгнул вниз.

Он нырнул в отбегающую большую волну и глубоко погрузился, яростно колотя ластами по беснующейся воде. Со стороны это выглядело просто. Он нырял под волну, а затем выплывал на поверхность по ту сторону гребня – черная голова и черные, умело гребущие руки. Быстрый взгляд вокруг, затем снова нырок под следующую набегающую волну – и вот на откате он проехал по пенному гребню к длинному пологому выступу и, подтянувшись на руках, вылез туда.

Теперь, когда почти рассвело, я увидел две фигуры, лежащие на краю скал на противоположной стороне пролива и глядящие вниз. Мне показалось, будто я узнал Вентворта, но я не был уверен. Под струями дождя и в облаках брызг его лицо было всего лишь смутным пятном.

Теперь Ян поднялся над уровнем воды и стал недосягаемым даже для самых больших волн. Он присел на дальнем конце пологого выступа и начал выбирать нейлоновый шнур. Прямо под собой, у берега, я увидел Филда. Он явно колебался. Под натиском волн веревка натянулась. Резиновый плот пополз по камням. А затем плот оказался в воде, и Филд лежал там, головой вниз, хватаясь руками за борта. Плот медленно, но неуклонно продвигался через пролив. В какой-то момент я подумал, что Филду конец. Плот оказался на самом гребне вала, сполз вниз и чуть не опрокинулся, когда обрушилась верхушка волны. Но затем все же выправился, приподнялся на обратной волне, пришедшей с дальней стороны пролива и, совершив стремительный рывок, замер на том выступе, где на корточках сидел Ян.

На другой стороне пролива я увидел на утесе несколько машущих рук. Теперь их там было уже трое: они, волнуясь в ожидании уже несомненного спасения, пытались привлечь к себе внимание. Но их отделял от Яна крутой обрыв; и находившиеся наверху люди ничем не могли помочь спасателям. Теперь дело было за Филдом. Только один Филд мог поднять конец шнура на триста футов. Этот конец шнура превратился бы в связующее звено, в мост между двумя массивами скал – мост, который мог бы послужить средством спасения.

Филд переплыл залив босиком, но в одежде скалолаза. Теперь, мокрый насквозь, он оперся о вертикальную стену обрыва и надел альпинистские ботинки. После этого он застегнул специальный пояс с прикрепленными к нему стальными крюками и клиньями. С его запястья свисал закрепленный петлей ледоруб; к поясу был привязан шнур – все было готово. Затем он долго стоял перед обрывом, запрокинув голову и внимательно разглядывая поверхность скалы.

Он стоял так очень долго, и я подумал было, что его удерживает осознание полнейшей невозможности совершить подъем. А может быть, и страх. И винить его было трудно. Эти блестящие плоскости гладкой породы, с которых стекала вода, – здесь и пауку негде было бы свить паутину. Конечно, кое-где были трещины и уступы. Они есть почти в каждой скале. Но они столь ничтожны и так далеки друг от друга! И все время под его ногами бесновались волны. Грохот не прекращался ни на секунду, из пролива летели фонтаны брызг и плотные клочья пены.

Наконец он пошевелился, и веревка дернулась. Ян прочнее вжался в нишу, ожидая, держась за трос обеими руками. Трое на утесе напротив меня наклонились, заглядывая вниз, и замахали руками. Филд заметил их и поднял руку. А затем он наконец стал подниматься, смещаясь несколько в сторону, следуя вдоль едва заметного выступа, являющегося продолжением того, на котором он стоял вначале.

Нельзя было без восхищения наблюдать за ним. Ему, вероятно, уже было за пятьдесят, и он давно не тренировался, и тем не менее он, балансируя в воздухе, как акробат, неуклонно продвигался вверх. Ноги делали свое дело, а остальное тело оставалось спокойным… Сначала по длинной диагонали влево, затем быстрый подъем на пятьдесят – шестьдесят футов. Как он цеплялся за скалы пальцами рук и ног, я не видел. Короткий переход вправо, затем долгая пауза. Пауза затягивалась. Время от времени он поднимал то одну, то другую руку и снова опускал их. Затем очень долго он просто висел там неподвижно.

