В ту ночь шел снег и было очень холодно. Когда мы выходили наружу, на нас с силой обрушивались порывы ветра. Казалось, он продувал наши самодельные палатки насквозь. Еда замерзала прежде, чем мы успевали донести кусок до рта. Несмотря на то что мы набились в две маленькие палатки, температура внутри была значительно ниже нуля. Несколько сотен ярдов отделяли нас от горящего остова «Тойра III», который выделял столько тепла, что его хватило бы нам на целый год. Мы легли около восьми. Все очень устали, и я хотел, чтобы к тому времени, когда погода улучшится, люди чувствовали себя отдохнувшими. Лодка была пришвартована к льдине якорем, вбитым в лед. Дежурили по двое, и сменялись каждые два часа.

Когда я лег спать, направление ветра снова переменилось на северо-западное, и пошел дождь. Мы с Гердой лежали, курили и прислушивались к монотонному голосу, доносившемуся из приемника. Радировали с «Южного Креста». Радист вызывал «Хвал-5», затем нас, потом «Тойр III». После этого наступала пятиминутная пауза, и все начиналось сначала. Наконец я выключил приемник, боясь, что сядут батареи. Плотно завернувшись в одеяло, я пытался согреться и заснуть. Но брезент подо мной был влажным, а по палатке гулял ветер. Я чувствовал телом движение льдин. Каждый толчок передавался нам, лежащим в палатках.

Едва мне удалось заснуть, как меня разбудили громкие крики, и я услышал лязг трущихся льдин. Я выкарабкался из палатки и сразу же очутился в белом снежном хаосе, в котором люди казались призрачными тенями, падающими на стену яростного ветра. Слышались чьи-то приглушенные крики:

– Kvikk! Til baaten![21]

Я повернулся на голос. Звук трущихся льдин был очень громким. Льдина закачалась у меня под ногами, словно ее долбил гигантский паровой молот. И в этот момент я все увидел и понял. В том месте, где мы пришвартовали шлюпку, уже не было открытой воды. Там чернела лишь узкая щель, которая быстро сужалась из-за наползающей льдины. Я засвистел и продолжал свистеть до тех пор, пока из снежной пелены не показались люди, которые, спотыкаясь, бежали ко мне. Мы вытянули бакштов и подняли носовую часть шлюпки на лед. Один матрос оступился и, если бы не Герда, которая успела ухватить его за воротник, упал бы в море. Он здорово вымок. Мы вытянули шлюпку из воды и подтащили ее прямо к палаткам. Затем я вернулся, чтобы посмотреть, что стало с щелью, и в этот момент края двух льдин сомкнулись. Только тогда я начал по-настоящему понимать, что, если мы хотим выбраться из этого ледяного ада живыми, нужно действовать с величайшей осторожностью.

Когда я вернулся в лагерь, снегопад поутих. На какое-то мгновение оранжевое свечение горящего судна показалось мне знаком судьбы, но это ощущение быстро прошло. Прежде чем лечь спать, я свистнул одному из дозорных. Свист легче было услышать, чем человеческий голос. Думаю, сильное напряжение посреди ночи вызвало у всех нас чувство острого голода. Я боялся, что не смогу заснуть, но в палатке было довольно тепло, и вскоре я задремал. Меня разбудили громкий, пронзительный свист, настойчиво звучавший у меня в ушах, и громыхающий лязг льдин. Я выскочил наружу и увидел, что снегопад прекратился, а ветер утих. Какое-то время я стоял перед палаткой, с удивлением глядя на неистово свистящего человека. Льдина была покрыта белым снежным покрывалом. Лагерь с палатками и сонными людьми, выглядывающими из них, резко выделялся на фоне снега и казался черным. Я не видел никаких причин для тревоги. В этот момент раздался треск раскалывающейся льдины. Лед задрожал под моими ногами, и тот, кто свистел, указал рукой куда-то за палатки. Я оглянулся – белый снег пересекала черная извивающаяся линия. Некоторое время она расширялась, а затем с резким лязгом ее края сомкнулись. Но вот раздался новый дребезжащий треск, и трещина опять разошлась. На этот раз она осталась открытой – устрашающей ширины расселина, которая проходила прямо через нашу льдину.

В ту ночь мы больше не спали. Шлюпка была по одну сторону трещины, мы – по другую. Но мы вовремя успели перетащить ее. Под давлением других льдин трещина увеличилась до такой степени, что в ней была видна вода. Сначала она напоминала ручеек, затем превратилась в реку с отвесными берегами из зеленоватого льда. Палатки и припасы находились у самого края трещины, и все это нужно было перетащить на середину льдины, которая стала совсем маленькой. Льды окружали нас теперь со всех сторон. Мы собрались в заново установленных палатках, выпили горячего чая с ромом и стали ждать, не даст ли льдина новую трещину.

Герда вдруг произнесла:

– Интересно, как пережили эту ночь люди с «Тойра III»?

– Меня больше беспокоит «Хвал-5», – заметил я, думая о Джуди.

Герда положила руку мне на плечо.

– Понимаю, – произнесла она. – Но ты не должен сердиться на людей с «Тойра III», Дункан. Они все из Тёнсберга. Я их знаю. Это хорошие люди. И не они виноваты в том, что случилось.

– Ближе к сути, – сказал Хоув. – Что задумал Блэнд?

– Блэнд?

Мне вспомнился его удивленный взгляд, когда он один стоял на мостике, в то время как его люди занимались выгрузкой припасов.

– Не думаю, что Блэнд будет нас беспокоить. Его люди наверняка уже поняли, что произошло на самом деле. Его игра окончена. Либо он погибнет здесь, во льдах, либо будет отвечать за убийство.

– Потому-то он и опасен.

– Нет, – ответил я. – На этот раз он сжег за собой все мосты. Знали бы вы, какое удивление было у него на лице. Я видел его в бинокль, когда он один стоял на мостике. Он был просто ошеломлен случившимся.

– Ошеломление пройдет, – сказал Хоув, – после чего он поймет, что шансы у него все еще есть. Если он выберется отсюда один – если в живых останется только он, а все остальные погибнут, – то достигнет своей цели.

– Но он все равно не станет владельцем компании, – напомнил я.

