21–22 октября

Через несколько минут в рубку вошел Стрэттон. Его шерстяная куртка насквозь промокла.

– Опять дождь. – Он подошел прямо к барометру, постучал по стеклу и занес показание в судовой журнал. – А Макгрегор умер. Только что перенесли на борт его тело. – При свете ламп его лицо казалось бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клифа, но он только сказал:

– Мы сидим на дне на две трети длины корабля, и я не могу изменить часы приливов.

Ум его был занят, заведен, как пружина, в ожидании решающего момента. Он ушел в свою каюту, и вскоре после этого на корабль через открытый туннель погрузочных ворот вступила небольшая процессия – Макдермот и врач из лагеря, а за ними два санитара с носилками. Приостановив работу, люди стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по крутой стальной лестнице у левого борта. Лежащее на носилках тело было завернуто в белую клеенку, блестевшую в свете ламп. Один раз тело соскользнуло и повисло на лентах, которыми было привязано к носилкам. Санитары остановились, чтобы поправить его, и затем процессия прошла к корме по боковой палубе. В этот момент я увидел их лица – бледные и потрясенные у офицеров, деревянные у санитаров. Они медленно двигались к корме и скоро исчезли из поля зрения. Они несли тело в якорную камеру, но я узнал об этом уже позже, когда смерть заглянула в лицо и нам.

Я вернулся в кают-компанию, и минут через десять туда вошел Макдермот в сопровождении капитана Фэрвезера.

Они выглядели постаревшими и измученными. У них были серые лица, руки дрожали. Оба молча выпили по рюмке виски, затем Макдермот пошел на свою койку, а капитан Фэрвезер отправился обратно в лагерь, чтобы забрать свой чемодан.

К половине третьего вся танковая палуба была очищена от автомашин. К трем часам набегающий прилив стал забрасывать пену прибоя до уровня погрузочного трапа. Барометр стоял на отметке 971, и давление продолжало падать. Больше не было никаких сеансов связи с Клифом Морганом. Не было ничего и от береговой охраны. А ветер по-прежнему дул с севера, ударяя прямо в уткнувшийся в песок нос корабля. В рулевой рубке Пинни спорил со Стрэттоном:

– Господи, парень, за кого же ты нас принимаешь? Люди смертельно устали. Да и я тоже.

Теперь палубы были пусты, весь персонал спустился в теплые трюмы, а Стрэттон хотел отправить их на берег.

– Мне было приказано погрузить людей и все оборудование, какое только возможно. Мы доставили все на борт, вы приказали разгружаться. А когда мы сделали и это…

– Но я действую ради их собственного блага. – Голос Стрэттона звучал устало, словно длительное напряжение вконец измотало его.

– Черта с два. Благо для них – хоть немного поспать.

– Им не придется долго спать, если эта депрессия…

– Депрессия! Какая муха вас укусила? Уже два часа мы только о ней и слышим. А в прогнозе она даже не упоминается. Ни береговая охрана, ни кто другой ничего не знают о ней. Вы полагаетесь на мнение одного человека, составленное на основании одного-единственного сеанса связи с каким-то траулером.

– Я знаю, но давление падает…

– А чего же вы ожидали при такой погоде? Что пойдет кверху? Имеет значение только направление ветра. А ветер северный. Вот уже больше двух часов…

Они препирались долго, то наскакивая друг на друга, то отступая. Голос Стрэттона звучал тихо и устало, да и Пинни, измотанный, разобиженный, говорил уже не грубым, хриплым басом, а высоким фальцетом. Он был военным, и люди для него были превыше всего. Стрэттона заботила судьба корабля, и он уже пришел к определенному мнению, основываясь на падении барометра, предупреждении Моргана и том слабом сигнале SOS на международной частоте для терпящих бедствие, о котором я ему рассказал. Но даже в таких обстоятельствах побеждает тот, кто напористее. Все люди Пинни были уже на борту. Они уже сбросили свои плащ-палатки и развесили гамаки. Они смертельно устали, набегались за весь этот трудный день. И Стрэттон уступил:

– На вашу ответственность, Джон. – И он отдал приказ поднять грузовой трап и задраить носовые погрузочные люки.

Тридцать три человека, которые вполне могли бы находиться в безопасности на берегу, были наглухо закрыты в трюмах корабля, как в гробу. Было три четырнадцать ночи. Осталось около полутора часов. Конечно, можно и потерпеть такое короткое время. Я наблюдал, как фигуры в мокрых плащ-палатках, согнувшись пополам, продвигались против ветра на нос корабля и спускались на танковую палубу. Зияющий зазор грузового люка, через который можно было видеть кусок песчаного берега и неясные очертания машин, мокнущих под дождем, постепенно задраили тоже. Были проверены запоры. Створки ворот легли на свои места. Теперь никто уже не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть фатальность этого факта, по радио стали поступать сообщения.

Первым пришло сообщение от береговой охраны: «Траулер „Викинг фишер“ терпит бедствие. Имейте в виду возможность очень сильного шторма, неминуемо захватывающего ваш район. Ветры большой силы можно ожидать почти с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейших сообщений».

Затем Клиф пробился на частоте общей сети и объявил, что установил связь с Фарерскими островами и метеосудном «Индия»: «Фареры сообщают: ветер южный силы 10. Барометр – 968, поднимается. Метеосудно „Индия“: ветер северо-западный, сила 9 или 10. Барометр – 969, быстро падает. Очень большие волны».

Снова от береговой службы с дополнительным прогнозом из метеобюро: «Море в районе Гебрид, Бэйли, Фарер, Юго-Восточной Исландии – есть вероятность возникновения небольшой, очень глубокой депрессии, способной на короткое время придать ветрам ураганную силу. Область шторма будет перемещаться с севера на юг при постепенном снижении его силы».

Внешний мир проснулся и стал проявлять интерес к нам. Стрэттон без комментариев сообщал все это Пинни, стоя над штурманским столом в рулевой рубке. Пинни сам читал сводки и складывал поверх журнала. Он тоже молчал: что тут скажешь? Момент для отправки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о берег у носа корабля, и время от времени по корпусу пробегала дрожь – первый признак пробуждения корабля, когда корма поднимается вместе с приливом. В рулевой рубке царила атмосфера ожидания: рулевой уже был у штурвала, а на машинном телеграфе стояла команда «быть наготове».

Часы показывали четыре пятнадцать.

Опять пришел радист. База запрашивает капитана Пинни по радиосвязи. Пинни вышел, и все в рулевой рубке застыли в полной неподвижности, ждали молча. В подобные моменты, когда корабль сидит на грунте и вот-вот должен всплыть, вы буквально врастаете подошвами в палубу, остро чувствуя всякий опасный или неблагоприятный толчок. Мы и молчали-то потому, что прислушивались к своим ощущениям. Может быть, именно поэтому никто не заметил, как вдруг стало тихо.

Ступнями я почувствовал дрожь, едва заметный подъем и слабый толчок, когда судно снова осело на дно. Движение шло от кормы, оно непрерывно изменялось, постепенно усиливаясь, и вскоре корабль уже вздрагивал по всей своей длине. Но что-то в характере толчков озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Нахмурив брови, тот пристально смотрел на карандаш, который перекатывался взад-вперед по столу при каждой волне. Толчки стали более заметными, это были уже настоящие удары.

Вошел Вентворт.

– Что это значит? Я ведь велел вам оставаться на шканцах с боцманом. – Голос Стрэттона звучал раздраженно, сказывалось нервное напряжение. – Что случилось?

– Поднимается довольно сильное волнение. – Лицо юноши побледнело. – Видно, как волны разбиваются о шхеры около Сгэар-Мхора. Начинает захватывать и бухту. А ветер меняется.

– Меняется?

– Уже дует с запада.

Стрэттон подошел к двери на левый борт и опять распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы слышали, как ветер завывал над нами. Первый серый проблеск рассвета позволил увидеть массы рваных туч, плывущих в нашу сторону с могучего гребня Кивы. Сквозь просветы в тучах мелькала луна. Это было словно другое небо – дикое, серое, исчерна безобразное, пугающее. Стрэттон постоял с минуту у порога, пристально глядя вверх, затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь.

– Когда ветер начал менять направление? Когда вы впервые заметили это?

– Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем поднялось волнение…

– Хорошо, возвращайтесь на шканцы, номер первый. Ветер становится южным… – Он не решался продолжать. – Если он задует с юга, если все действительно так, то это произойдет уже очень скоро. Минут через десять-пятнадцать. Мы это почувствуем. А когда он налетит с юга, придется держать корабль, как тунца на леске. Нельзя допустить, чтобы трос лопнул. Понятно? Помогут двигатели, одной лебедке не справиться. И надо следить, чтобы корабль не повернулся боком к волне. Отпускать трос по мере необходимости. Только бы корма не повернулась к берегу: именно это произошло с Кэлведоном.

– Постараюсь сделать все возможное.

Стрэттон кивнул:

– Волнение может сыграть с нами злую шутку. Если мы сможем снять корабль с песка до того, как ветер задует с юга…

Но Вентворт уже ушел. Ему не надо было объяснять, что произойдет, если ветер задует с юга, причем при сильном волнении: достаточно вспомнить, что предельное напряжение на разрыв для этого троса всего сорок пять тонн… И словно чтобы подчеркнуть серьезность положения, Стрэттон сказал мне:

– Одно из слабых мест этих кораблей в том, что лебедка имеет только десять лошадиных сил. – Он взял трубку телефона машинного отделения: – Стивенс? А, это вы, Тернер. Говорит капитан. Можно мне шефа?

Он стал отдавать распоряжения в машинное отделение, а я прошел по стальной лестнице на боковой мостик и еще выше на открытую верхнюю палубу. На компасной платформе стоял наблюдатель, глядя в сторону кормы. Его лицо под зюйдвесткой казалось очень бледным. Сквозь просветы в рваных облаках виднелись звезды. Алмазный блеск по краям черной массы Тарсавала делал гору похожей на бумажную вырезку. На мгновение показалась луна и тут же скрылась, словно ветер задернул занавес из черных туч. Я пошел в сторону кормы по верхней палубе, где на трех подпорках высилась стройная колонна мачты. Через минуту ко мне подошел Стрэттон:

– Что с ветром, есть какие-нибудь изменения?

– Западный-юго-западный, думаю.

У меня не было уверенности, но волнение явно нарастало. В свете корабельных фонарей можно было видеть, как большие волны набегают из полумрака и, вырастая, обрушиваются на прибрежную отмель. Вот одна проскользнула под кормой, приподняв ее, а затем плеснула и побежала дальше к берегу вдоль бортов, резко натянув якорный трос. По ту сторону бухты, где находилось скопление маленьких островков, на фоне смутных очертаний зазубренных скал вздымались фонтаны водяной пыли. Ветер определенно дул уже с юго-запада. Временами я чувствовал его на своем лице, хотя сила и истинное направление ветра искажались громадой Кивы. Начинался дождь.