Может быть, у него сдали нервы? Не знаю. Как-то я спросил его об этом, но он только улыбнулся и сказал:

– Мерзкое это было место. Я подумал, не лучше ли начать сначала.

Я не заметил, как он прыгнул. В один момент он был на скале, а в следующий – уже в проливе, и Ян вытаскивал его обратно на уступ, где Филд полежал немного, стараясь отдышаться. Затем он опять полез наверх.

Маршрут был тот же, но, пройдя по диагонали влево, он забил в трещину клин, прицепил к нему крюк для веревки и снова полез вверх, снимая следующий клин со связки, звеневшей у него на поясе. И так один за другим. Он, должно быть, забил их не меньше двух дюжин, пока добрался до козырька, а там опять застрял. Ему оставалось лезть еще каких-то пятнадцать футов по мокрому сланцу, а под ним словно кипел огромный котел, выбрасывая вверх фонтаны брызг и пены.

В конце концов он обошел этот козырек, спустившись вниз на половину той высоты, которую уже одолел, и создав правее еще одну цепочку забитых клиньев. В результате он очутился почти напротив меня; а прямо под ним оказалась жуткая масса обрушившихся огромных обломков, едва прикрытых водой. Один раз он взглянул туда, и я могу себе представить, что он должен был почувствовать, вися на тонкой веревке, обвитой вокруг каких-то трех штырей. Последние пятьдесят футов потребовали от него едва ли не столько же минут. Трещины здесь были слишком поверхностными, чтобы в них можно было вогнать клин; сам Филд уже посерел от холода, его одежда отяжелела от воды – и все же он преодолел этот склон.

Его голова показалась над краем обрыва. Затем он вытянул руки и на животе вполз на площадку. Там он внезапно отключился и некоторое время лежал совершенно неподвижно. Но веревка была с ним, и в ней заключалось спасение для всех, кто уцелел после гибели десантного корабля. К тонкому шнуру, спускавшемуся вниз, к Яну, была привязана более прочная веревка; и в конце концов после многих походов в лагерь и обратно нам удалось соорудить импровизированную спасательную люльку.

Это отняло у нас все утро. Надвигался ураган. Нас было мало: пять человек из экипажа буксира, доктор, трое уцелевших после гибели вертолета да я. Надо было затащить наверх деревянные брусья, а также тяжелые тросы, блок и тали, а потом методом проб и ошибок собрать люльку. Сразу же после полудня нам удалось переправить еду и сухую одежду. Но только около двух часов мы смогли благополучно переправить первого человека через пролив на Киву. А после этого началась самая тяжелая работа, поскольку многие из них оказались ранены и не могли передвигаться самостоятельно. После переправы на Киву их пришлось нести на руках вниз по склонам и далее вдоль берега в лагерь. У нас не было ни одного автомобиля и вообще иного транспортного средства, кроме собственных рук.

Всего мы сняли со Сгэар-Мхора двадцать три человека, из них пятеро были без сознания, а еще несколько с тяжелыми ранениями. Все они окоченели, их кожа побелела, словно у прокаженных, от постоянного пребывания в соленой воде. Последним был переправлен через пролив Вентворт. Теперь это был совсем другой человек: сутки, в течение которых ему пришлось быть командиром, закалили его. Стрэттон погиб – и он вместе с боцманом вытаскивал людей из столовой, когда всю надстройку смяло, как консервную банку. Погиб Пинни, считавший Лэрг лучшим местом, в котором ему довелось служить. Четверо умерли ночью, включая юного стюарда Перкинса, которому проломило грудную клетку тяжелой водонепроницаемой дверью. Филд сказал, что не видел никаких признаков десантного корабля, только обломки металла, разбросанные среди скал.

В эту ночь ветер наконец переместился на северо-запад, и буксиру удалось причалить к берегу. К полуночи все уже оказались на борту. Все, кроме моего брата. Это доктор обнаружил, что его нет на корабле, и сделал общую перекличку, поскольку хаос на буксире был неописуемый – тридцать пять лишних человек, многие из которых раненые.

«Где майор Брэддок?» – Я услышал, как на палубе передавали друг другу этот вопрос. «Кто-нибудь видел майора Брэддока?» – раздавались голоса в темноте палубы. После капитан стал отдавать приказы. Снова сержант Уэзэрби забрался на плот, взревел подвесной мотор. Я прыгнул тоже, и мы помчались к берегу, подпрыгивая на прибрежных отмелях.