– Блэнд этого не знает, – произнес из темноты Хоув. – Но если деньги Бернта Нордала перейдут к Джуди, а Джуди погибнет, то все это достанется ему.

– И все же, – возразил я, – это невозможно. Блэнд не может рассчитывать на то, что выберется отсюда своими силами. Его добил ваш гарпун. Блэнд угодил в яму, которую сам же и вырыл…

– Что это за яма? – спросила Герда.

Я кратко объяснил ей смысл выражения. Вскоре мы задремали.

Дрожание и скрежет льдин постепенно ослабевали. Иногда звуки вдруг разом стихали. Часов в пять я вышел наружу, кругом было совершенно тихо. Воздух был чистый и морозный, а недавно выпавший снег сверкал белизной. Облаков на небе не было. Солнце представляло собой огромный круг света, из центра которого исходили золотые лучи. С одной стороны свет был более интенсивным, из-за чего появилось ложное солнце, паргелий, сияющий всеми цветами радуги. Лед вокруг искрился разноцветными огоньками, а на юге и западе вверх поднимались столбы черного дыма – их появление вызывали потоки теплого воздуха, поднимавшиеся с разводий между льдинами. От этого удивительного зрелища замирало сердце, и какое-то время я просто стоял и смотрел, не вглядываясь в детали. Затем я увидел выжженный корпус «Тойра III», который так ярко горел ночью. Сейчас пламени уже не было, и лишь тонкая струйка дыма поднималась в невероятно голубое небо. Мачта, труба, мостик – все исчезло, остался лишь корпус. Судно выгорело полностью. Матросы суетились рядом на льду, перекладывая припасы. Несколько льдин наползли одна на другую, и было ясно, что этим парням тоже нелегко пришлось нынешней ночью из-за движения льда.

Мы же могли оказаться и в худшей ситуации. Та трещина, которая образовалась ночью, теперь закрылась. Нашу льдину от лагеря экипажа «Тойра III» отделяли узкие полыньи, которые шли на юг и на запад от нас. Но к северо-востоку лед казался достаточно твердым – зазубренные, изломанные по краям ледяные платформы, по которым были разбросаны маленькие бугорчатые холмики, напоминающие скальные обнажения, покрытые снегом. Горизонт был расплывчатым и дрожащим, словно вы смотрели на него сквозь воду. Вдалеке были видны несколько айсбергов, которые из-за плотной атмосферы, казалось, все время меняли форму.

На первый взгляд, мы находились в безопасности. Но снег запорошил все трещины, и меня беспокоил грохот льдин, движущихся на восток. Вчера такого еще не было. И мне чудилась страшная картина – как из самого сердца паковых льдов направляется в нашу сторону огромная ледяная глыба.

Я думал о том, как нам связаться с экипажем «Хвал-5». Среди тех вещей, которые Герда перетащила с китобойца, были две пары лыж, принадлежавшие ей и ее отцу. После завтрака я взял с собой Калстада, одного из матросов, который считался лучшим лыжником, и, привязавшись друг к другу легким гарпунным тросом, мы поднялись на ледяную гору, которая возвышалась в четверти мили от нас. Снег был жесткий, и прогулка получилась неплохой. Но мы были рады, что позаботились о тросе, – в нескольких местах лед был ноздреватый и подтаявший от теплой погоды, и, если бы не лыжи, мы обязательно полетели бы в воду. Эту четверть мили мы прошли за час, затем солнце начало пригревать все сильнее, и идти стало тяжелее.

Ледяная гора была футов двадцать в высоту. Думаю, что она образовалась в результате многократного наслоения паковых льдин друг на друга. С вершины мы увидели чернеющее пятнышко «Хвал-5». Снег давал очень сильный отсвет, и разглядеть в бинокль что-либо на большом расстоянии было достаточно сложно. Судно почти легло на борт, прижатое к небольшой ледяной горке массой льдин, наползавших друг на друга. Возле судна двигались фигурки, и на выступе горы виднелось то ли какое-то укрытие, то ли сваленные в кучу припасы. От судна нас отделяло около мили ледяного пространства, из которого, точно миниатюрные горные кряжи, торчали льдины; оно было испещрено огромными складками – как будто лед с двух сторон подвергался сильному давлению. Даже осматривая льды в бинокль, я видел, как они движутся. Поначалу я решил, что это лишь игра света, из-за которой белые массы, казалось, ходили ходуном. Но затем я увидел куски льда размером с дом, которые просто выбросило в воздух, когда сомкнулись безжалостные челюсти пака. Почти в тот же момент раздался грохот и треск льдин.

Я достал из кармана зеркальце, позаимствованное у Герды, и, поэкспериментировав немного, ухитрился направить солнечный зайчик на судно. Около четверти часа я безрезультатно пытался установить контакт с помощью этого примитивного гелиографа. Но едва я сунул зеркальце обратно в карман, как вдруг увидел ответное сверкание. Оно было прерывистым, и я не мог разобрать, что они передавали. Может, все дело было в том, что ни я, ни они не фокусировали зайчики. Какое-то время мы безуспешно пытались передавать друг другу сообщения. Наконец я отказался от этих попыток. Прежде чем вернуться в лагерь, я осмотрел льды, которые лежали между нами и «Хвал-5». Без настоящей разведки нельзя было решить, можем ли мы дойти до судна.

Путь назад занял гораздо больше времени и оказался намного опаснее. Снег начал таять и прилипал к лыжам. Все чаще и чаще наши лыжи проламывали поверхность подтаявшего льда. По возможности мы старались держаться ледяных возвышенностей. Когда же мы оказывались между ними, то поле зрения уменьшалось до нескольких ярдов, и у нас возникало ощущение, будто мы находимся в лесу изо льда. Наконец мы добрались до лагеря, вымокшие по пояс и вспотевшие от напряжения. Меня встретила Герда. Ее лицо выглядело серьезным.