Эти набегавшие волны приковывали наше внимание. Они периодически приподнимали корабль и снова опускали его на дно. Но вот очередная волна, крупнее предыдущих, ударила в корму. Мерцающий занавес воды на мгновение повис в воздухе, а затем обрушился, словно водопад. Но встревожила нас не столько эта масса воды, сколько поведение корабля – от внезапного удара он приподнялся и слегка повернулся, трос дернулся, приняв на себя полный вес, и днище глухо загрохотало о дно моря, когда судно с жестким скрежетом снова село на мель, проехав немного с обратной волной.

– От всей души надеюсь, что он не забудет слегка отпустить трос, – пробормотал Стрэттон, обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе. – Вся тяжесть пришлась на лебедку… Одна у нас уже сломалась. Пойду напомню ему. – Он повернулся, чтобы уйти, но резко остановился и посмотрел в сторону моря. – Гляньте-ка! – Он показал мне на другой LCT, казавшийся скоплением огней на сером фоне залива. – Везет дуракам!

На судне были включены ходовые огни, там уже поднимали якорь. Я понял, о чем подумал Стрэттон: что и он уже мог бы быть в безопасности, если б имел пространство для маневра и свободу принимать решения.

Порыв ветра швырнул мне в лицо капли дождя. Юго-юго-запад. И опять же я не был до конца уверен. Но ветер задувал в бухту: это было уже ясно. Стрэттон тоже почувствовал перемену. Он сразу же направился к компасной платформе. Я чуть задержался, глядя на людей на задней палубе сразу же подо мной. Там стоял Вентворт, устремив глаза на корму, два матроса топтались около лебедки у правого борта и пристально смотрели на него в ожидании сигнала. Волна откатилась, оставив белые пятна пены, и вот уже из серой мглы за кормой набегает новая волна, быстро превращаясь в крутой изогнутый бурун. Матросы, лебедка, вся задняя палуба исчезли в хаосе кипящей пены. Корабль подо мной приподнялся, повернулся и замер, повинуясь натяжению троса. Когда судно снова ударилось о дно, все мое тело пронизала неприятная дрожь. Я увидел, как дрожит мачта: словно дерево с подрубленными корнями, и, когда я опять заглянул вниз через поручень, волна уже схлынула и люди отряхивали брызги.

Теперь ветер дул мне в лицо. Он налетал порывами, с каждым разом все сильнее. L4400 выбрал свой якорь, он уже поворачивался носом к морю, направляясь к выходу из бухты.

Я пошел в сторону носа на мостик, раздумывая, долго ли мы сможем продержаться, прежде чем лопнет трос или людей на задней палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами вроде бы уже ожила, машинный телеграф был установлен на «малый назад», и винты вращались. Стрэттон стоял на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить и за носом, и за кормой. Если б только корабль мог освободиться! Я почувствовал, как его снова приподняла набежавшая волна, так что он удерживался только носовой частью, и на одно мгновение, когда волна оказалась прямо под ним, я чуть было не поверил, что судно уже на плаву.

Подошел Пинни. Не думаю, чтобы кто-то увидел, как он подошел. Казалось, он просто возник из воздуха.

– Вы представляете себе? Говорят, старик отменил приказы Брэддока. Сказал, что нет никакой необходимости срочно эвакуироваться… – Пинни что-то еще говорил, но это все, что я могу припомнить, – только это да еще то, что у него был усталый и потрясенный вид.

Все молчали. Никто его не слушал. Нам сейчас приходилось думать о более важных вещах. Должно быть, Пинни понял это, так как схватил меня за руку и сердито спросил:

– Что случилось? Что происходит?

– Ветер, – ответил я. – Ветер повернулся на 180 градусов.

Теперь это было видно. Ветер развевал волосы Стрэттона, срывал верхушки с больших набегающих волн и швырял к берегу длинные узкие полосы пены. Кива больше не заслоняла нас. Боже, как быстро переменился этот ветер – сейчас он дул прямо в бухту со скоростью тридцать, может быть, даже сорок узлов. Я вошел в рулевую рубку. Барометр показывал 960, еще на два деления ниже. «Быстро упадешь – быстро встанешь» – как гласит старая пословица. Но насколько еще барометр должен упасть, прежде чем он начнет подниматься? Клиф упоминал число 960, говорил о почти вертикальном падении атмосферного давления. Именно это и происходило у нас сейчас. Я не видел такого падения давления с тех пор, как мне случилось попасть в циклон в Индийском океане. Я постучал по стеклу, и стрелка упала до 958.

– Оба двигателя – полный назад, – говорил Стрэттон наблюдателю через переговорную трубку.

Зазвонил машинный телеграф, и биение двигателей усилилось; и тут корма приподнялась и снова обрушилась с низким дребезжащим грохотом, от которого я подскочил на месте, а все незакрепленные вещи в рубке зазвенели.

– Стоп оба двигателя.

Я ухватился за край штурманского стола; нервы у меня натянулись как струны. Миновала короткая тишина ожидания, теперь ее сменили шум и суета.

– Полный назад оба.

Но он опоздал, корма уже поднималась, а винты еще не могли дать тяги. Снова «стоп оба», и опять резкий гулкий скрежет – это днище корабля опустилось на дно; нос еще крепко держался в песке, и трос натянулся. Когда я вышел на мостик, брызги ударили мне в лицо. Порывистый ветер завывал сильнее, и тон его становился все выше и выше, пока не превратился в настоящий вопль.

Зазвонил телефон, соединяющий нас с задней палубой. Никого не случилось рядом, и я схватил трубку. Голос Вентворта, слабый, доносившийся словно издалека, произнес:

– Мы выбрали трос на шесть оборотов лебедки. Либо якорь скользит по дну… – Я не разобрал остального из-за грохота очередной набежавшей волны. Затем голос зазвучал громче: – Еще осталось три оборота, но здесь сильно бьет.

Я передал эту информацию Стрэттону.

– Скажите ему, – закричал шкипер в ответ, – пусть выберет слабину и использует тормоза! Я держу машины на «полном назад». Если мы не оторвемся сейчас… – Порыв ветра унес все остальные слова.

Телефон замолчал. Корабль опять резко приподняло. Когда он снова сел на дно, меня бросило на компасную стойку.

Я цеплялся за телефон, представляя себе, что испытывают те бедняги на корме, и стараясь воссоздать общую картину. Ветер южный, может быть, юго-западный; это означает, что он вращается против часовой стрелки вокруг центра депрессии и в то же время засасывается туда. Я попробовал определить, где должен находиться центр этой депрессии. Если к северу от нас… Но в таком случае у нас был бы западный ветер. Все зависит от того, насколько воздушные потоки отклоняются внутрь, к центру депрессии. Я вспомнил передачу Клифа: Фареры сообщали об атмосферном давлении 968; идет повышение, ветер южный, сила 10. Наш барометр показывал сейчас 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то хуже не придумаешь. Я решил не спускаться в каюту и следить за барометром.

– Мы сдвинулись на несколько ярдов, – донесся по телефону пронзительный голос Вентворта. – Но лебедка дымится. Тормоза могут сгореть в любую минуту. Ради бога, пусть двигатели продолжают работать.

Я посмотрел на Стрэттона, но мне не было нужды спрашивать. Всем своим телом я ощущал вибрацию, идущую от винтов.

– Машины работают «полный назад», – сказал я. – Продолжайте выбирать трос лебедкой.

Я повесил телефон на место и бросился через мостик, чтобы прокричать эту информацию в ухо Стрэттона. Теперь ветер напирал стеной. Говорить было трудно, слов не разобрать.

– Господи! Только бы лебедка выдержала… Оставайтесь у телефона, пожалуйста. – Лицо Стрэттона казалось белым как полотно. Я скорее прочел по губам, чем услышал, что он сказал.

Под ним ярилась пена, клокочущий бурун откатывался назад вдоль бортов корабля. В свете фонарей было видно, как косматая волна отступила, закурчавилась и рассыпалась; мимо лица, как пули, полетели брызги и призрачные хлопья пены.

Корабль двигался. Я ощущал это. Шестое чувство подсказывало мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем раздался ужасающий, вызывающий дрожь грохот. Я снова оказался у телефона, и голос Вентворта что-то заорал мне в ухо насчет лебедки. Но этот голос внезапно пропал, прежде чем я смог сообразить, что он хочет сказать. А затем Стрэттон выхватил трубку из моей руки.

– Нефть, – сказал он. – Образуется нефтяное пятно. – Он нажал на зуммер, поднес трубку к уху: – Алло, алло! Эй, номер один, Вентворт! – Он обратил ко мне помертвевшее лицо: – Не отвечает.

Корабль, содрогаясь, беззвучно терся днищем о песок: этого я не мог слышать, но ощущал подошвами. А затем вдруг все прошло, и в первый раз я почувствовал, что нос корабля поднялся.

– Сматывай трос. Сматывай трос! – кричал Стрэттон в телефонную трубку, когда волна приподняла нос и устремилась под корабль.

На этот раз корпус не ударился о дно, когда корабль снова осел после отката волны. Взглянув вперед, я увидел, что нос парит высоко над волнами, отойдя от линии прибоя.

– Вентворт! Вы слышите меня? Наматывайте трос. Вентворт! – Рука Стрэттона бессильно упала, все еще держа телефон. – Никто не отвечает, – сказал он. Его лицо покрылось коркой соли, капля влаги повисла на кончике слегка вздернутого носа. В глазах застыла усталость.

– Управляйте кораблем, – сказал я. – А я схожу на корму и посмотрю, что там случилось.

Он кивнул, и я отправился на верхнюю палубу. Едва я вышел из-за укрытия, которое создавал мостик, как ветер ударил меня в полную силу. Всего полчаса назад, стоя здесь, я ощутил, как первый порыв надвигающегося шторма дохнул мне в лицо. А сейчас – как все изменилось! Я с трудом пробрался к корме, цепляясь за поручень; соленые брызги слепили глаза, ветер не давал дышать. Пятьдесят, шестьдесят узлов – представьте себе скорость ветра, когда он достигает штормовой силы и все еще продолжает крепчать! Потрясенный, я подумал, что это, должно быть, только начало. Но я надеялся, что к разгару его мы уже обойдем Мэйлсгэар и окажемся под его прикрытием. Ей-богу, тогда, пробираясь к кормовому поручню, я еще надеялся. Зацепившись за него, я взглянул вниз, на крохотную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Я увидел Вентворта. Он склонился к лебедке. Его зюйдвестка исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он был похож на утопленника, двое матросов рядом с ним выглядели не лучше. Все они нагнулись к лебедке – ее барабан не вращался. Верхушка очередной большой волны, с которой ветер срывал клочьями пену, стала продвигаться к корме. В свете огней она походила на косматого зверя, оскалившего белые зубы; вот она накатила и ударила в корму. Все скрылось в пучине, затем клокочущий хаос отступил к левому борту, вода каскадами полилась вниз, а люди все еще цеплялись за лебедку, их фигуры чернели, словно валуны в водном потоке. Я закричал что-то Вентворту, но мой крик заглушило ветром, и он ничего не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, протянутый через два стальных блока, безвольно провис.

