На рассвете следующего дня мы вышли, взяв с собой запас еды на шесть дней, немного табаку, пару лыж, моток веревки, маленький примус и небольшой запас горючего, а также палатку, спальные мешки из одеял и смену одежды. Все это мы сложили на сани. Утро было тихим и безветренным, и пар от дыхания окружал нас мутными облачками. Когда мы спустились с уступа, взошло солнце, и мир осветился золотом, а вдоль горизонта протянулась оранжевая полоса. Почти все выбрались из палаток, чтобы проводить нас. Люди дошли с нами до края уступа, и, когда мы спустились на зазубренную поверхность пака, до нас донеслись их грубоватые шутки. Вслед за нами спустили сани, и Макфи, который помог поставить их на лед, пожал мне на прощание руку.

– Удачи, сэр, – сказал он.

– Через две недели мы вернемся с китовым мясом, – ответил я.

Я нарочно говорил громко и уверенно, чтобы подбодрить людей, хотя на самом деле испытывал совсем другие чувства. А обращаясь к самому Макфи, добавил:

– Если к этому времени мы не вернемся, делайте то, что считаете нужным.

Бедняга Макфи, я задал ему нелегкую работу. Герда хотела, чтобы я назначил вместо себя главным Мюллера, второго помощника с «Хвал-5». Но я не знал его. Зато я знал Макфи. Он был механиком, а не китобоем, но был упорным, как истинный шотландец, и на него можно было положиться в трудной ситуации.

– Вы найдете их, – проговорил он. – Не беспокойтесь. Может, нас еще вынесет в открытое море…

Я похлопал его по плечу и взял веревки от саней. Герда прощалась с Хоувом, который спустился к нам. Калстад и я, запрягшись в сани, отправились вперед по следам Блэнда и его приятелей. Хоув крикнул мне вслед:

– Крейг, вы должны справиться! Если Блэнд выберется один…

Хоув не докончил фразу, но я знал, что он хотел сказать.

Я помахал ему рукой, показывая, что понял его, и мы с Калстадом начали петлять среди ледяных торосов, покрытых снегом. К нам присоединилась Герда, и через минуту мы оказались в странном мире льда – сказочной стране золотой тишины.

Перебираясь через большой ледяной бугор, мы мельком увидели айсберг и темные фигурки, поднимающиеся обратно вверх по уступу к своим палаткам, которые казались черными на фоне зеленого льда, еще не освещенного солнцем. Заметив эти фигурки, я подумал, что Джуди, должно быть, машет мне вслед. Я тоже помахал рукой, а затем решительно повернулся лицом к западу и зашагал дальше, удивляясь тому, насколько быстро айсберг исчез из виду в этой пустыне.

Я многое слышал, да думаю, и вы тоже, о больших ледовых переходах полярных экспедиций; о том, как сани Пери бежали на Северный полюс, об отчаянной борьбе Скотта и Шеклтона, о стремительном покорении Амундсеном Южного полюса. Что касается способов и целей, наш переход нельзя с ними сравнивать. Я это понимаю. Но ради справедливости по отношению к своим товарищам – оба они погибли – я должен сказать: то, что мы пережили, почти не отличалось от тех испытаний, которые выпали на долю великих полярных исследователей во время их отчаянных экспедиций. У нас не было ни собак, ни специального снаряжения, ни настоящих саней, ни хорошей одежды – даже наша палатка не была по существу палаткой. Мы были измучены голодом и холодом еще до того, как вышли из лагеря. Мы не были исследователями и поэтому не стремились к тому, чтобы подстегивать себя и упорно идти вперед. Мы были моряками, потерпевшими кораблекрушение; наша одежда была приспособлена для морских путешествий, а сани были сделаны из кусков упаковочных ящиков. Палатку мы соорудили из старой парусины, а еды у нас было явно недостаточно. Лишь одна цель двигала нами и спасла наши жизни и жизни тех, кого мы оставили на айсберге. Мы хотели найти тех, кто уцелел после гибели китобазы. У нас даже не было уверенности в том, что кто-то вообще выжил, неизвестно было и точное местонахождение погибшего судна. Испытывая слабую надежду, мы сделали последний отчаянный рывок в борьбе за жизнь.