– Давление растет, – сообщила она. – И еще несколько айсбергов двигаются с юго-запада, мне это не нравится…

Я остановился у палаток, прислушиваясь к грохоту и скрежету, доносившимся с востока. Эти звуки становились все громче. И лед под нашими ногами слабо, но непрерывно подрагивал. Внезапно неподалеку прозвучала целая серия грохочущих звуков, резких, как выстрелы из сигнального пистолета, – огромный кусок пакового льда раскололся пополам. Герда взяла мою руку и указала на юго-запад. Над горизонтом нависли белые облака. Они постоянно меняли форму, точно струйки пара на ветру, – то становились совсем плоскими, то поднимались вверх, распускаясь, словно грибы ядерного взрыва. Иногда они напоминали висящие в небе замки, перевернутые вверх дном.

– Айсберги, – сказала Герда. – Я видела их утром. Думаю, что они приближаются.

Я кивнул и прислушался к грохотанию льда на востоке.

– Не нравится мне это.

– Там шторм, – добавила Герда. – Он гонит льды к нам. Наверное, там восточное подводное течение, оно несет льды в нашу сторону.

– Полагаешь, две стихии встретятся? – спросил я.

Она пожала плечами и грустно улыбнулась краешком рта.

– Думаю, это довольно опасно. Мы должны найти более крепкий лед.

Я обернулся и посмотрел на ледяную гору, с которой мы с Калстадом пытались связаться с экипажем «Хвал-5». Она выглядела достаточно надежной и прочной. Но затем я вспомнил, как возле плоского, как стол, айсберга выбрасывались вверх огромные ледяные глыбы, и вдруг ощутил всю безнадежность борьбы с этими гигантскими силами.

– Есть какие-нибудь новости с «Южного Креста»?

– Да. В ответ на сигнал SOS, полученный с «Тойра III», им послали на помощь «Тойр I». Его капитан, Ларсен, сказал, что в двадцати милях от места, которое указал «Тойр III», он встретил несколько айсбергов.

– В двадцати милях!

Я обернулся и посмотрел на юго-запад. Открытой воды видно не было. Возможно, где-то и были разводья, но они не попадали в поле зрения. Выгоревший «Тойр III» был полностью окружен льдинами. У корвета не было шансов пробиться сквозь льды.

– Если бы у нас была рация, – пробормотал я. – Бесполезно посылать сюда буксир.

– Возможно. – Герда вновь пожала плечами. – Но это единственное, на что мы можем рассчитывать. Они не станут рисковать «Южным Крестом».

– А почему бы и нет? – спросил я.

– Это слишком большой риск ради трех суденышек – «Южный Крест» дорогой, и на нем много людей. Нам придется довольствоваться буксиром, в лучшем случае – танкером.

– Корвет сюда не пройдет, – сказал я. – И сомневаюсь, пройдет ли танкер. – Внезапно мне в голову пришла другая мысль. – Лучше всего перенести лагерь вон на ту ледяную гору. Разделим припасы на две равные части. Одну перенесем туда сегодня.

Из упаковочных ящиков мы наспех соорудили две пары саней. Затем разделились на две группы, одна из которых отправилась к ледяной горе. Я пошел с первой партией, прокладывая дорогу на лыжах. Это была очень изнурительная работа. Во многих местах, там, где мне удавалось пройти на лыжах, лед был подтаявшим, и люди проваливались по пояс. Несколько раз сани, которые тащили первыми, тоже оказывались в воде. Снег был влажный, и путешествие оказалось чрезвычайно тяжелым. Своей цели мы достигли лишь через три часа. Полчаса мы отдыхали, а затем отправились обратно. Герда, которая командовала второй группой, вышла встречать нас на лыжах. Она была взволнована. Я понял это по той безрассудности, с которой она летела к нам по ненадежному льду. Она спрыгнула прямо передо мной и обдала меня мокрым снегом.

– «Южный Крест» сам идет сюда! – выкрикнула она.

– Через льды? – спросил я.

Герда покачала головой.

– Этого я не знаю. Но сразу после того, как вы ушли, на связь вышел капитан Ларсен. Он сказал, что его судно окружено льдами и он не может пробиться сквозь них. Ид приказал ему попробовать еще. Но он опять потерпел неудачу. Ларсен сообщил, что там нет чистой воды. Тогда с ним стал разговаривать полковник Блэнд. Он приказал Ларсену – пусть делает что угодно, но проход должен быть найден. Через час Ларсен снова вышел на связь и сообщил, что паковые льды очень близко. Он проверил десять миль, пытаясь пройти по полыньям, но безуспешно. Тогда Блэнд сказал, что на помощь пойдет «Южный Крест». Может, «Южный Крест» сумеет пробиться?

– Но ты сама сказала, что они не станут рисковать китобазой, – напомнил я.

Я никогда не был склонен к ложному оптимизму.

Герда кивнула:

– Да. Думаю, они не пойдут прямо сюда, а только оценят обстановку.

Она вертела в руках лыжные палки и смотрела куда-то в сторону.

Я знал, что она чего-то недоговаривает, поэтому отправил людей вперед, а сам пошел рядом с ней.

– Ну ладно, – произнес я. – Что еще сказал полковник Блэнд?

Герда бросила на меня быстрый взгляд.

– Не Блэнд. Ларсен. Он сказал, что у него там несколько айсбергов – пять или шесть, и некоторые очень большие – они дрейфуют среди паковых льдов. Он передал, что лед уже сжимается давлением, которое идет широким фронтом. Из-за этого лед уплотняется, и Ларсен думает, что дальше будет еще хуже.

– Это те самые айсберги, которые мы видели сегодня утром? – спросил я.

Она кивнула.

– Придем в лагерь, а там заберемся на ящики. С них очень хорошо видно. Может быть, услышим, как движутся льды. Мне кажется, они уже намного ближе.

Я ничего не ответил и что было сил помчался в лагерь.

Герда оказалась совершенно права. Льды приближались. Взобравшись на упаковочные ящики, я прекрасно видел их на западе. Я насчитал их семь – это уже были не отражения в плотном воздухе, а сами айсберги. Вероятно, они одновременно оторвались от береговых льдов – откуда-нибудь с Кердского побережья или с Земли Люйтпойда – и держались вместе из-за течения, которое несло их в наши широты. Айсберги казались флотилией парусников, выстроившихся в одну линию.

– Думаю, где-то там очень сильно штормит, – сказала Герда. – Давление на лед возрастает. Льдины все время уплотняются.