Я повернулся и, словно лист, гонимый ветром, побежал обратно к открытому мостику, где стоял Стрэттон с телефоном в руке. Машины все еще грохотали «полный назад».

– Трос! – завопил я. – Ты наехал на трос.

Он кивнул – теперь наконец спокойно, с полным самообладанием:

– Лебедку заело. Я приказал обрубить трос. – Затем он сказал, что корабль можно вывести с помощью радара, положил трубку и быстро, словно краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку.

Я последовал за ним. Спрятаться от ветра – какое облегчение! Радар был включен и установлен на трехмильный радиус. На экране было видно, что впереди полукругом располагается Лэрг: берег был очень близко. А когда мы попробуем повернуть – что тогда? Если встать боком к открытому морю, когда ветер всем своим напором старается опрокинуть корабль, то всякое может случиться.

Но помимо этого меня беспокоил трос. Я ясно представлял себе эту колоссальную проволочную петлю, протянувшуюся вниз через корму и под кораблем по всей его длине к якорю, зарывшемуся в морское дно где-то позади носа. Ему достаточно только коснуться одной из лопастей винта – и винт сорвет, заклинит или же деформирует. Но не только эта опасность подстерегала нас. Если мы будем продолжать двигаться кормой вперед, как сейчас, то в любой момент трос может натянуться. А тогда стоит нам хоть чуть-чуть отклониться от ветра, как корма начнет поворачиваться. Может быть, именно это Стрэттон и пытался сейчас проделать? Я мельком взглянул в его лицо. Оно было совершенно белым, все его мысли были сосредоточены на корабле. Он стоял за рулевым, глядя на компас и одновременно следя за радаром.

Мне показалось, что я ощутил толчок, что-то вроде содрогания.

– Стоп левый. Средний вперед – левым.

– Левый двигатель стоит. Левый двигатель средний вперед, сэр.

На экране радара масса Лэрга стала смещаться. Нос корабля сдвигался влево, поворачиваемый винтом и натяжением якоря. Движение замедлилось. На правый борт корабля обрушилась волна. Корабль закачался.

– Руль круто вправо. Правый двигатель стоп. Оба двигателя средний вперед.

Стук машин изменился. Корабль содрогнулся от боковой качки. Контур берега на экране снова двинулся по кругу против часовой стрелки. Нос корабля опять поворачивался в сторону моря. Большая волна ударила через борт, затопив танковую палубу. Корабль качнуло, он накренился так резко, что Пинни бросило через всю рулевую рубку. Корабль медленно выпрямлялся, подставляя борта все новым и новым ударам ветра и волн. Ветер всей своей силой гнал его к берегу. Но нос продолжал поворачиваться к морю. Из переговорной трубки впередсмотрящего раздался свисток.

– Номер первый докладывает, что якорный трос перерезан.

Стрэттон кивнул.

– Он просит разрешения уйти на нос.

– Да. Доложите мне в рулевую рубку. – Сейчас все внимание Стрэттона было сосредоточено на радаре. Теперь масса Лэрга находилась на левой стороне экрана. – Оба двигателя полный вперед.

Послышался звонок машинного телеграфа. Содрогание сменилось ровным стуком.

И рулевой подтвердил:

– Оба полный вперед, сэр.

– Прямо руля!

– Есть прямо.

Мы повернулись на 180 градусов, и теперь Лэрг находился в нижней части экрана, два окаймляющих бухту мыса тянулись вверх справа и слева, а верхняя часть была пустой – там было открытое море, куда мы направлялись. Двигаясь в этом направлении, мы сейчас ощущали всю силу ветра. Он налетал сокрушительными порывами, которые сотрясали рубку. Брызги дробно стучали в стальные плиты обшивки, нос корабля то вздымался, то опускался в каком-то диком ритме, мотаясь из стороны в сторону, словно в агонии. Сталь скрипела и стонала. Когда нос с плеском падал вниз, потоки воды, зеленой в свете прожекторов, струились с бортов, а танковая палуба заполнялась, словно плавательный бассейн.

– Оба двигателя – средний вперед. Обороты – десять пятьдесят.

Бог знает что это был за ветер. И он налетал так внезапно. Я никогда раньше не сталкивался с таким ветром – неодолимым, яростным. Море было покрыто бушующими волнами, с плоскими от ветра верхушками: только на мелких участках залива они исхитрялись изогнуться и опрокинуться. Их можно было увидеть в те моменты, когда ветер швырял массы воды в иллюминатор, отмывая стекло так, что оно уже напоминало граненый хрусталь. Барометр показывал 965 и продолжал падать. Сотни тонн воды ходили по танковой палубе, и корабль двигался медленно и неуклюже, как перегруженная баржа.

В рубку, шатаясь, ввалился Вентворт. Над правым глазом у него рдела ссадина. По лицу и рукам струилась кровь, ярко-алая в свете ламп. Капли воды покрывали плащ, отчего он казался крапчатым.

– Якорная камера, – выдавил он.

Стрэттон посмотрел на него:

– Вы поранились?

Вентворт ткнул пальцами в порез, изумленно посмотрел на кровь, словно не понимая, что это такое.

– Ничего особенного. Фенвик ободрал себе руку, – сказал он и добавил: – Они не закрепили люк. Там масса воды.

– Какой люк?

– В якорной камере.

Но у Стрэттона были другие заботы. Рулевой потерял равновесие, и штурвал стал вращаться. Но из темноты вынырнула какая-то фигура и успела подхватить спицы:

– Все в порядке, сэр. Я держу его. – Это был старшина.

В правый борт с грохотом ударила волна, но корабль уже поворачивался носом к морю. Господи, ну и море! И я услышал, как Стрэттон спросил:

– Что это у вас на плаще – нефть? Похоже на нефть.

– Почему-то в море много нефти, – ответил Вентворт. – Каждый раз, когда обрушивается волна…

Но Стрэттон прошел к столику и стал смотреть попеременно то на экран, то в иллюминатор.

Было уже пять тридцать, и наступил рассвет. Кругом холодное серое мерцание волн.

Полная темнота была бы куда лучше. Я бы предпочел не видеть этого шторма. Достаточно было слышать его, ощущать в мучительном движении корабля. Ночью больше работало воображение, а воображение, не опираясь на восприятие, не в состоянии сравняться с действительностью. Но рассвет прибавил к остальным чувствам зрение, представив во всей красе тот хаос, который окружал нас.

Я видел картины, изображающие шторм, на которых волны и скалы казались настолько преувеличенными, что даже право художника на свободный полет воображения не могло оправдать такой яростной, фантастической вакханалии красок. Но ни одна картина, которую мне доводилось видеть, не шла ни в какое сравнение с реальностью этого утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, приходило постепенно. Очертания сгущались медленно, словно проявлялась фотография; мало-помалу разгоняющий тьму рассвет запечатлевал черно-белую картину на сетчатке глаз. Никаких цветов не было, только черный, серый и белый, с преобладанием белого, так как вся поверхность моря была испещрена пятнами и полосами пены. Волны, словно вздыбившиеся горные хребты, неслись нам навстречу, их вершины срывались вниз и рассыпались брызгами. Валы не курились, как при обычном урагане, – ветер срезал их тонкими плоскими горизонтальными плитами с острыми, как бритва, краями, которые неслись вперед с неописуемой силой. А над этими слоями воды летели густые, словно снег, клочья пены; они в беспорядке взмывали в воздух, грязно-белые на однообразно сером фоне сплошных облаков.

А чуть впереди, совсем рядом с правым бортом, словно серые клыки, торчали шхеры острова Сгэар-Мхор; волны, ударяясь о них, взлетали белыми перьями, будто бы снова и снова взрывались глубинные бомбы. А по ту сторону Сгэар-Мхора, постепенно удалявшиеся по правому борту, отвесные утесы Кивы казались черной стеной, пропадающей где-то высоко среди рваных клочьев туч, похожих на обломки кораблекрушения; и вся нижняя часть этого вала превращалась время от времени в ряд белых каскадов, когда волна за волной накатывали на них и затем отступали обратно; и каждая следующая волна обрушивалась на каменную преграду, разбиваясь вдребезги, вздымая массы воды на сотни футов. Даже Мильтон, описавший ад, не смог бы найти слов для того страшного, умопомрачительного зрелища, которое в то раннее утро предстало моим глазам: яростная буря над Атлантикой, сила ветра во время которой достигала пределов шкалы Бофора.

Тот факт, что десантный корабль не был сразу же затоплен, объясняется почти неимоверной скоростью ветра. Он рвал волны в клочья, вследствие чего их сила рассеивалась, а высота уменьшалась. И странное дело, но я совсем не ощущал страха. Я помню, как, взглянув на Стрэттона, удивился, что лицо у него спокойное, почти безмятежное. Его глаза на мгновение встретились с моими, их взгляд был холоден и невозмутим. В них тоже не было никакого страха. Несомненно, страх пришел бы позже, задним числом, когда опасность отодвинулась бы. Страх требует времени, чтобы проникнуть в душу, но у нас времени не было – беда свалилась слишком быстро, было слишком много дел. А паника – вопрос мгновения, бурная реакция нервов. Обученные и тренированные люди, выполняющие свои обязанности, напрягающие все силы, чтобы овладеть ситуацией, полностью сосредоточенные на той работе, которую надо делать в данный момент, редко поддаются панике.

– Пусть все наденут спасательные жилеты. – Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикнул эти слова Вентворту. – Все! Вам понятно? – Он повернулся к Пинни: – Идите с ним. Проследите, чтобы все ваши люди надели спасательные жилеты.

– А что будем делать с якорной камерой? – спросил Вентворт.

– Сколько в нее попало воды?

– Не знаю. Там было темно, я ничего не смог разглядеть. Думаю, порядочно.

– Вы задраили люк?

– Да. Но вода могла попасть туда через нишу якорного штока. Может, еще…

– Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры выкачают воду. – Он схватил трубку машинного телефона. – И пусть врач осмотрит вашу рану.