Наконец, мы шли не по ровной пустыне, присыпанной снежком, как на пути к леднику Росса или на Северный полюс. По правде говоря, и холод был не очень сильный, и бури были не такими уж частыми, но все-таки зима наступила, и нашим ослабевшим телам даже такой мороз переносить было очень тяжело. А двигались мы по тому месту, где пробивал путь наш собственный айсберг, оставляя за собой ледяной хаос – беспорядочно торчащие льдины, расколотые, зазубренные, и нам приходилось бороться за каждый шаг. Лыжи оказались бесполезны. Мы шли пешком – один прокладывал путь, остальные тащили сани.

Хотя мы вскоре и потеряли айсберг из виду – нам заслоняли его расколотые льды, я помню то горькое разочарование, которое испытал, когда мы разбили лагерь, и я забрался на ледяной холм. В розовых лучах заходящего солнца я отчетливо увидел не только айсберг, но и его уступ. Он выглядел, как замок, и, казалось, находился очень близко – только протяни руку и дотронешься. Я даже видел палатки и снующие вокруг них фигуры. К тому времени как я вернулся в палатку, Герда разогрела немного мяса. Мы быстро съели его и легли спать, забравшись в спальные мешки, не снимая ботинок, чтобы не отморозить ступни.

За четыре дня, шагая по четырнадцать часов в сутки, мы прошли около тридцати миль. Это может показаться не такой уж большой цифрой, но идти было ужасно тяжело. Мы шли по тому пути, по которому двигался айсберг. Поверхность была страшно неровной, как будто здесь было землетрясение, – льдины торчали во все стороны. Вдобавок ко всему снег, который покрывал это фантастическое нагромождение льда, немного подтаивал, особенно днем, и время от времени того, кто шел впереди, спасала только веревка. Кроме того, мы здорово устали за долгий период недоедания, бездеятельности и выжидания. Не думаю, что нам бы удалось преодолеть и эти тридцать миль, если бы не след, проложенный санями Блэнда.

Этот след от саней очень выручал нас. Поначалу мы воспринимали Блэнда только как врага, который, как и льды, встал у нас на пути. Мы шли по его следу ради удобства, зная, что можем сойти с него в тот момент, когда сочтем нужным или когда решим, что необходимо переменить маршрут. Но мы так долго держались этого следа, что он постепенно перестал казаться нам враждебным. У нас не было оружия, и, случись нам столкнуться с Блэндом, он мог бы убить нас. Если бы шанс добраться до «Южного Креста» или быть спасенным поисковым судном существовал, я уверен, что он обязательно бы убил нас, точно так же, как избавился бы от своих компаньонов. И все же, хотя мы никогда и не обсуждали это за несколько дней пути, я знаю точно, ни у кого из нас даже в мыслях не было бросить след и идти своим путем. След от лыж и саней, скованный морозцем, был виден очень четко, и идти по нему было удобно. И когда мы падали от изнеможения, этот след был нашим единственным другом в безмолвной белой пустыне. Эти полосы бежали вперед, им не было видно конца, и только они связывали нас с другими человеческими существами. Вскоре мы уже шли по ним вслепую, не заботясь о том, куда они ведут. Они вселяли в нас надежду, что где-то впереди, может, вон за тем холмом или за горизонтом, они приведут нас к цели.

На четвертый день Герда стала проявлять признаки усталости. Лодыжки Калстада распухли, он начал прихрамывать, а я снова ощутил в груди резкую боль. В тот день мы прошли лишь чуть больше мили, снег таял, и мы все время проваливались, ломая ноздреватый, ненадежный лед. В расселинах след был едва виден. Мы разбили лагерь в этом странном ледяном мире, где зеленоватые впадины были украшены почти золотыми сосульками. Мне показалось, что мы идем быстрее Блэнда, потому что в то утро мы миновали его четвертую стоянку. Это означало, что Блэнду идти было намного тяжелее – ведь именно он прокладывал нам путь. Тем не менее мы были очень подавлены. Нас подбадривало лишь то, что с вершины перевернутой льдины мы увидели темную линию, которая тянулась на западе вдоль горизонта – значит, впереди было открытое море. Но сколько миль до него? Может, все сорок, а мы уже чувствовали, что больше нам не пройти.