– Да, но мы ничего не можем поделать с этим, – раздраженно произнес я.

Герда отправилась со второй партией к ледяной горе.

Нам не оставалось ничего другого, как лежать в своих палатках, курить и слушать приемник. Люди, взволнованные обнадеживающими сообщениями, весело переговаривались и шутили. А когда им стало известно, что «Южный Крест» приказал «Тойру I» оставаться на месте и сам отправился на помощь, они почувствовали себя почти спасенными. Один из парней достал припрятанную бутылочку виски и пустил ее по кругу. Другой вытащил колоду карт и с тремя своими друзьями уселся играть в бридж – они вели себя так безмятежно, словно ожидали поезд. Я сидел, посасывая трубку, в которой не было табака, и размышлял над тем, почему полковник Блэнд решил рискнуть «Южным Крестом».

Плавучая китобаза спокойно могла одолеть такие льды, через которые мы пробивались день назад. Ее двадцать две тысячи тонн и специально укрепленная носовая часть были способны пробить лед в двенадцать футов толщиной. Если погода будет такой же, как вчера, то судно вскоре до нас доберется. Но я сидел у входа в палатку, за тлеющей горой «Тойра III» видел на горизонте айсберги и чувствовал, как под ногами колышется лед. Это вызывало у меня дрожь. Я слышал далекий грохот льдин, которые нагромождались друг на друга под действием порывов восточного штормового ветра. Блэнд ничего не знал об этом. Я пожалел, что у нас нет передатчика, чтобы предупредить их. Но они должны были заметить айсберги. «Южный Крест» находился достаточно близко к ним, а может, он уже шел мимо них. Блэнд имел возможность в полной мере оценить грозящую «Южному Кресту» опасность. И я задумался над тем, почему же он все-таки решил рискнуть, поставить под угрозу жизнь четырехсот человек, не считая самого судна, и попытаться пробиться к нам? Может быть, из-за своего сына? Или из-за Бернта Нордала и того, что с ним случилось? Или потому, что он знал, что скоро умрет, и ни о чем не заботился?

Я попытался представить себе, как он сидит в своей просторной каюте и принимает решение. Этот человек был лишен способности к состраданию. Он не принимал в расчет жизнь других людей. Деньги, да – но деньги уже не значили для него слишком многого. Никакие деньги не могли бы продлить его жизнь хотя бы на минуту. Вся его жизнь состояла из сражений, а сейчас он лицом к лицу столкнулся со стихией. Решив идти через льды, он рисковал и судном, и людьми, которые на нем находились. Его решение могло определяться странной смесью донкихотской отваги и желания искупить свою вину, попытавшись пройти сквозь игольное ушко. Хотя это было преступно по отношению к экипажу «Южного Креста».

Вскоре после восьми радист с «Южного Креста» вновь начал вызывать нас – сначала по-норвежски, затем по-английски. Он повторял одно и то же примерно полчаса. Потом наступила пауза. Затем мы услышали сообщение. «В 21:00 мы зажигаем дымовую шашку. Повторяю, в 21:00 мы зажигаем дымовую шашку. Как только вы заметите дым, подайте сигнал любым возможным способом. „Южный Крест“ – китобойным судам…» – и дальше то же самое. Я откупорил один из бочонков и облил маслом тюк с тряпками. Мы взгромоздили друг на друга несколько ящиков – получилась наблюдательная вышка почти десяти футов в высоту. Еще до того, как пробило девять часов, я послал наверх одного из молодых парней. Мы очень волновались. Никто уже не мог оставаться в палатках, и я вытащил приемник и поставил его на лед.

В девять часов радист с «Южного Креста» передал следующее сообщение: «Мы зажигаем дымовую шашку. Мы находимся в трех милях восточнее линии айсбергов, проходим между вторым и третьим, считая с северной стороны. Если можете, подайте нам сигнал».

Мы все уставились на нашего дозорного. Сощурив глаза, он смотрел против солнца, которое опускалось на юго-западе. Свет слепил ему глаза – несколько раз он протирал их рукой. Я пожалел, что у нас не было солнцезащитных очков. Внезапно он выпрямился и указал рукой:

– Der er’n…[22]

Люди радостно закричали. Двое начали приплясывать, исполняя джигу. Льдина задрожала под их ногами и раскололась с жутким грохотом. Если бы «Тойр III» все еще горел!

Я приказал поджечь тюк, облитый маслом, но в последний момент, когда матрос уже чиркал спичкой, остановил его. Дозорный, сидящий на ящиках, протер глаза и помотал головой. Те двое перестали танцевать. Мы все уставились на парня, который вглядывался в даль. Затем он снова указал рукой, но гораздо южнее. Я вскарабкался наверх, и непрочная конструкция зашаталась под нашим весом. Действительно, был виден дым. Но он был слишком близко и вроде бы не там, где следовало. Вскоре он превратился в широкую черную полосу. Из-за яркого отблеска солнца мне не было видно айсбергов. Но я знал, что дым был южнее их.

– Думаю, что это дымка, – сказал я.

Все умолкли, глядя на восток, – словно холодная рука смерти дотронулась до их душ. Я прищурил глаза и изо всех сил стал вглядываться туда, где должен был находиться «Южный Крест». Но не видел ничего – как будто смотрел сквозь слой воды. Лед был окрашен в бледные переливчатые тона – радужные и колыхающиеся. Как будто художник-импрессионист нанес на холст несколько нежных пастельных мазков, без лишних деталей изобразив его величество холод. Все казалось нереальным. С таким же успехом можно было бы глядеть в калейдоскоп. Бесполезно было искать дым «Южного Креста» в этой неверной пелене сверкающего света.