Только после того, как Вентворт ушел, я вдруг ощутил внутри тошнотворную пустоту, означающую рождение страха. Если бы я кем-то командовал, то, конечно, этого бы не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был всего лишь зрителем: на экране и через иллюминатор я видел приближающуюся вершину Сгэар-Мхора, выщербленную скалу, наполовину залитую водой, и дикую белизну волн, перекатывающихся через нее. Стрэттон продолжал удерживать нос корабля навстречу волнам. У него не было выбора. Свернуть в сторону в такой шторм было невозможно – объединенный напор ветра и воды неминуемо поставил бы корабль боком к валам и перевернул бы его. Носом вперед мы шли на юг по азимуту 190 градусов, временами приближаясь к двумстам, так как ветер был как раз юго-юго-восточный. Нас медленно относило к скалам узкого мыса, ограничивающего бухту с запада. Стрэттон уже осознал эту опасность и отдал приказ «оба двигателя – полный вперед», но даже при «обоих вперед» наше продвижение было мучительно медленным, корабль изо всех сил напрягся, чтобы пробиться сквозь почти непроницаемую стену стихий. Метр за метром мы приближались вплотную к Сгэар-Мхору. Эти скалы почти не давали прикрытия – во всяком случае, достаточного прикрытия от ветра такой силы. Единственной нашей надеждой было выйти в открытое море.

Часы над штурманским столом показывали шесть десять, когда мы оказались на одном уровне с островом Сгэар-Мхор и целых шесть минут бодали носом корабля кипящий пеной бурун, а меньше чем в сотне ярдов при каждом откате волны показывались голые скалы. И каждую секунду я ожидал услышать скрежет и грохот днища, вспарываемого какой-нибудь подводной скалой, острой, словно нож, которым потрошат рыбу. Но наш эхолот продолжал весело отстукивать, показывая не меньше 40 морских саженей глубины, и в шесть шестнадцать мы уже вышли из бухты, изо всех сил спеша в открытое море.

«Наконец-то», – подумал я.

Теперь к северо-западу от нас открывался вид на обрывистый скалистый берег Лэрга – мощную крепостную стену, с которой каскадами падала вода. Вершина терялась где-то высоко среди кружащихся туч. Теперь мы вышли в более глубокие воды, и Стрэттон снова стоял у телефона в машинное отделение. Шкипер приказал все время уменьшать обороты моторов, пока корабль практически не остановится: он только должен был удерживаться на месте, чтобы ветер его не сносил.

– Если бы только мы могли стоять неподвижно! – закричал он мне в ухо.

Мне не надо было объяснять, что он собирался сделать; именно это я и сам сделал бы на его месте. Он полагал, что центр шторма пройдет как раз над нами, и собирался встать лицом к ветру, выдерживая его напор, пока этот центр не сдвинется дальше. Больше он ничего не мог предпринять, так как не получалось развернуть корабль. Когда мы попадем в самый центр шторма, волнение стихнет. Тогда он повернет корабль и укроется под этими вздымающимися утесами. Тогда мы спасены. Когда центр сместится, ветер повернется на восток-северо-восток. И тогда мы окажемся под прикрытием Лэрга. Но сколько нам придется ждать, пока это произойдет, – час, два? Здесь, в открытом море, на больших глубинах, волны не вздымались хребтами одна за другой, а лежали почти плоско, усмиренные ветром, который, казалось, поднял в воздух всю поверхность моря. Стоял оглушительный рев, брызги колотились о стены рубки плотными массами. Видимость была нулевой; в короткие мгновения между порывами ветра можно было различить безотрадную картину. А затем опять налетал шквал, смешивая море и небо, и спокойный голос старшины-рулевого объявлял, что налетел ветер, и переставал отвечать.

– Правым полный назад.

Послышался звонок машинного телеграфа, слабый и нереальный, винты содрогнулись, и нос снова выровнялся. Корабль снова стал носом к ветру, но море все же успело захватить его врасплох – он накренился. На меньшей глубине корабль перевернулся бы, но здесь нам угрожали не столько волны, сколько ветер; судно накренилось под таким острым углом, что матросу, который принес Стрэттону спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул жилет в угол около штурманского стола.

– Лучше принесите сюда и свой, – крикнул он мне, – так, на всякий случай!

Корабль стал медленно двигаться.

– Оба полный вперед. Право руля.

И вот корабль опять повернулся к ветру, разрезая волны: когда его тупой нос зарывался в воду, винты вращались в воздухе.

Но даже теперь, когда корабль стоял носом к ветру, мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы пройти по коридору и спуститься к себе в каюту. Макдермот лежал на полу. Он привязал себя одеялом к ножке койки, его снова рвало; все вокруг было покрыто блевотиной. В кубрике царил полный кавардак.

– Ну как, заделали рулевую камеру? – спросил Вентворт; он сидел, вцепившись в стол, а Фэрвезер пытался обработать порез у него на голове.

– Нас развернуло ветром, – начал я.

Но он словно не слышал меня:

– Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть этот люк. В рулевую камеру. Вы помните? Я сказал ему…

Я вспомнил и в первую минуту представил себе, как тело Макгрегора плавает в грязной воде в этой крохотной камере над рулями. Должно быть, я медленно соображал, так как лишь спустя мгновение понял, что его так тревожит. Если закоротит электромоторы… От одной мысли об этом на ладонях и под мышками выступил пот, даже сквозь слои одежды я чувствовал противный запах. Затем я вспомнил, что сейчас люк уже задраен и механики выкачали оттуда всю воду.

– Сейчас они уже откачали воду из камеры, – ответил я.

Он кивнул:

– Да. Да. Конечно. Теперь я припоминаю. – Он глядел на меня широко открытыми, невидящими глазами. – Но эта нефть… Как вы думаете, мистер Росс, откуда она? – Он снова смотрел на меня, блестя белками глаз.

Я сначала не понял, о чем он.

– Какая нефть? – спросил я.

– Она разлилась вокруг кормы, и пятно показывалось всякий раз после удара большой волны… Посмотрите на мои волосы. – Он наклонился вперед, не обращая внимания на доктора. – Видите? Это нефть. Дизельное топливо.

– Не волнуйтесь, – сказал я. – Еще пара часов, и…

Я выбежал из кабины. Мне нужен был свежий воздух и та уверенность, которую внушают только люди, активно занятые своим спасением. Кто из нас больше боялся – Вентворт или я? Во всяком случае, я заразился страхом в этой гнусной каюте, пропитанной запахом блевотины. Нефть… Я вспомнил, что, когда я в первый раз поднялся в рулевую рубку, его плащ был усеян крапинками и Стрэттон тогда спросил, откуда это.

В рубке я успокоился. Стрэттон курил, а за рулем стоял старшина; нос корабля, как и раньше, был направлен точно против ветра. Сгэар-Мхор на экране радара находился прямо позади нас на расстоянии меньше мили. Я бросил свой спасательный жилет рядом с жилетом Стрэттона. Должен я напомнить ему об этой нефти или просто позабыть об этом? Я решил пока молчать. Все равно ничего нельзя поделать. Какой смысл? И все же… Я закурил сигарету и заметил, что рука у меня дрожит. Черт!

– А что находится под танковой палубой? – услышал я собственный вопрос. – Вы вроде говорили – вода и дизельное топливо?

– Да, дизельное топливо, – бросил Стрэттон слегка раздраженно и потом добавил: – Почему вы спросили? – Он сурово взглянул на меня, и я внезапно понял, что он знает – знает, что мы повредили донную обшивку и что, возможно, происходит утечка горючего.

– Да просто так, – ответил я и больше не стал распространяться на эту тему – хватит и того, что о несчастье знаю не я один.

Капитан, вероятно, ощутил то же самое, так как неожиданно улыбнулся.

– Скрестите пальцы, – сказал он.

Но одним этим жестом нельзя было починить обшивку и предотвратить утечку нефти сквозь трещины и швы разбитых стальных листов. Я покурил сигарету, затем под каким-то предлогом тихонько вышел. Был только один способ все выяснить. Я спустился по сходному трапу, снял зажим с двери, ведущей на боковую палубу, и выглянул наружу, крепко вцепившись в поручень. И вовремя: сила ветра была такова, что я не устоял на ногах, а оказался прижатым к палубе – только поручень меня и спас. Легкие, казалось, вот-вот разорвутся от бешеного напора.

Мощь этого ветра была поистине демонической. Он не давал открыть глаза, рвал волосы и одежду, швырял в лицо брызги, которые резали кожу, словно песок. Ободранный, ошеломленный, я продержался до момента, когда ветер на мгновение ослаб, и метнулся обратно через дверь. Потребовалось немало усилий и времени, прежде чем мне удалось закрыть ее и задвинуть щеколду. Я промок насквозь и тяжело дышал, но теперь я знал – я своими глазами увидел, что поверхность воды покрыта радужной пленкой нефти. Брызги на одежде долго не высыхали из-за вязкости нефти.

Вернувшись в рулевую рубку, я увидел там Вентворта, цепляющегося за штурманский стол. Свежий пластырь прикрывал порез у него на лбу. Стрэттон взглянул на меня и слегка приподнял брови, увидев мою мокрую одежду. Он понял, где я был, так что я просто слегка кивнул в знак подтверждения.

– Худо дело? – спросил он.

– Невозможно передать.

Он скорбно сжал губы.

– Что худо? – переспросил Вентворт. – Куда вы ходили? – Он запинался, а белки глаз… Не понравилось мне, как блестели его глаза.

– О, меня просто стошнило, – ответил я.

Он проглотил это.

– И меня тоже. – Он сказал это весело, даже с намеком на улыбку.

Вряд ли ему было больше двадцати двух лет. Слишком молод, подумал я, чтобы выдержать такой шторм. Подобный шторм можно выдержать только раз в жизни, да и то если вы до этого долгие годы провели на море. Я подумал: смогу ли я написать такой шторм?

Может ли вообще художник перенести такое на полотно – эти убивающие душу, парализующие мозг бесконечные удары стихии, эту выходящую за все границы опыта ярость?