Плот со скрипом уткнулся в берег, мотор замолк. Мы выкарабкались за борт, на глубину около фута, и пошлепали по песчаному дну к берегу. Уэзэрби подумал, что Брэддок, возможно, отправился осмотреть остов транспортного самолета, который лежал, разбитый и заброшенный, среди скал позади погрузочного причала. Уэзэрби был сержантом моторизованной пехоты. Пока он шел к темной массе бульдозера, стоявшего сейчас на песчаном возвышении вдали от линии прибоя, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня крик сержанта:

– Майор Брэддок! Майор Брэддок!

В лагере теперь было темно, генератор молчал. Я спотыкался в темноте и звал брата. Сначала я выкрикивал его армейское имя, а потом, сообразив, что мы здесь были одни, я стал звать:

– Ян! Ян, где ты?

Я доковылял до барака, пробрался ощупью в темноте к столику и нашел фонарик, которым уже пользовался. Помещение оказалось пустым. Радиостанция все еще была здесь, никуда не делся и бедлам, связанный с тем, что барак использовали в качестве эвакуационного пункта. Тогда я вышел из барака и продолжил поиски, заглядывая во все углы и зовя брата.

Я никогда не нашел бы его, не будь у меня фонаря. Он стоял около стены кухонного барака, совершенно неподвижно, спиной ко мне, словно опасаясь, что свет упадет на его лицо.

– Что это еще за шутки? – закричал я. – Почему ты не отвечаешь?

Некоторое время он пристально смотрел на меня, не произнося ни слова. Уголок его рта нервно подергивался, лицо было мертвенно-бледным.

– Ты не заболел ли? – спросил я.

Тогда он подошел ко мне вплотную и взял меня за руку:

– Дональд. – Голос его звучал хрипло и был едва слышен сквозь шелест ветра. – Возвращайся. Возвращайся на корабль. Ты меня не видел. Понял? – Страстность этой просьбы была так же поразительна, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. – Возвращайся! – Этот хриплый голос выдавал душевную бурю, что-то глубоко затаенное, вышедшее из-под контроля. – Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся.

– Но почему? Что случилось? Это Лейн? – спросил я. – Это он все еще донимает тебя?

– Он связывался со мной – дважды, с большой земли. Но дело не в нем. – Он крепче сжал мою руку. – А сейчас оставь меня – пожалуйста!

– Но почему?

– Черт тебя побери, Дональд! Неужели ты не можешь просто сделать, как я прошу? – А затем добавил, уже овладев собой: – Я должен кое-что сделать. Мы уплывали в спешке – прилив, перемена ветра. Не было времени… а Леру был полумертвый, слишком слабый, чтобы сделать это. А нужно было сделать, чтобы не оказаться в западне. – Голос его упал до шепота.

– Ты хочешь сказать, вы были здесь? – спросил я. – После того как «Дуарт-Касл»…

– Ну попробуй же понять! Просто оставь меня здесь и не задавай никаких вопросов.

Я колебался. В свете моего фонаря я видел его лицо с крепко сжатым ртом и мучительно напряженным взглядом.

– Ладно, – сказал я. – Если ты так хочешь…

Но было слишком поздно. Едва я выключил фонарь и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос:

– Значит, вы его нашли? – Это был сержант Уэзэрби. Его громоздкая фигура в штормовке показалась со стороны генератора. Он обратился к Яну: – Майор Брэддок, сэр. Буксир готов к отплытию – все на борту. Кроме вас, сэр. Вас ждут.

Я услышал, как Ян выругался. Затем сказал ровным голосом:

– Прекрасно, сержант. Очень жаль, если я задержал всех, – так, последняя проверка. – И он пошел с нами. Ему ничего другого не оставалось, так как он вряд ли мог рассчитывать, что убедит сержанта оставить его здесь.

Таким образом, мы поднялись на корабль, и в час пятнадцать 24 октября наш буксир вышел из Шелтер-Бэй, приняв на борт остатки воинской части, базировавшейся на Лэрге.

Эвакуация была завершена – ценой пятидесяти трех жизней, потери десантного корабля, вертолета и большого количества оборудования и снаряжения.