Раздался грохот льдов, настолько громкий и яростный, что наша «вышка» затряслась, и я спрыгнул вниз. Все закричали. Не дальше чем в миле, за «Тойром III», я увидел льдину, которая поднялась почти вертикально, постояла так с мгновение, а затем соскользнула в море. В том месте открылась полынья. Между льдинами показалась вода. Она выглядела черным разрезом на фоне белых льдов. Воздух стал намного плотнее, словно замерз и превратился в дымчатый занавес. Полынья все росла. Из нее закурился дымок, затеняющий солнце. Лед перестал отсвечивать и потерял краски. Все вокруг стало белым и холодным. Я попытался подбодрить остальных, уверяя, что морозная дымка лучше всякого костра, который мы могли развести. Но людей это не успокоило. На нашем пути к освобождению встала холодная, черная завеса. Я велел стюарду приготовить немного кофе. Четверо парней вернулись к прерванной игре в бридж. Я назначил двух дежурных наблюдателей и внес радиоприемник в палатку. Под ногами трясся лед. Интересно, сколько еще сотрясений способен выдержать весьма тонкий слой, на котором мы разбили лагерь? Я чувствовал себя подавленным. Растущее давление льда и черная завеса замороженного пара напомнили нам о силах, которые ополчились против нас. Внутри меня все похолодело от страха, и даже горячий кофе уже не согревал меня.

«Мы видим только клубы темного пара, сигналов нет. Вы должны подать нам сигнал. Лед становится все толще. Мы не знаем, сколько еще сможем пройти». Полчаса «Южный Крест» умолял нас подать сигнал, который бы указывал наше местонахождение. Один раз на связь вышел Олаф Петерсен, он обратился к Герде, подбадривая и ее, и нас. Полковник Блэнд не предпринимал попыток связаться со своим сыном. Сообщения становились все настойчивее. Наконец радист с «Южного Креста» передал следующее: «Продвигаемся очень медленно. Айсберги пробивают лед, следуя за нами. Если сейчас не примем ваш сигнал, нам придется отказаться от попыток дойти до вас». Все предыдущие послания передавались как по-английски, так и по-норвежски. Но это сообщение прозвучало только на английском, возможно, для того, чтобы норвежские матросы и рабочие не утратили мужества. Но даже тем, кто не понял ни слова, все стало ясно, едва они взглянули на лица остальных. Один из матросов начал ругаться по-норвежски.

Если бы только не эта дымка! Если бы мы могли что-то видеть, хотя бы дым, валивший с «Южного Креста»…

Внезапно один из дозорных что-то крикнул, и я выскочил из палатки.

– Кто-то идет к нам на лыжах, – сказал парень.

– Фрекен Петерсен? – спросил я.

– Нет, с «Тойра III».

Он указал в сторону черной завесы.

Я проследил за его рукой, но не увидел ничего, кроме белых холодных льдов.

– Вон там.

Наконец я заметил какую-то черную фигуру, движущуюся по краю льдов, вдруг она исчезла опять. А через минуту появилась уже меньше чем в сотне ярдов от нас. Это был человек, весь запорошенный снегом и покрытый сосульками. Он взмахнул лыжной палкой и что-то крикнул, затем пошатнулся и пошел вперед, энергично работая палками.

Я не знал, кто это – Блэнд или Ваксдал. Помню, что никак не мог решить, не сходить ли мне в палатку за оружием. Здесь, на снегу, я чувствовал себя совершенно беззащитным. Однако, пойди я за ружьем, это означало бы, что я испугался, а признаваться в этом даже самому себе мне не хотелось. Я стоял и ждал, размышляя над тем, с кем мне придется иметь дело, – с маньяком или просто с типом, у которого скверный характер. Когда человек подошел ближе, я понял, что для Ваксдала он слишком мал ростом. Он выбрался на твердый лед и, стуча об него лыжными палками, стремительно направился ко мне. Он поднялся к нам, выкрикивая на ходу: «О, Иисус!» и «Salute, Capitano!»[23]. И в следующий момент я понял, что человек, пожимающий мне руку, не кто иной, как Бономи.

– О, как здорово видеть вас, Крейг. Вы не представляете…

– Но что, что у вас за беда?

– Беда? Что за беда? О господи! – Он так взволнованно стал размахивать руками, что едва не ударил меня палкой. – Вы спрашиваете, что за беда. Беда такая, что там нет порядка. Люди ничего не делают для Блэнда и его помощников – Ваксдала и Келлера. Они не верят в своих командиров, и они ожесточились. Сначала Блэнд очень разозлился. Он даже ударил одного из них. Люди рассержены и хотят действовать сами. Там нет ни порядка, ни управления. Я думаю, это опасно, поэтому я взял лыжи и пришел сюда.

– У них есть припасы?

– Да. Когда мы покинули судно, все было хорошо. Проблемы начались позже. О, но это путешествие через льды! Здесь не больше километра, но я никогда не совершал подобного путешествия. А я очень хороший лыжник. Смотрите, я покажу вам. Забирайтесь на эти ящики. Я покажу вам, как я шел.

– Сейчас не время…

Но он перебил меня и заставил влезть на «вышку».

– Вон там. Вы видите лагерь. Сначала все было хорошо. Внезапно льда нет, и я по пояс в воде. Я очень намок, правда? Затем много плохого льда, с множеством дырок. Затем там щель, наполненная… как это сказать… мелкими кусками льда?

– Обломками?

– Да, обломками. Вот, и я шел прямо через нее. – Его грудь вздымалась, а глаза горели. – Вы не верите мне, да? Но я здесь – вот вам доказательство, верно? Никогда я так не пугался. Но я все же сделал это. Я шел очень быстро, на лыжах прямо через эти обломки. Затем… – Он взмахнул руками и рассмеялся. – Но там было много плохих мест, и я не помню всех их. Много раз я думал все бросить и вернуться. Но тут я вспоминал об этих обломках, и мне не хотелось сталкиваться с ними снова. И вот поэтому я здесь.

– Вы не должны были идти один, – сказал я. – Переходить через трещину, наполненную обломками, очень опасно, вам нужно было идти с кем-то.

Он уставился на меня, открыв рот.

– Идти с кем-то, кто переходил бы через эти обломки раньше меня? Я думал, что должен быть первым, кто осмелится на такое.

Я чуть не засмеялся. Но вместо этого похлопал его по руке.

– Это делалось и до вас, но не так уж часто. На такое отваживались только полярные исследователи, а они были настоящими безумцами.

– А, конечно, полярные исследователи. Но это другое. – Его зубы блеснули на фоне темного от щетины лица. – Но скажите мне – есть ли новости? У вас есть рация? У них, – он кивнул в сторону «Тойра III», – у них нет рации.