И тот факт, что мы еще существуем, что корабль все еще держит свой упрямый нос прямо в сторону ветра, рассекая бегущие навстречу громады волн, казался попросту чудом, а наша маленькая рулевая рубка представляла собой удивительный, волшебный ковчег. Посреди бушующей бури, за хрупкой защитой стальных стен в душу вселяли спокойствие и уверенность простые, знакомые вещи – радар, карты; старшина, крупный парень, совершенно невозмутимо стоящий за рулем. Капитан отдавал приказы, по радио поступали сообщения – особенно утешали последние. L4400 сообщал, что находится под прикрытием Мэйлсгэара и обходит его: по крайней мере, в данный момент судну ничего не грозило. Береговая охрана запрашивала, нужна ли нам помощь, и сообщала, что адмиралтейский буксир стоит наготове в Локмэдди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг поинтересовались новостями: сколько погружено людей, припасов и снаряжения, не имея, очевидно, никакого понятия о масштабах этого шторма. Связавшись с нами в последний раз, прежде чем выйти на дежурство, Клиф определил ветер как локально южный со скоростью приблизительно в пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов… а здесь она достигла уже восьмидесяти, девяноста, ста – один только Бог знает, какова скорость этого ветра. А в шесть сорок пять мы получили следующий прогноз для судов: «Местная депрессия большой интенсивности может захватить район Фарер, Гебрид… Ветры циклонного типа, достигающие ураганной силы…» Как замечательно постоянно ощущать контакт с внешним миром в то время, когда ветер рвет в клочья все вокруг нас; когда вся поверхность моря, казалось, распадается на части и сливается с небом, как в первозданном хаосе.

А затем внезапно наш маленький, упорядоченный, безопасный мирок разлетелся в прах. Очевидно, телефон из машинного отделения уже звонил некоторое время, но никто из нас не слышал его из-за грохота бури. Наконец старшина доложил нам:

– Двигатели левого борта теряют мощность, сэр. – Спицы штурвала закрутились под его руками, поворачиваясь до тех пор, пока корабль не выправился. Он протянул руку к стальной ручке левого телеграфа, дал два резких звонка и снова опустил ее на «полный вперед».

Стрэттон подскочил к телефону машинного отделения.

– Теперь все в порядке, сэр. – Рулевой снова поставил штурвал в среднее положение.

Но я смотрел на Стрэттона. Его лицо побелело, тело напряглось.

– Морская вода, говорите?.. Да, я знаю о течи… А вы не можете заткнуть ее?.. Понимаю. Вероятно, это произошло, когда мы стали боком к волне еще там, в бухте… Хорошо, Стивенс. Делайте что в ваших силах… Да, мы попытаемся. Но мы не сможем принять более устойчивое положение при таком волнении… Ладно, сообщите мне, если другие машины начнут останавливаться. – С мрачным, суровым лицом он повесил телефонную трубку обратно на крючок.

– Ну что там? – резко спросил рулевой. – Что случилось?

– В главном топливном баке течь, и мы закачали морскую воду в рабочий бак, до сих пор это сказывалось только на левом двигателе, но… – Он повернулся к рулевому: – Как вы думаете, можно ли удерживать курс только с помощью двигателей правого борта?

– Я постараюсь, сэр.

В этот момент вошел боцман. Его широкое плоское лицо было вымазано нефтью.

– Левый внешний двигатель начинает работать с перебоями, сэр. Шеф опасается, что… – Что-то в лице Стрэттона заставило его прервать взволнованный поток слов. Он добавил уже более спокойно: – Я делал обход нижней палубы, вдруг почуял – что-то не так, и спустился в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до вас по телефону.

– Спасибо, боцман. Я только что переговорил с ним. Как я понимаю, двигатели правого борта работают нормально?

– Пока нормально, сэр. Но я опасаюсь, что рабочий бак может…

– Я выслушал его доклад об этом. – Голос Стрэттона, спокойный и уверенный, в зародыше погасил панику, которая, казалось, уже готова была овладеть собравшимися.

– Еще один вопрос, сэр. О якорной комнате. Трюмные помпы не работают. Шеф думает, что они заглохли. Во всяком случае, в трюмах набралось уже порядочно воды…

– Хорошо, боцман. Пошлите нескольких человек в эту якорную камеру, просто на всякий случай.

– Очень хорошо, сэр.

И едва он вышел, Вентворт, стоявший рядом со мной, сказал:

– Я так и знал, что не миновать беды с этой якорной камерой, с того самого момента, как обнаружил, что ее люк не задраен. Должно быть, через него набралось много воды, еще когда мы отходили от берега. – Сейчас он держался иначе, был почти спокоен, словно взял себя в руки перед лицом опасности. Он достал судовой журнал и стал что-то заносить в него.

Снова все пришло в норму: корабль держался лицом к ветру, под ногами слышался ровный стук машин. Но даже при двух двигателях, работавших на «полный вперед», корабль почти или совсем не продвигался навстречу ветру и волнам, которые словно слились в одну твердую, непроницаемую стену. Контур Лэрга на экране радара то приближался, то удалялся, превращаясь в рой снежинок из-за плотности атмосферы. Старшина-рулевой сменил позу у штурвала, крепче сжимая спицы. И в то же мгновение я почувствовал что-то сквозь подошвы – изменение ритма двигателей, перебои. Штурвал завертелся. Полный оборот вправо: ритм стал ровнее, но стук тише.

– Оба правых двигателя остановились, сэр.

Стрэттон был уже у телефона. Он прижал трубку к уху и слушал.

– Хорошо… Да, если вы сможете откачать морскую воду… Да, мы попытаемся удержать нос к ветру… Ладно. А теперь: что там с якорной камерой?.. Кто-то из ваших людей там работает?.. Прекрасно… Да, нужно надеяться на лучшее. – Он положил трубку, посмотрел на экран радара, а затем на меня. Его губы с трудом раздвинулись в улыбке. – Неудачное время выбрали вы для плавания с нами. – Он взглянул на штурвал. Тот снова был в среднем положении. – Судно слушается руля, старшина?

– Да, сэр.

Но мы больше не продвигались вперед, и Сгэар-Мхор находился прямо по ветру всего лишь в какой-нибудь миле от нас. Стрэттон опять достал сигареты, и мы закурили, поглядывая на экран радара и радуясь минуте относительного покоя среди буйства стихий. А затем внезапно голос старшины объявил, что корабль не слушается руля.

– Правый руль полностью не отвечает, сэр.

Вентворт уже был около одного из телефонов:

– Боцман докладывает, что рулевые двигатели закоротило. Там полно воды…

– Включить аварийное управление! – выкрикнул Стрэттон; старшина наклонился и резко опустил рычаг в основании штурвальной стойки.

Мощная волна с грохотом ударила в борт. Плотная масса брызг обрушилась на рулевую рубку. И едва иллюминатор очистился от воды, я увидел, что нос корабля резко отклонился от курса и продолжает смещаться в подветренную сторону. Понадобилось не больше десяти секунд, чтобы включить ручное управление, но за эти десять секунд волны и ветер, соединив усилия, развернули нос корабля влево.

– Аварийное рулевое управление отказало, сэр.

Второй удар потряс корабль, и он стал сильно крениться, когда ветер обрушился на правый борт. Корабль начал разворачиваться. И опять раздался голос старшины, твердый и бесстрастный:

– Ручное управление работает, сэр. Но в моторах не хватает мощности.

Работали только два мотора из четырех, и нос корабля быстро поворачивался влево. Стрэттон звонил в машинное отделение, но никто не отвечал.

– Держите руль жестко вправо. Может быть, удастся выровнять курс во время затишья.

Но затишья не было. Корабль кренился все сильнее и сильнее, и, когда он повернулся боком в сторону ветра и волн, мы покатились, словно горошины, по наклонной палубе и распластались вдоль левой стенки рубки.

– Есть хоть какая-нибудь возможность запустить другие двигатели? – крикнул я, хватая ртом воздух.

Стрэттон посмотрел на меня; было видно, как пот блестит у него под щетиной на подбородке.

– Как они могут что-либо сделать – там, внизу? – И я представил себе, что сейчас должно твориться в машинном отделении, полном моторов, где горячая солярка течет ручьем, а привычный мир, заключенный в коробке с железными стенами, заваливается набок.

– Все в руках Бога, – выдохнул он.

И через мгновение – словно сам Бог услышал его слова и решил лишить нас последней слабой надежды – всем своим телом, прижатым к наклонившейся стальной стене рубки, я ощутил перебои в двух оставшихся двигателях.

Я уже сказал, что паника – это как шторм: инстинктивная неконтролируемая реакция нервной системы. Мне случалось испытывать страх, но панику – никогда. А сейчас, когда я слышал, как слабеет пульс корабельного организма, горло у меня непроизвольно сжалось, руки и ноги обмякли: я весь обмер от жуткого предчувствия катастрофы. Я открыл рот, чтобы выкрикнуть какое-то предупреждение, но не смог издать ни звука; я изо всех сил боролся с собой, как человек, выпивший слишком много, борется, чтобы сохранить трезвый ум, – и мне все же удалось взять себя в руки. Это стоило мне гигантского напряжения воли. Едва я успел совладать с собой, как стук машин прекратился совершенно, и я почувствовал, что корабль подо мной умер. Взглянув на радар, я увидел пустой черно-белый экран; луч продолжал кружиться и бегать по нему, словно ничего не случилось. Корабль так накренился, что радар фиксировал только море под нами и небо наверху.

И лишь то обстоятельство, что мы набрали столько воды, спасло нас. Если бы судно сидело высоко, было полностью на плаву, то оно давно бы перевернулось. Помог и ужасающий напор ветра, который не давал волнам подниматься.

Было семь двадцать восемь, до Сгэар-Мхора оставалось не больше мили, и ветер, дуя нам в борт, медленно относил нас прямо туда. Двигатели и рулевое управление отказали. Больше мы ничего не могли сделать, и я молча смотрел, как Стрэттон карабкается по наклонному полу к радиорубке. Через две минуты радист уже посылал в эфир сигнал бедствия. Но какая польза, черт возьми, могла быть от этого? С такой скоростью ветра за эти две минуты нас отнесло уже почти на четверть мили. Не только судно сносило – вся поверхность моря двигалась по ветру, смещаясь на северо-восток под ужасным напором.

SOS, SOS, SOS…

Я тоже вскарабкался вверх по наклонному полу и вышел в проход. Через открытую дверь радиорубки я увидел радиста, склонившегося к передатчику, услышал, как он снова и снова повторяет в микрофон сигнал бедствия. И вот он уже на связи, уже сообщает большому миру, что наши двигатели отказали и нас относит к самой южной оконечности острова Лэрг, на скалы Сгэар-Мхора.

Ближайшим к нам кораблем был L4400, лежащий в дрейфе на той стороне мыса Сгэар-Мхор, всего в четырех милях от нас. Но он не смел выйти из-под укрытия утесов. В любом случае он никак не смог бы подойти к нам вовремя. Уже никто не смог бы. Было бессмысленно посылать сигнал бедствия. Корабль накренился еще сильнее. Поскользнувшись, я врезался в стенку, оттолкнулся от нее и влетел в каюту Стрэттона. Я смог остановиться только у противоположного конца каюты, растянувшись поперек койки. На стене под каким-то нелепым углом висела фотография девушки в дешевой рамке – темные волосы, обнаженные плечи, спокойные глаза на красивом лице. Казалось, она находится за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил голубые, серьезные глаза Марджери Филд, ее яркие, полные губы, ее улыбку. Вспомнил и других девушек, оставшихся в дальних странах… Имеет ли теперь значение то, что Стрэттон женат? Разве у критической черты ты не оказываешься один, разве не в одиночку ты совершаешь переход в неведомое?