На следующий день Герде стало хуже. У нее были явные признаки дизентерии. Да и мы с Калстадом мучались от поноса и тоже отвратительно чувствовали себя. К тому же блеск льда и снега обжигал и слепил глаза. Снег в тот день был жесткий, и мы шли быстро, напрягаясь из последних усилий. Впервые за несколько дней погода играла нам на руку, и мы должны были этим воспользоваться.

К полудню мы, вероятно, прошли не меньше десяти-одиннадцати миль. Я пришел к такому выводу, потому что, взобравшись на вершину ледяного холма, покрытого снегом, и посмотрев назад, увидел лишь верхушки айсбергов, которые маячили где-то на востоке на линии горизонта. Они казались парусными судами, выстроившимися в линию, нереальными миражами, которые из-за неравномерной плотности атмосферы то увеличивались, то уменьшались. Определить, какой из айсбергов был «наш», я мог только по компасу.

Перекусив по сухарю и двум кусочкам сахара, мы двинулись дальше. Солнце висело на небе бледным диском, тускло светившим сквозь дымку. Становилось все холоднее, и окружающие нас льды утратили свою яркую окраску. Глаза переставали болеть так сильно, но зато все вокруг выглядело менее дружелюбным. В тот день мы были на пределе наших сил. Когда почувствовали, что уже не можем идти дальше, разбили лагерь.

Вечер был очень тихим, но мне казалось, будто я слышу чьи-то голоса. Воображение играло со мной свои дьявольские шутки. Той ночью, когда мы легли спать, Герда прошептала:

– Дункан, мои дела очень плохи. Ты должен оставить меня здесь.

Помню, какой ужасный шок я испытал, услышав это. Я не понимал еще, что последний переход совершенно измотал ее, и сердито покачал в ответ головой.

– Мы пойдем вместе.

Герда схватила меня за руку.

– Пожалуйста, – прошептала она. Ее голос был хотя и слаб, но настойчив. – Я поступила эгоистично, пойдя с вами. Я должна была сама сообразить, что у меня не хватит сил. Вы должны идти без меня. Я буду вам только помехой, а вам не следует забывать о тех, кто остался на айсберге.

– Давай поговорим об этом утром, – предложил я.

И я лег к ней как можно ближе, чтобы чувствовать каждое ее движение. Я боялся, что она уйдет, чтобы затеряться в снегах.

Долгое время я лежал в полудреме, размышляя над словами Герды и не желая признавать того, что, в сущности, было неизбежным. Наконец я отодвинулся от нее и заснул. Было ужасно признавать это, но я понимал, что она права. Жизнь слишком многих людей зависела от нас. Те, у кого были силы, обязаны идти до конца.

Ночью поднялся ветер, и к утру разыгралась буря. Проснувшись, в серой клубящейся пустоте я увидел угол палатки. Затем быстро повернулся и убедился, что Герда лежит рядом. В тот день, слава богу, мы все равно не могли бы выйти, и я надеялся, что Герда придет в себя и соберет остатки сил, чтобы продолжить переход.

Буря свирепствовала три дня, и за эти три дня мы прикончили почти все наши припасы, у нас осталось лишь пять сухарей и пятнадцать кусочков сахару. Палатка погрузилась в полный мрак. Мы были словно заживо похоронены, совсем не выходили наружу, используя в качестве подкладного судна старую жестянку из-под сухарей, лишь иногда шевелясь в своих спальных мешках, чтобы поразмять закоченевшие конечности.

Ночью, когда мы выкурили последнюю сигарету, буря утихла. Я записал в вахтенном журнале:

«Надежды больше нет и идти дальше бессмысленно. Думаю, остальные уже это поняли. Я не брошу Герду. В этом нет никакого резона».