– У нас есть портативный приемник, – сказал я. – Мы все слышим, но не можем отправить сообщение.

– Так вы знаете, что случилось, да?

– «Южный Крест» сам двинулся сквозь льды и просил нас подать сигнал.

– А. Это чудесно. – Он засиял. – В таком случае я смогу принять ванну. Я такой грязный, что от меня пахнет, наверное, как от кита. Я лягу в ванну и поплескаюсь с часок. А сейчас я немного отдохну.

Бономи нисколько не интересовало, каким же образом мы намерены подать сигнал «Южному Кресту», чтобы он заметил его сквозь черную дымку. Сомневаюсь, что он даже понимал, какие трудности нам предстоят. «Южный Крест» вошел во льды, чтобы спасти нас. А Бономи думал о ванне. Я почти завидовал его непоколебимой уверенности в том, что помощь обязательно придет.

Я вдруг начал волноваться о Герде и ее группе. Они ушли уже пять часов назад. Я подождал полчаса, а затем встал на лыжи. Но едва я прошел сотню ярдов по следам, которые оставили сани, как дозорный крикнул, что они идут. Я вскарабкался на холмик и стал следить за группой, черной змеей петляющей по мрачной белизне замерзшего мира. Герда заметила меня, помахала мне рукой и направилась на лыжах вперед. Я сообщил ей новости.

– Тогда они должны идти быстро, – сказала она. – Лед становится очень плохим. Переход к «Хвал-5» ужасен. Тот айсберг с плоской вершиной приближается. Давление, выбрасываются целые льдины. И переход был очень трудным. Лед вокруг начинает двигаться.

Я кивнул и рассказал, как из внезапно открывшейся трещины начал подниматься темный пар.

– Да. Думаю, скоро нам станет вдвое тяжелее. Но сейчас холодает. Возможно, вода в этой трещине замерзнет.

Тогда, может, мы и увидим «Южный Крест» и сумеем подать сигнал.

Когда мы вернулись в лагерь, я на минутку остановился, чтобы взглянуть на припасы. Мы весь день работали, а их груда словно и не уменьшилась. Вряд ли мы перетащили хотя бы четвертую их часть. Бономи обрадовался, увидев Герду, и за ужином, который стюард приготовил сразу же, как только вся группа собралась вместе, мы имели удовольствие насладиться рассказом фотографа о его переходе через льды. Я проглотил последний кусок, раскурил трубку, и в этот момент раздался крик дозорного. Темная дымка начала рассеиваться. К тому времени как мы высыпали наружу, она уже стала блеклой и серой, затем почти в мгновение ока исчезла. Беспощадная вечная белизна вновь заиграла всеми цветами радуги. Солнце висело низко на юге, его косые лучи освещали небо, и лед отливал перламутром, как внутренняя поверхность устричной раковины. Впечатление было такое, словно перед нами – картина, нарисованная на шелке, к которой можно прикоснуться рукой. Но наши глаза были устремлены на матроса, который взобрался на ящики и напряженно всматривался на запад. Наконец он покачал головой.

– Там нет «Южного Креста», – сказал он. – Но айсберги приближаются, как мне кажется.

Я вскарабкался наверх, и оба мы, прищурив глаза, принялись всматриваться в даль. Нет, там не было ничего – даже черной дымки охлажденного пара, поднимающегося из полыньи, который мы по ошибке могли бы принять за дым с «Южного Креста». Меня позвал стюард. Его лицо выглядело озабоченным. Я вошел в палатку.

– Радио, капитан Крейг. Слушайте! Тут сообщение. – Его голос слегка дрожал.

«Повторяю по-английски. Мы погасили дымовую шашку. Если вы пытаетесь подать нам сигнал, не продолжайте. Не тратьте свои припасы. Мы временно остановились из-за льдов, которые стали намного толще. Я выхожу на связь в 22:30».

Я перевел сообщение. Наступила оглушающая тишина.

– Наверное, там очень много льдов, раз даже «Южный Крест» остановился, – сказал кто-то из матросов и вытянул шею, прислушиваясь к грохоту льдов. И остальные тоже стали прислушиваться – словно внезапно осознав, что это был звук, издаваемый легким тросом гарпуна смерти.

– Не понимаю, – неожиданно произнес Бономи. – Как льды могли зажать «Южный Крест»? Это же такое большое судно, а лед такой тонкий. Мы шли по льду вчера. Только айсберги толстые, но они не должны идти через айсберги. Они могут обойти их. Крейг, что вы скажете? В чем тут дело?

Я пожал плечами.

– Откуда мне, черт возьми, знать? – ответил я резко.

В десять тридцать радист «Южного Креста» сообщил, что судно все еще стоит на месте и что он будет выходить в эфир каждые полчаса. Я достал часы и велел всем лечь спать. Но не думаю, чтобы кому-то удалось заснуть. В условленное время я включил приемник и повернул его так, чтобы и в другой палатке могли слышать сообщение. В нем говорилось почти то же самое. Я буквально кожей ощущал отчаяние, царившее в нашем маленьком лагере. Грохот движущихся льдов на востоке становился все громче и громче. Льдина дрожала под нами, порой так сильно, что казалось, будто мы находимся в эпицентре землетрясения. Но я очень устал и время от времени все же погружался в сон. Я задремал и вдруг резко проснулся, окоченев от холода, глянул на часы. В половине второго я включил приемник. Даже просто слушая голос радиста, я успокаивался. Возникало ложное чувство безопасности и связи с внешним миром. Голос звучал негромко и очень естественно. Казалось, стоит только чуть-чуть подождать, и радист войдет к нам в палатку и скажет, что «Южный Крест» прибыл за нами. Я думал о теплой каюте, о вкусной еде и об ощущении господства над стихией, которое дает большое судно.

Должно быть, я снова уснул, потому что Герда потрясла меня за плечо.

– Мне кажется, с приемником что-то случилось, – прошептала она. – Уже три часа, а ничего не слышно.

Я сел и покрутил ручки настройки. Из приемника послышалось слабое потрескивание, но на нашей волне не было никаких ясных звуков. Я переключился на другую волну, и из динамика полилась музыка, передаваемая береговой станцией.