В тот момент, когда я лежал, неловко растянувшись поперек койки, мне было трудно себе представить, что через несколько минут эта каюта будет в щепы разбита буруном о скалы. Я устало закрыл глаза. Я приглушенно слышал рев ветра и грохот волн, но не мог видеть их – вот в чем было дело. Нелегко было осознать, что это конец, – представить свою плоть разорванной на куски зазубренными скалами, воду, заливающую горло, и все же я знал, что так и будет: в самом ближайшем будущем меня распотрошит о камни или я умру мгновенно с размозженной головой.

Черт побери! Лежать вот так, как крыса в капкане, и не искать выхода! Надо заставить себя встать, выбраться в коридор, битком набитый людьми. Бледные, они лежали вдоль стен, надев спасательные жилеты, от чего казались широкогрудыми. Но паники не ощущалось, они просто прислонились к стенке и ждали. Он выглядел очень обыденно, этот высший момент катастрофы. Никаких судорожных приказаний, никто не кричит, что не хочет умирать. А затем до меня дошло, что эти люди видят только стальные стены корабля. Они были одурманены неведением. Они не видели ни шторма, ни скал. В изнеможении, с чувствами, притупленными морской болезнью, они ожидали распоряжений, которых уже не будет.

Когда нас ударит о скалы, корабль перевернется. Так, во всяком случае, я это себе представлял. Значит, есть только одно место, где надо находиться, – там, снаружи. Снаружи, по крайней мере, оставался шанс. Вентворт тоже понял это. Вместе с двумя матросами он силился открыть дверь на палубу. Я бросился помогать, еще несколько человек кинулись за мной; в результате наших объединенных усилий дверь с грохотом распахнулась, и в лица нам ударил порыв соленого ветра с брызгами. Первым выскочил старшина.

– Теперь вы. – Вентворт протолкнул меня в дверь и стал звать людей, оставшихся позади.

Снаружи, стоя на боковой палубе, я сразу увидел, что мы выскочили как раз вовремя. Сгэар-Мхор был уже очень близко. Серые громады скал и разбивающиеся о них волны. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, зажав в руке судовой журнал. Я крикнул ему и сбежал по лестнице на главную палубу. Ветер уложил меня плашмя. Было очень трудно спускаться по этой лестнице, я чувствовал себя огромным и неповоротливым в спасательном жилете. Удивительно, когда только я успел надеть его: никак не мог вспомнить, чтобы я делал это. Старшина следовал за мной.

– Вперед на нос! – заорал он мне в ухо, и рука об руку, цепляясь за поручень, мы с трудом стали продвигаться вдоль борта корабля.

За надстройкой капитанского мостика уже не было ничего, что могло бы свалиться на нас. Большая волна ударилась о корабль и хлынула через борт. Она оторвала одного из матросов от поручня, и я увидел, как он полетел по воздуху, словно чайка. А затем мы пошли дальше, шаг за шагом пробираясь над танковой палубой. Только два человека следовали за нами. Остальные сгрудились около мостика.

Волна, за ней мгновенно другая – и в моих легких совсем не осталось воздуха. Помню, как я цеплялся за поручень, судорожно пытаясь вздохнуть. Я находился где-то в средней части корабля. Я все еще вижу его перед собою: как он лежит на правом борту, как вода стекает с палуб и ревет в наклонившемся танковом трюме. А у самого борта возвышается Сгэар-Мхор – зазубренная, темная, мокрая скала, полускрытая в море пены; валы бились о ее выпуклые зеленые бока, вздымая облака брызг. Волны грохотали, словно пушечные выстрелы.

А затем корабль ударило о скалы. Это был легкий удар, всего лишь шлепок, но где-то глубоко внизу корабль вздрогнул. Следующая волна приподняла его. Он наклонился, его левый бок погрузился в пену, и Сгэар-Мхор вдруг ринулся на нас – огромная, до неба, черная громада.

Я не очень хорошо помню то, что произошло после, – подробности стерлись из моей памяти. Корабль ударился с душераздирающим грохотом, качнулся и ткнулся мачтой в отвесную скалу. Мачта сломалась, словно тростинка. Половина центральной надстройки сплющилась в гармошку, и люди полетели в волны. А потом оттуда, где я висел, зацепившись за что-то, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу – гребень на спине динозавра, выплывающего из воды. Она расколола корабль точно посередине – дисковая пила, режущая металл, не смогла бы сделать это чище. В футе от меня открылась зияющая щель, она стала быстро расширяться и отделила нас от кормовой части. Мимо проносились какие-то скалы. В провале показалась белая пена. Какое-то мгновение мы висели в ложбине между двумя волнами; днище гремело и скрежетало по полузатопленным обломкам скал. Я подумал, что это конец: нос корабля разносило в клочья, стальные листы от ударов о камни приобретали фантастические очертания. Но затем скрежет и удары о дно вдруг прекратились. Мы оторвались – оторвались от подводных скал, оторвались от оконечности мыса Сгэар-Мхор. Мы были в глубоких водах, по ту сторону мыса, сильно погрузившись, но все еще на плаву. Воздух, скопившийся за переборками в боковых частях корпуса, не давал кораблю затонуть: он дрейфовал через залив Шелтер-Бэй, глубоко осев в гущу брызг и пены. Я не думал, что это конец, во всяком случае, не хотел думать. Мой мозг, мое тело, все мое существо стремилось к одному – только бы удержаться. И тем не менее мне удалось запечатлеть в сознании картину, которую я и сегодня ясно помню: мое тело, громоздкое в своей одежде и спасательном жилете, погруженное в хаос кипящей воды, прижавшееся к фальшборту; передняя часть искореженного корабля, качающегося, как бревно, и волны, перехлестывающие через борта.

Перед моим внутренним взором проходили вереницы людей, мелькали на миг знакомые лица, являлись все, кого я знал в прежней жизни, – говорят, так всегда бывает в минуты кончины. А затем мы сели на мель к востоку от лагеря, недалеко от развалин дома сельского старосты. К тому времени я был почти утопленником, слишком оцепенел, чтобы обращать на что-либо внимание, слишком измучен духовно и телесно, чтобы даже испытывать желание жить. Я цеплялся за фальшборт просто потому, что делал это все время. Инстинкт самосохранения не играл тут никакой роли. Мои руки просто сомкнулись, словно дужки замка, на мокрой холодной стали.

Прошло немало времени, прежде чем я понял, что ветер стих, – вероятно, потому, что волны, которые больше не прибивало к поверхности моря, сделались выше. Остатки носовой части корабля лежали прямо на линии волнореза. Волны стучали в полое дно, словно кулаки великанов в стальной барабан. Бум… Бум… Бум…

И еще рев прибоя. Пятьдесят тысяч скорых поездов внутри туннеля не смогли бы создать такой грохот.

А затем и шум тоже стал затихать. Мои чувства снова стали с мучительным трудом просыпаться к жизни. Ветер переменил направление – такова была моя первая сознательная мысль. А когда я открыл глаза, то увидел где-то низко, по ту сторону Сгэар-Мхора, зловещий солнечный блеск: оранжевую, почти алую свежую рану. На этом фоне катящиеся в диком хаосе волны казались нарисованными, а дымчато-черные тучи надо мной – невероятно плотными. Дневного, настоящего света на этом берегу Шелтер-Бэй не было, была только тьма, подсвеченная этим неземным сиянием. Фермерские дома старой деревни, церковь без крыши, обломки скал, усеивающие склоны Тарсавала, – все это казалось нереальным. Странный свет, угрюмый берег, безумствующее море – дикий, причудливый, демонический мир.

Так мой мозг запечатлел эту картину, а сам я был насквозь промокшим обломком кораблекрушения, вместе с другими выброшенным на этот берег, и был я слишком измотан и обессилен, чтобы даже осознать, что я жив. Это осознание пришло лишь в тот момент, когда я увидел товарища по несчастью, который медленно, как паук, ощупью пробирался среди покореженных торчащих обломков того, что когда-то было танковой палубой.

Я наблюдал, как он падает в откатывающуюся волну, как бьется, размахивая руками в прибое. Я закрыл глаза, а когда открыл их, он уже был на берегу, лежал среди валунов в какой-то неловкой позе.

И только тогда во мне шевельнулся наконец инстинкт самосохранения.

И тогда я пополз, страшным усилием воли заставляя себя делать каждое движение, преодолевая боль, перелез через зазубренные края стальных листов, изогнутых, словно фольга, и как тот, другой, соскользнул прямо в волны. И вот, с мучительным усилием проплыв полосу прибоя, полуживой, задыхаясь, я в изнеможении улегся на берегу рядом с ним.

Это был не старшина. Что сталось со старшиной, я не знаю. Это был маленький человечек с усами песочного цвета; его крошечные испуганные глазки в смятении уставились на меня. Он сломал себе руку и при каждом движении кричал каким-то пронзительным заячьим криком, терявшимся в завываниях ветра. На его волосах запеклась кровь. Кровь была и на камнях подо мной, тонкой яркой струйкой текущая из раны у меня на голове.

– Заткнись! – сказал я, когда он снова закричал. – Ты жив. Чего еще тебе надо? – Я подумал обо всех других – картина корабля, разбивающегося о скалы, еще живо стояла у меня перед глазами.

Мои часы исчезли, сорвались с запястья. Сколько же времени все это продолжалось? Я не знал. Опершись на локоть, я стал смотреть через залив. Оранжевое солнце исчезло, и Сгэар-Мхор сквозь завесу ливня казался теперь смутным серым пятном. Я заставил себя встать и тут же был сбит с ног яростным порывом ветра. Именно в тот момент я понял, что ветер опять сменил направление на 180 градусов. Теперь он дул порывами с другой стороны острова, через Седло вниз между мысом Мэйлсгэар и Тарсавалом и дальше вниз, в Шелтер-Бэй, словно кичась своей мощью. И там, где ощущались его порывы, вода кипела и бурлила, словно в огромном котле.

Я направился к прибрежной осоке, сначала ползком, потом кое-как поднявшись; прошел шатаясь мимо дома старосты и выбрался выше, к старой деревне и лагерю. Дневной свет был каким-то призрачным, всюду царила полумгла, словно в логове у ведьмы, и из путаницы облаков, громоздящихся надо мной, жутко взвывал ветер. А когда я наконец добрался до лагеря, то едва узнал его. Он был пуст: все, что весило меньше тонны, было унесено в глубь острова и рассеяно по склонам Тарсавала. А внизу, на берегу, все трейлеры, которые мы сгрузили в такой спешке, с таким напряжением сил, исчезли, грузовики – тоже; только бульдозер остался лежать в полосе прибоя, словно полузатопленная скала. Повсюду валялись какие-то обломки. Крышу одного барака снесло ветром, стены его покосились, а на месте уборной остался только ряд унитазов, стоящих под открытым небом, как фарфоровые вазы на выставке.