Однако наутро мы рано встали и сразу же вышли, чтобы воспользоваться тем небольшим запасом сил, которые накопили, лежа в палатке. Впервые мы шли, сами прокладывая путь, – впереди больше не было лыжного следа. Ноги наши глубоко проваливались в снег. Я заставил Герду встать на лыжи. Снег был жестким, рассыпчатым, и мы шли почти с удовольствием. За первым же холмом наткнулись на утоптанный снег – место стоянки. Здесь были люди еще сегодня утром – санные и лыжные следы четко отпечатались на свежем снегу, они уходили вперед и исчезали за глыбой голубого, бесснежного льда.

– Блэнд? – спросила Герда, останавливаясь возле меня.

Я кивнул. Значит, я действительно слышал голоса той ночью, когда бушевала буря. Три дня стоять лагерем всего в сотне ярдов от Блэнда и его приятелей и ничего не знать об этом! Ничего подобного я не мог даже вообразить себе.

– Вероятно, они всего в часе пути от нас, – предположил я.

– Что будет, когда мы встретимся?

– Не знаю, – ответил я. – Это не имеет сейчас никакого значения.

Впрочем, я не был уверен, что мы можем с ними встретиться. Все-таки они тащили сани втроем, к тому же Блэнд и Ваксдал были крупными, крепкими мужчинами.

– Наверное, нам лучше свернуть, – сказала Герда.

Но я покачал головой.

– Они идут примерно в том же направлении, куда решили идти и мы. Нам легче идти по их следу.

И мы двинулись вперед, по следам, хорошо заметным на свежем снегу. Калстад и я тащили санки, Герда шла налегке на лыжах. За два или три часа мы прошли довольно большое расстояние. Но около полудня солнце вновь ярко засветило – и сразу же снег нестерпимо засверкал, к тому же стал мягким. Ноги проламывали корочку льда на снегу, и идти стало тяжелее. Иногда нам приходилось продираться сквозь снежные завалы, проваливаясь по колено. Снег был рассыпчатым, как рис. Это отняло у нас много сил, и вскоре мы разбили лагерь.

Когда стало темно, на чистом, холодном небе засияли звезды. Мороз был страшный, и спали мы плохо. Холод, казалось, пожирал наши истощенные тела. Герду мучили сильные боли в животе, а Калстад жаловался на обморожения – его ботинки, разбитые об лед, начали промокать.

Утро было серым и безрадостным; по небу бежали низкие облака, с юга дул сильный ветер. Вышли мы поздно. У Герды не было уже ни сил, ни желания идти. Кроме того, ночью она сняла ботинки, они замерзли и стали очень жесткими, поэтому она не могла натянуть их, пока мы не разожгли примус и не отогрели и не размяли кожу. Но шли мы хорошо – холодный ветер заморозил подтаявший накануне снег, и идти приходилось по твердому насту. Впереди вился след от саней Блэнда, петлявший между снежными холмиками вставших на дыбы паковых льдин.

– Думаю, скоро придем в их лагерь.

Калстад был прав. Снежные холмы постепенно становились все более плоскими, наконец мы оказались на почти белой равнине – прежде чем примерзнуть, льдины успели лечь горизонтально. И по этой безжизненной пустыне бежал след от саней – словно две параллельные линии, проведенные по линейке в направлении каких-то темных пятен.

– Вон их лагерь! – крикнул Калстад. – И они все еще там. Я вижу людей.

Я сощурил глаза, изо всех сил стараясь сфокусировать взгляд, но из-за пульсирующей боли в глазах видел все очень нечетко, расплывчато. Единственное, что мне удалось разглядеть, – это пятна, темнеющие на фоне снежной целины, пятна, которые двигались и колыхались. Не знаю, почему мы так легко решились пойти к ним. На самом деле у нас вовсе не было желания присоединяться к компании Блэнда. Это не принесло бы нам никакой пользы. Вероятно, нас толкала вперед мысль о предстоящем общении с другими человеческими существами, которые так же, как и мы, затерялись в этих мрачных ледяных просторах.

– Ты видишь лучше, чем я, Калстад, – сказал я. – Они разбили лагерь?

– Похоже, – ответил он. – Да. Но там нет палатки. – И через секунду добавил озадаченно: – Там всего двое.