– С приемником все в порядке, – сказал я. – Ты не крутила эти ручки?

– Нет. Я включила приемник примерно без пяти три. Но ничего не услышала. Затем я посмотрела на шкалу настройки. Там все было в порядке. Я подумала, что они просто не вышли в эфир. – Ее голос чуть дрожал.

– Но они не могли не выйти. Они знают, с каким волнением мы следим за их сообщениями. Они не могли пропустить эфир. Попробуем еще раз в полчетвертого.

Я взглянул на часы. Было десять минут четвертого. Я зажег трубку и стал ждать очередного сообщения, прислушиваясь к грохоту льдин и скрипу снега под ногами дозорного, прохаживающегося снаружи. Внезапно мне в голову пришла ужасная мысль. А что, если радист был занят чем-то более важным, чтобы выходить в эфир на нашей волне?! Я попытался прогнать эту мысль. Но ничего не получалось. Она пульсировала в моей голове и укреплялась с каждым новым треском льда и наступающим за ним периодом мертвой тишины. Они не могли забыть о нас, значит, были какие-то другие причины. И причина могла быть только одна: случилось что-то более важное. Я посмотрел на часы. Четырнадцать минут четвертого. Затем взглянул на Герду. Она лежала, дыхание ее было тихим. Радист выходит в эфир два раза в час, то есть каждые полчаса. С пятнадцати до восемнадцати и с сорока пяти до сорока восьми минут каждого часа радисты всех судов мира слушают чрезвычайные сообщения на волне пятьсот килогерц. Я наклонился, включил приемник и настроился на эту волну. В динамике затрещало. Я уставился на светящийся циферблат своих наручных часов в ожидании, когда минутная стрелка подойдет к пятнадцати. Несмотря на холод, я весь покрылся испариной. Приемник трещал. Все. Я испытал огромное чувство облегчения и обозвал себя дураком. Но в этот момент, так тихо, что я едва разбирал слова, послышался голос радиста. Я наклонился к приемнику и покрутил ручку настройки. Название «Южный Крест» повторялось дважды. Когда я настроился, по палатке эхом пронесся голос радиста: «Мы окружены льдами. Наши координаты широта 66.21 южная, долгота 34.06 западная. „Южный Крест“ обращается ко всем судам. SOS… SOS… Вы меня слышите? Мы окружены льдами. Наши координаты широта 66.21 южная, долгота 34.06 западная. „Южный Крест“ обращается ко всем судам. SOS… SOS…»

Это повторялось бесчисленное множество раз. Голос радиста оставался неизменным. Тон его был спокойным, лишенным эмоций. Как будто он делал сообщение о погоде. Но монотонно повторяющиеся слова барабаном били в моей голове, и я сидел, не замечая холода, ничего не видя и не слыша, кроме этого голоса, который заглушал все другие звуки.

Я почувствовал, что в палатке возникло какое-то движение. Герда схватила меня за руку. Она думала о своем отце. Все молчали, но я знал, что они все слышали и все поняли. Иногда радист передавал сообщение по-английски, иногда – по-норвежски. Но текст его не менялся. Затем из динамика послышался другой голос: «„Хаакон“ – „Южному Кресту“. „Хаакон“ – „Южному Кресту“. Повторите ваши координаты. Прием».

Радист с «Южного Креста» повторил. Наступила пятиминутная пауза. Затем в эфир снова вышло норвежское судно. «„Хаакон“ – „Южному Кресту“. Отправляемся вам на помощь. Наши координаты – широта 64 южная, долгота 44 западная. Мы должны подойти к вам около 20:00. Подробно сообщите об условиях». И радист дал новую частоту радиосвязи.

Я перенастроил приемник и услышал голос Ида: «Вчера, в 17:30 мы прошли по широкой полынье между двумя айсбергами с целью оказать помощь трем судам нашей китобойной флотилии, потерпевшим крушение во льдах. Около 19:00 мы достигли конца полыньи и пошли среди тонкого пакового льда. В 21:45 судно оказалось окруженным плотной массой пакового льда. Мы пытались вернуться, но из-за давления айсбергов, мимо которых мы шли, паковые льды уплотнились и перекрыли путь назад. Выяснилось, что здесь сильное восточное течение, которое несет айсберги. Но на востоке свирепствует шторм, который толкает льды в западном направлении. Мы оказались меж двух стихий. Когда вы достигнете полосы льдов, вы увидите семь айсбергов, стоящих в ряд. Не пытайтесь идти дальше этой линии. Повторяю, не пытайтесь идти дальше этой линии. Мы будем информировать вас обо всех изменениях…»

«„Хаакон“ – „Южному Кресту“. Спасибо за предупреждение. Мы сделаем все, что сможем».

– В это трудно поверить, – прошептала Герда.

Я не ответил, чувствуя себя совершенно разбитым. Может, я даже молился. Не знаю. Я не думал ни о чем, кроме того, что оказался здесь совершенно случайно. Я не китобой и не полярный исследователь. Если бы я не отреагировал столь глупо на те проклятые пять фунтов, которые Брайдвелл дал мне накануне Нового года! Если бы у меня не было такой уверенности, что Крамер найдет мне работу! Складывалось впечатление, будто все это было уготовано мне заранее. Я почувствовал горечь и одиночество.

– Capitano, – из темного угла палатки раздался голос Бономи. – Вы ведь вытащите нас отсюда, правда? Вы умеете управлять судном. Вы были в полярной экспедиции. Вы вытащите нас…

– Это была не полярная экспедиция, – отрезал я. – Это была всего лишь Гренландия.

– Какая разница? Вы знаете, как передвигаться по льду. Скажите мне, пожалуйста, – это возможно, ну, выбраться нам отсюда?

– В Гренландии у нас были собаки.

– Да. А у нас есть шлюпка.

– А вы бы хотели тащить ее двадцать миль по такому льду, по которому шли на лыжах?

– Нет. Но я должен вернуться. Когда я завершу работу над этими фотографиями, я должен ехать в Ранд на золотоносные рудники. О, вы не понимаете. Вы не художник. Работа для меня – это все. Я должен вернуться. Я не могу умереть здесь как заурядный фотограф. У меня еще много работы.