Барак Пинни шторм пощадил. Я повернул ручку, и ветер с таким грохотом распахнул передо мной дверь, что задрожали стены. Из последних сил я закрыл за собой дверь и в относительном покое, царившем внутри барака, свалился на ближайшую койку.

Сколько я пролежал на ней, не помню. Время – понятие относительное, всего лишь хроника нашей деятельности. Но в тот момент я ничего не делал, мой ум застыл, я едва шевелился. Может быть, прошла одна минута, а может быть, час или два. Я не спал, в этом я уверен. Я все время ощущал, как буря сотрясает барак, слышал беспрерывный, плаксивый вой ветра; я также осознавал, что обязан сделать кое-что: то, что побудило меня с такими мучениями добраться сюда от берега. Я заставил себя встать, протащился шатаясь через весь барак, очутился около радиостанции – меня подсознательно тянуло именно сюда.

Я осознал, зачем совершил такое усилие. Внешний мир! Кому-то надо сообщить. Позвать на помощь. Я плюхнулся на стул радиста, раздумывая, а есть ли в этом какой-нибудь смысл. Перед моими глазами все еще стояла эта жуткая картина: центральная надстройка, сложившаяся в гармошку от удара об отвесную скалу, огромные волны, бьющиеся о корпус с пушечным грохотом. Мог ли кто-нибудь из экипажа спастись? Выжил ли кто-нибудь из тех людей, столпившихся, как овцы на бойне, в узком коридоре, из которого мне удалось выкарабкаться? Но ветер переменился, и они могли оказаться под прикрытием. Такой шанс все же оставался, и я протянул руку, чтобы включить передатчик. Я не касался ручек настройки. Я просто сидел и ждал, когда аппарат нагреется и загудит. Но ничего не произошло. Радиостанция была мертва, и мне потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что генератор молчит и тока нет. Под столом я увидел аварийные батареи и, проследив расположение проводов, подсоединил станцию.

Аппарат ожил, и почти сразу же мне ответил чей-то голос. Он был высокий и слабый. «Мы вас все время вызываем и вызываем. Если вы все еще на Лэрге, то почему не отвечали? – Он не дал мне возможности объяснить. – У меня здесь Глазго на линии для вас. Они нашли миссис Макгрегор. Подождите». Послышался щелчок. За ним последовала тишина, а я сидел беспомощно, ощущая во рту соленый вкус морской воды. Пятьдесят человек расшиблись в лепешку на скалах Сгэар-Мхора, а они не нашли ничего лучшего, чем послать ко мне миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? «Вы на линии. Говорите». Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий, с сильным шотландским акцентом, попросил сообщить вести о сыне. Меня замутило, когда я вспомнил затопленную якорную камеру и похороненное в ней тело этого бедняги.

– Очень сожалею, миссис Макгрегор, но пока что я ничего не могу сообщить вам.

Я оборвал разговор – к горлу подступала тошнота, по всему телу выступил пот, голова кружилась.

Когда я снова вышел на связь, там был мой брат. Узнав его голос, я почувствовал огромное облегчение:

– Ян, Ян, слава богу! – Я словно опять очутился в Арднамурхане, когда я со слезами звал его на помощь – он был для меня как скала, к которой можно прильнуть в минуты отчаяния.

Но он не был скалой, он был человеком, таким же больным и напуганным, как и я.

– Майор Брэддок на связи. – В его голосе, напряженном и беспокойном, ощущалась паника.

– Ян! – снова закричал я. – Ради бога! Это Дональд!

Но мой душевный порыв был потрачен впустую: в моих ушах раздался жесткий, скрипучий голос:

– Говорит Брэддок. Кто это? Что случилось?

Было восемь тридцать пять, и Брэддок уже почти шесть часов находился в транспортном отделе, ожидая новостей. Один Бог знает, что он должен был чувствовать. Флинт рассказывал, что он ходил взад-вперед по комнате, час за часом, осунувшийся и молчаливый, пока поступали периодические сообщения от нашего радиста и от L4400. Вплоть до момента катастрофы база имела довольно четкую картину происходящего. И вдруг внезапно сигнал бедствия – и затем полное молчание.

– Найди их! – кричал Брэддок на дежурного радиста. – Господи боже, послушай еще!

Но все, что радист мог услышать, было сообщение L4400 о том, что они попали в центр шторма и направляются в укрытие на другую сторону острова.

– Мне нужен 8610! – почти кричал Брэддок. – Найди их, парень, продолжай вызывать.

В эту ночь он слишком мало спал, а его разговор со Стэндингом, который состоялся в два тридцать ночи, никак нельзя назвать приятным. В двенадцать тридцать Стэндинга разбудил дежурный шофер, и Фергюсон рассказал, что Стэндинг буквально затрясся от ярости, когда понял, что сделал Брэддок. Прежде всего он поговорил со Стрэттоном по радиотелефону, а затем прошел в казармы и встретился с Клифом Морганом.

– Да, парень, он весь побелел, – рассказывал Клиф. – Честил меня на все корки за то, что лезу не в свое дело. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился. Даже поблагодарил меня. А затем вышел со словами, что во всем виноват Брэддок, и если окажется, что произошла беда, то он вышибет Брэддока со службы.

Стэндинг пошел прямо в свой кабинет и послал за Брэддоком. На этой встрече, кроме них, не было никого, так что некому рассказать, что произошло между ними. Но сразу же после этого разговора Брэддок послал по телетайпу свой доклад прямо бригадному генералу: там он привел объяснения, согласно которым он издал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. А после этого он сидел в транспортном отделе, ожидая сообщений; и когда поступил наш сигнал бедствия, то именно он, а не Стэндинг поднял на ноги командование Шотландского военного округа и привел в движение весь механизм, вступающий в силу во время чрезвычайных ситуаций. В восемь тридцать он отправился в метеобюро. Он разговаривал с Клифом Морганом около десяти минут, и именно тогда я позвонил на базу. Дежурный радист только что вышел на смену, и именно по этой причине на меня был переключен звонок из Глазго вместо того, чтобы соединить меня сразу же с Брэддоком в метеобюро или со Стэндингом, который ждал новостей в своем кабинете.

Вероятно, если бы я тогда вышел на Стэндинга, его реакция была бы такой же замедленной, как и реакция моего брата, поскольку ни один из них не имел ни малейшего представления ни о сверхъестественной ярости этого шторма, ни о масштабе катастрофы. Сначала он, казалось, был не в состоянии ничего понять:

– Только вы и еще один парень… И это все? Вы уверены?

Я не был уверен ни в чем: у меня перед глазами стояла лишь одна картина – корабль, лежащий на боку, и волны, несущие его прямо на скалы.

– Если бы ты видел этот шторм… Корабль разбился о Сгэар-Мхор.

– Господи боже мой, Дональд! – В первый раз он назвал меня по имени, и это потрясло меня. – Господи Иисусе! Должны же были спастись и другие. Должны же были они спастись.

Но тогда я не думал, чтобы кто-нибудь выжил.

– Я сказал тебе: вся центральная надстройка была сплющена в гармошку за какие-нибудь секунды. Они никак не могли…

– Послушай, сходи и посмотри. Сходи и выясни.

– Ветер, – ответил я устало. – Неужели не понимаешь? Ветер сбивает с ног.

– Тогда ползи, парень, ползи! Я должен знать. Я должен быть уверен. Ей-богу, не может все быть так скверно, как ты говоришь! – Он почти кричал на меня. А потом его голос упал чуть ли не до умоляющего шепота: – Ради меня, парень, пожалуйста, выясни, спасся ли еще кто-нибудь.

Его голос. Было так странно – теперь это был голос Яна, моего родного брата, и акцент был все тот же, шотландский. Казалось, ушли куда-то все эти годы…

– Ладно, Ян. Я попробую. – Опять все повторялось, так было всегда… И с Мэвис, и во всех других случаях. – Я попробую, – сказал я и выключил передатчик. Прошел через барак, выбрался наружу, где порыв ветра тотчас вырвал дверь из моих рук и швырнул меня оземь.

Я встретил того парня на склоне: он ползком поднимался с берега, крича от боли в сломанной руке. Он что-то крикнул мне, но я не слышал голоса, только видел, как он открывает рот и здоровой рукой показывает в сторону моря. Но там ничего не было видно, кроме кипящей воды залива, взбаламученной ветром. Все остальное было стерто пеленой дождя, и Сгэар-Мхор казался неясным пятном.

– В чем дело? – заорал я ему в ухо и почти упал на него, опрокинутый порывом ветра, который несся плотной стеной и не давал дышать.

– Скалы, сэр. Сгэар-Мхор. Мне показалось, я видел… – Я не расслышал остального.

Было почти темно, по серому мрачному небу бешено неслись облака, такие низкие, что я, казалось, мог поднять руку и коснуться их.

– Видел что? – закричал я. – Говори, что ты обнаружил там?

– В какой-то момент прояснилось, и я увидел какие-то фигуры – людей. Я бы поклялся… – Но он не был твердо уверен. В таких условиях нельзя быть уверенным ни в чем. Глаза могут подвести.

Я остался лежать рядом с ним, пока не прошел заряд дождя. Но и потом я не увидел никаких людей. Облако, прижатое к земле нисходящими потоками воздуха, заслоняло всю верхнюю половину Сгэар-Мхора. Оставалось только одно. Я сказал ему, чтобы он шел в барак, а сам побрел дальше по дороге к берегу. Но это оказалось невозможно: слишком велик был напор ветра. Он настиг меня, когда я переходил через навесной мост над ручьем, и впечатал в перила, словно клочок бумаги. Сила его была фантастической. Если бы не перила, то меня бы, безусловно, подняло в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул обратно и, дойдя до барака, свалился на койку Пинни и тут же отключился.

Сколько времени я пролежал без сознания, не знаю. Все тело ныло, и, кроме того, я чувствовал боль в боку. Порез на голове снова открылся, и подушка потемнела от крови. Лежа с открытыми глазами, с мучительным трудом снова возвращаясь к жизни, я осознал, что смотрю на шкафчик Пинни. То ли я не смог сразу сфокусировать взгляд, то ли совсем отупел, но прошло много времени, прежде чем я сообразил, что бинокль мог бы избавить меня от долгой прогулки до Кивы и вверх по ее крутым травянистым склонам. Бинокль был у меня перед глазами: он лежал на полке между какими-то книгами и старым джемпером цвета хаки. В бараке стало гораздо светлее, можно сказать, совсем светло. И ветер чуть стих.