– Только двое?

Я приложил невероятные усилия, чтобы разглядеть то, о чем он говорил. Темные расплывчатые пятна на снегу постепенно превратились в две человеческие фигуры. Вроде бы там, на снегу, кроме них, больше ничего и никого не было. Мы приналегли на веревки саней. Думаю, мы оба тогда испугались, что это всего лишь мираж и эти два пятнышка, которые казались столь похожими на людей, вот-вот пропадут, а снежные демоны громко завоют, смеясь над нами. Но затем мы услышали слабые голоса, которые приветствовали нас по-норвежски. Теперь ясно было видно двух мужчин, которые махали нам руками. Мы крикнули им и побежали вперед, скользя по твердому ледяному насту. Калстад сильно хромал, и все же мы шли очень быстро, со скоростью около трех миль в час.

– Это Ваксдал и Келлер, – задыхаясь, сообщил Калстад.

– А Блэнд?

– Nei, nei… Только Ваксдал и Келлер.

Они вышли к нам навстречу, радостно крича и размахивая руками. Но когда между нами оставалось всего сотня ярдов, они вдруг остановились и замолчали. Мы тащили сани, обессиленные, буквально на последнем издыхании, а они даже не шевельнулись, чтобы помочь, – просто стояли и молча смотрели на нас. Ваксдал казался сильно похудевшим и изможденным, и на нем не было ботинок. На Келлере тоже ботинок не было. Он держал в руке нож и полоску кожи.

– Где Блэнд? – спросил я, опуская веревку саней и слегка пошатываясь. – Этот отчаянный рывок оказался настолько утомительным, что я едва держался на ногах.

– Блэнд? – Запавшие глаза Ваксдала сверкнули. – Он ушел. Мы думали, что вы из спасательной партии, которая наткнулась на наш след. Сколько у вас еды?

– Еды нет, – сказал я. – Несколько кусков сахару и пара сухарей. – Я присел на сани. Безумная усталость навалилась на меня. Единственное, чего мне хотелось, – это лечь и заснуть. Господи, как мне хотелось спать! И холод пронизывал меня до костей.

– Что насчет Блэнда? – спросил я, пытаясь сосредоточиться.

– Он ушел… – Голос Ваксдала прозвучал гневно. – Вы были правы, Kaptein. Вы были правы, а мы с Келлером дураки. Он бросил нас. Сегодня утром мы проснулись и обнаружили, что нас задувает ветром, а Блэнд тащит сани, а сверху на них палатка. Мы кричали ему, а он лишь смеялся. Мы вышли за ним. Но он взял наши ботинки. И еще мое ружье, свое Келлер спрятал под одеялом. Он пытался застрелить Блэнда. Но тот был уже слишком далеко. У нас нет ничего: ни палатки, ни еды, ни ботинок. Проклятый ублюдок оставил нас здесь подыхать.

Значит, случилось то, что и предсказывал Хоув. Блэнд использовал их как вьючных мулов, а когда они отошли на пятьдесят миль от айсберга и появился шанс, что вскоре они могут выйти к открытому морю и натолкнуться на поисковое судно, он их бросил. Блэнд предпочел либо спастись, либо умереть в одиночку – точно так же, когда он остался один в лагере «Тойра III», чтобы воспользоваться почти несуществующим шансом выбраться отсюда живым одному.

– Сколько у него еды? – спросил я Ваксдала.

– На одного человека – на три-четыре дня. Но все равно этого очень мало, вы же понимаете.

– Он устал?

– Да. Слишком устал, чтобы далеко оттащить сани.

– Отлично, – произнес я. – Начинай разбивать лагерь, Калстад. Лыжи. Вот решение. – Я повернулся, чтобы поговорить с Гердой. Но ее рядом не было. Я посмотрел назад, на след, оставленный санями. Герда лежала на снегу всего в нескольких сотнях ярдов. Я отстегнул упряжь и сгрузил все с саней. Затем мы с Калстадом двинулись назад. Я не думал, что мы настолько устали, пока мы не отправились за Гердой. Нас отделяло всего сотни три ярдов, но казалось, будто мы прошли три мили, прежде чем подтащили пустые сани к Герде, которая, скрючившись, лежала на снегу лицом вниз.