– Замолчите, – попросил я.

Но его слова напомнили мне о том, что здесь, на льду, пятнадцать человек, которые верят в меня и надеются, что я спасу их. Ответственность, словно тяжелая мантия, легла на мои плечи.

До моей руки дотронулась Герда:

– Ты не должен беспокоиться. Бог нам поможет.

Ее услышал Бономи и проговорил:

– Бог?

И хотя я не видел его лица, но отчетливо представил себе, как уголки его рта скорбно опустились, а глаза посмотрели вверх.

– Бог уже и так сделал для нас слишком много. Madonna mia![24] Мы сами должны помочь себе.

В этот момент в эфир вышли рефрижераторное судно «Юг» и танкер «Жозефина». Им было приказано подойти к полосе льдов, но держаться в районе открытого моря.

Всю ночь «Южный Крест» передавал сообщения – судам своей флотилии и «Хаакону». В них не было ничего обнадеживающего – до тех пор, пока чуть позже шести часов мы не услышали о том, что они взорвали лед и теперь судно может развернуться. Мне показалось, что у нас есть еще шанс. Мощное судно могло бы повернуться ко льдам кормой, а затем пробить себе проход и пойти назад тем же путем, каким вошло во льды. За завтраком все были в приподнятом настроении. Но в полдевятого мы услышали новое сообщение, которое разбило наши надежды. Айсберги сдавливали льды, и давление чрезвычайно возросло. Путь назад был закрыт. Из-за сильного отблеска мы не видели «Южный Крест», но зато видели эти айсберги. И для этого уже не было необходимости взбираться на «вышку». Они были теперь намного ближе и прекрасно просматривались из палатки.

После девяти в эфир вышел сам полковник Блэнд: он велел всем буксирным и китобойным судам заправиться у «Жозефины» и направляться к Южной Джорджии. Это сообщение заставило нас осознать всю серьезность ситуации. Если отдан подобный приказ, значит, командиры на борту «Южного Креста» решили, что экспедиция должна быть прекращена.

В десять часов «Южный Крест» сообщил об опасности, которая возникла вследствие давления льда, хотя помпы все еще качали воду. Но час спустя весь правый борт судна прогнулся под натиском льда. В одиннадцать тридцать обшивка в нескольких местах была прорвана, и команда начала выгрузку припасов и оборудования. Масло откачали, чтобы позднее его можно было использовать для дымового сигнала.

Герда присела рядом со мной.

– Дункан, думаю, мы должны начать перетаскивать наши припасы на ту льдину. Мне не нравится здесь. Если мы окажемся между этими айсбергами и паковым льдом, который движется на восток, то можем все потерять.

– Ты права, – кивнул я и велел своей группе приготовиться к переходу.

Люди взялись за это неохотно. Они не возражали открыто, но отношение было написано у них на лицах. Ими владело болезненное желание слушать сообщения, которые передавал «Южный Крест». Когда мы нагрузили сани, небо на востоке изменилось. Оно уже не было таким переливчатым, как раньше, а приобрело мертвенно-белую окраску. Клочковатые облака, загораживающие солнце, были плотными, как туман. Затем лагерь засыпало снегом, словно кто-то выбросил на нас огромную пригоршню конфетти. А со снегопадом пришел и ветер. Поначалу он казался лишь холодным порывом воздуха с востока, но минуту спустя задул вовсю и вырвал из снега один край брезента. Порыв внезапно стих, но чуть позже сильный ветер задул опять и повалил снег, такой плотный, словно с небес опустилось огромное белое одеяло. Лед был испещрен множеством темных пятнышек, но очень скоро они исчезли под снежным покрывалом. Мы привязали припасы, укрепили конец брезента и забрались в палатку.

Из яркого, освещенного солнцем мир превратился в бешено ревущий хаос. Ветер стонал и выл, а снег валил и покрывал лед белым саваном. Мы сидели и курили. Никто ничего не говорил. Единственным голосом, звучащим в палатке, был голос радиста с «Южного Креста». Снежная буря мешала им продолжать выгрузку припасов, и они не могли уже точно оценить степень опасности.

То утро мне запомнилось навсегда. Думаю, что это было самое долгое в моей жизни утро. В палатке было темно. Остальные ее обитатели, завернувшиеся в одеяла, чтобы согреться, казались едва различимыми неподвижными бугорками. Единственное, что было неизменным, – это спокойный голос, лившийся из динамика.

Думаю, мы все чувствовали близость конца. И все же я помню шок, который мы испытали, выслушав новое сообщение. Его передали в семь минут третьего. Ид обращался к «Хаакону». Его голос дрожал, когда он произносил: «Обшивка судна прорвана в нескольких местах. Помпы больше не выкачивают воду. Судно тонет, и я отдал приказ покинуть его».

В пятнадцать пятьдесят три в эфир вышел радист «Южного Креста»: «Команда высадилась на лед и находится в безопасности. Выгружено соответствующее количество припасов. Судно погрузилось уже очень сильно. Вследствие снежной бури состояние лагеря неудовлетворительное, и движение льда становится угрожающим. Мы находимся на линии следования айсбергов, и, если шторм на западе не утихнет, наше положение скоро станет небезопасным. Капитан собирается покинуть судно, а я – выгрузить рацию на лед. Я выйду на связь, как только приведу в порядок оборудование».

Это было последнее сообщение, которое мы получили с «Южного Креста». Около часа мы сидели в полумраке палатки. Потрескивание, доносившееся из приемника, было едва слышно среди рева штормового ветра, но те, кто остался жив после гибели «Южного Креста», молчали. Мы слышали лишь монотонный голос радиста с «Хаакона», который постепенно начал действовать нам на нервы. Никто ему не отвечал, и наконец я просто выключил приемник. Слишком уж это напоминало взывание к самой смерти. Мы лежали в темном мраке палатки и гадали, что же там случилось. И с каждой минутой ветер, казалось, все сильнее рвал и трепал наше жалкое убежище, пока его завывание не превратилось в предупреждающий рев. Мы были одни, без надежды на спасение, и, насколько я помню, были напуганы и чувствовали себя ничтожно маленькими и беспомощными.