Я взял бинокль и, шатаясь, направился к двери. А когда я открыл ее, вдруг обнаружил совсем другой мир. Облака, разорванные ветром в клочья, поднялись выше, так что стали видны и мощный хребет Кивы, и ущелье с отвесными стенами, отделяющее ее от Сгэар-Мхора, и пятна травы на самом Сгэар-Мхоре. Воздух был прозрачен, дочиста промыт дождем. Только Тарсавал и самая верхушка Криг-Дубха оставались окутанными мрачным туманом, и облака цеплялись за их промокшие склоны, завиваясь локонами около утесов. Над морем было еще светлее, четко виднелись ярящиеся волны. Я проскользнул за барак, где было относительно тихо, и, опершись спиной о мокрую стену, сфокусировал бинокль на Сгэар-Мхоре.

Когда я внезапно увидел его в бинокль, он показался мне похожей на мощную средневековую крепость. Недоставало только подъемного моста, перекинутого через узкий пролив, отделявший его от Кивы. Ветер затих, и море уже не бушевало, но пена, оставшаяся от тех волн, которые погубили корабль, лежала на уступах скал, словно сугробы снега, наметенные на бастионы. Воздух был так прозрачен, что можно было разглядеть малейшие детали. Но нигде не было ни единой живой души. Да и откуда здесь могли взяться люди? Как и утесы Кивы, эти скалы приняли на себя главный натиск шторма.

Я опустил бинокль. Нас осталось всего двое. Все остальные погибли. Мертвы, погребены под толщей воды, перемолоты в кашу, и теперь их тела стали пищей для рыб, омаров и крабов, шныряющих среди нор и трещин подводных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни – все, кого я узнал за мое недолгое пребывание на борту судна.

Можно ли по собственной воле оживить людей? Услышал ли меня Бог, когда я стоял там, отчаянно молился, но, так или иначе, на скалах обнаружилось какое-то движение. Похоже, случилось нечто в этом роде. Когда я взглянул туда снова, надеясь вопреки всему, при максимально четкой наводке в обоих окулярах бинокля что-то шевельнулось – на фоне редеющих, пронизанных светом облаков, я в какой-то короткий момент увидел человека. Фигура достаточно четко вырисовалась. Или это была игра воображения? Человек из плоти и крови посреди голых скал? Казалось, это невозможно – и все же известна удивительная несокрушимость человеческого тела. Я вспомнил бесчисленные случаи, о которых я читал, о которых мне рассказывали, свидетелем которых я сам был во время войны. И все эти случаи действительно имели место, и причина здесь не столько в прочности человеческого тела, сколько в нежелании, почти неспособности человеческого духа признать поражение. И вот здесь, сейчас я наблюдал невозможное: да, это не было плодом моего воображения. Это была реальность – человек уже одолел вершину и осторожно сползал вниз по уступам к берегу моря, а сразу следом за ним двигался второй.

Сколько человек еще спаслось, я не знал. Это не так уж важно. Мне было достаточно того, что на Сгэар-Мхоре остались живые люди, и я бросился в барак и включил радиостанцию. База немедленно ответила на вызов:

– Ждите ответа. – Затем возник чей-то голос, уже не голос моего брата, настойчиво требующий новостей.

Это был полковник Стэндинг, и, когда я сообщил ему, что увидел две фигуры, двигающиеся на скалах Сгэар-Мхора, он воскликнул:

– Слава богу! – Так смертельно больной человек хватается за слабую надежду на выздоровление. – Если там есть двое, то почему не может быть больше?

Он хотел, чтобы я выяснил это. Но двое или двадцать – какая, в сущности, разница? Все равно их надо спасать. Смогу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение – и я вдруг поймал себя на том, что заливаюсь дурацким смехом. Я устал. Господи, я устал! А он не понимает. Он не имеет ни малейшего представления об урагане, бушевавшем над островом.

– Здесь нет никаких лодок, – пояснил я. – А если бы и были, то нас здесь только двое – я и парень со сломанной рукой.

Я разговаривал с ним, как с ребенком. Оказалось, что я должен был объяснять ему в простых и понятных словах, что такое шторм: все трейлеры погибли, а тяжелую технику, как, например, бульдозер, засосало в море; лагерь почти разрушен, и все, что не было закреплено, разбито или унесено ветром – склоны Тарсавала усеяны обломками армейского имущества. Я все описал ему: как мы пробивались к морю, как остановились двигатели, как нас несло на скалы, как корабль ударило о Сгэар-Мхор, как носовая часть осталась на плаву и как ее затем выбросило на берег залива Шелтер-Бэй. Я рассказывал, пока не охрип и не выбился из сил. Наконец я сказал:

– Нам нужны люди и снаряжение – лодка с подвесным мотором или спасательный катер на подводных крыльях, чтобы пересечь пролив между Кивой и Сгэар-Мхором. А где второе десантное судно? Оно вполне могло бы вернуться в залив теперь, при северном ветре.

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, борясь со встречным ветром и огромными волнами: у него была проломлена верхняя палуба, в корпусе образовалась течь – такому полуразбитому кораблю дай бог хотя бы добраться своим ходом до порта. Метеорологическое судно «Индия» оставило свою базу и двигалось навстречу L4400. Так что ближайшим к нам судном является буксир военно-морского флота, но и ему, чтобы добраться до нас в этих условиях, потребуется двадцать четыре часа. Что-то из того, что рассказывал мне дед, брезжило в глубине сознания: высадиться на Сгэар-Мхор трудно, скалы слишком круты.

– Я не думаю, что здесь может помочь лодка, – сказал я. – Причалить можно только со стороны моря. И только в тихую погоду.

Понадобилось время, чтобы Стэндинг понял это. Он не хотел верить мне. Откуда я это знаю? Почему так абсолютно уверен? Должны же быть какие-нибудь уступы, по которым умелый скалолаз…

– Не верите мне – спросите майора Брэддока, – сказал я. – Пусть он скажет.

Но полковник забрасывал меня вопросами, кипятился. Я от всей души желал, чтобы он убрался с линии связи и дал мне поговорить с Яном. Ян понял бы.

– Я хочу поговорить с майором Брэддоком.

– Сейчас здесь распоряжаюсь я, – коротко заявил Стэндинг. – Майор Брэддок уже наломал достаточно дров.

– И все же я хочу поговорить с ним.

– Это невозможно.

– Почему невозможно?

После паузы я услышал:

– Майор Брэддок под арестом.

Бог знает что я тогда наговорил. Думаю, ругался, но не знаю, кого я проклинал – Стэндинга или обстоятельства. Что за чепуха! Единственный человек, который мог бы помочь, который разбирался в местных условиях, – и его этот идиот приказал арестовать.

– Ради бога, – взмолился я, – дайте мне поговорить с Брэддоком. Он знает, что надо делать.

И прозвучал ответ, резкий и истеричный, невероятный в этих обстоятельствах:

– Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что командир здесь – я, и я вполне способен взять ситуацию под контроль.

– Ну так сделайте это, – заорал я на него, – и снимите людей со Сгэар-Мхора!

Я выключил радиостанцию, осознавая, что слишком устал и могу вспылить. Я сидел и думал о Яне. Несчастный! Все и без того складывалось скверно – гибель людей, кораблекрушение. Но сидеть под арестом, не имея возможности что-то предпринять, организовать спасательные работы, лишь снова и снова прокручивать в уме все, что произошло! Неужели Стэндинг не понимает? Или он настолько жесток? Так или иначе, Яну приходится туго. «Поганая свинья, – подумал я. – Проклятый тупой ублюдок».

– Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.

Я открыл глаза, почувствовав, что кто-то трясет меня за плечо. Рядом со мной стоял парень со сломанной рукой и озабоченно смотрел на меня, нахмурив брови. Страх у него прошел. В том, как он стоял, протягивая мне кружку, чувствовался даже некий апломб.

– Это не ахти что, – сказал он. – Но после такого купания нам, думаю, горяченькое не повредит… – Он был кокни, лондонец из низов, он уже успел выпить и улыбался, выставив напоказ вставные зубы. – Когда выпьете, то лучше сразу же переоденьтесь. А то, не ровен час, простуду схватите. А шмотки одолжите у капитана Пинни – он не станет возражать. – Этот коротышка со сломанной рукой, все еще висящей плетью, взял меня под свое покровительство, стал проявлять заботу.

Мое сердце сразу же потеплело. Лампы горели, и между порывами ветра можно было слышать еще один звук – гул электрогенератора.

– Ты запустил генератор!

Он кивнул:

– А как же без электричества? Раз генератор работает – можно готовить еду. Я нашел тут кое-какие консервы, а еще поджарил яичницу с беконом и тосты. Сойдет?

Я спросил, как его зовут, и он ответил:

– Элф Купер. Родом из Лондона. – Он широко улыбнулся. – Нелегко меня уморить, а? Я уже пару раз тонул, когда мы были в жарких водах, но, слава богу, остался цел.

Как только мы поели, я, как мог, закрепил его руку, а затем показал, как работать с радиопередатчиком. Я набрался сил; может быть, поэтому ветер больше не казался мне таким ужасным, когда я снова вышел, чтобы еще раз посмотреть в бинокль на Сгэар-Мхор. На этот раз мне удалось даже перейти через мост, но на ровной лужайке чуть ниже старых огородов ветер все же настиг меня и сбил с ног. Какая-то птица с криком пролетела над моей головой. Я отполз к разрушенной усадьбе и, повернувшись спиной к развалинам стены из циклопических камней, навел бинокль на Сгэар-Мхор.

Видимость стала значительно лучше. Я различал скалы, круто обрывающиеся в бурное море, трещины, лощины и какую-то фигуру на голом уступе: она медленно двигалась и издали была похожа на тюленя. Были там и другие фигуры, припавшие к земле, укрываясь от высоких волн, по-прежнему бивших в скалу, обдававших всю ее брызгами. Я насчитал пять человек, они жались в трещинах, словно овцы, ища защиты от гнева стихии.

Пять человек. Может быть, там их и больше, но мне не видать. Пять неподвижных тел, и только один человек обнаруживал какие-то признаки жизни, а потом и он перестал шевелиться. Тогда я пошел обратно, держась обрывистого берега, который давал кое-какое укрытие. Ручей преградил мне путь, и я поднялся на мост; а когда вошел в лагерь, резкий порыв ветра сбил меня с ног. Надо мной, едва не задев меня по голове, со свистом пролетел большой кусок гофрированной жести и несколько раз подпрыгнул на воде.

Вернувшись в барак, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стэндингом.