Герда была жива. Это было ясно по тому, что снег у ее ноздрей подтаял. Но она была без сознания. С огромным трудом мы уложили ее на сани, которые словно в сто раз стали тяжелее, и я уже было решил, что мы никогда не дойдем до того места, где был оставлен наш груз. Если бы не Ваксдал и Келлер, которые помогли нам, навряд ли нам удалось дотащить ее туда.

Мы поставили палатку, вскипятили воды и приготовили немного бульона. Герда приходила в себя очень медленно. Ее вырвало. Но я ухитрился влить ей в рот немного драгоценного бренди. Как только Герда наконец смогла говорить, она сказала:

– Теперь тебе следует меня оставить, Дункан. Вы должны идти дальше.

Она произнесла всего несколько слов, но вложила в них столько сил, что это совершенно истощило ее. Чтобы как-то отвлечь ее, я рассказал ей, как Блэнд бросил своих товарищей и ушел один, прихватив все их припасы. Пока я говорил, Герда лежала, закрыв глаза, лицо ее было серым и опухшим. Мне показалось, что она не слышала меня. Но она дотронулась до моей руки.

– Кто-то из вас обязан дойти, – прошептала она еле слышно. – Возьмите лыжи и идите. Блэнд не должен спастись один. Там остались люди, на айсберге…

– Не беспокойся. Кто-нибудь из нас дойдет, – сказал я.

Герда как будто расслабилась, и я подумал, что она заснула. Калстад потянул меня за рукав.

– Мне кажется, душа покидает ее тело, – произнес он. – Она словно лошадь, которую загнали.

Он пытался сказать мне, что Герда умирает. Я почувствовал, что глаза мои полны слез. Как тяжело ей пришлось – ведь она шла наравне с нами и не была нам обузой. И, несмотря на все тяготы, она находила в себе силы думать и о нас, и о тех, кто остался на айсберге. Я выбрался из палатки. Один из нас должен пойти вслед за Блэндом. Первым мне пришел на ум Ваксдал. Он был самым сильным из нас. И ему можно было доверять – ведь теперь он знал, что представляет собой Блэнд. Его будет толкать вперед гнев на человека, который оставил их умирать. Но когда я начал все продумывать, то понял, что, забрав у них ботинки, Блэнд уберег себя от погони надежно, как если бы он застрелил их, когда они лежали в палатке. Кто бы ни отправился за Блэндом, ему нужно было идти на лыжах, а следовательно, иметь и подходящую по размеру обувь. Наши с Калстадом ботинки были намного меньшего размера, чем у Ваксдала или Келлера. Поэтому мы не могли предложить им свою обувь. Оставались только Калстад и я, но Калстад мучился от обморожений.

Выбора не было. Я должен был взять остатки еды и идти сам.

– Дай мне свое ружье, Келлер, – попросил я, – и немного патронов.

Я сложил рюкзак, приготовил все и залез в палатку. Я не знал, спала ли Герда или была без сознания. Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Я наклонился и поцеловал ее. Она слегка шевельнулась. Может, она почувствовала, что я поцеловал ее. В любом случае я был рад, что сделал это, и верил, что она поняла меня – поняла, что я восхищаюсь ей как смелой и мужественной женщиной.

Я вышел из палатки. Дул холодный, пронизывающий ветер. Калстад помог мне с лыжами. Я повесил через плечо ружье Келлера. Затем Калстад надел мне рюкзак, в котором было все, что давало надежду выжить. Я оставлял им лишь немного бульонного экстракта и примус с остатками горючего. Он похлопал меня по спине и сказал:

– Удачи, Kaptein.

Я пожал ему руку. На нас угрюмо смотрели Ваксдал и Келлер. Как только они поняли, что мы не поисковая партия и еды у нас практически нет, ими овладело отчаяние. Даже тот факт, что я отправляюсь за Блэндом, нисколько не ободрял их.

– Теперь ты главный, Калстад, – произнес я. – Присмотри за Гердой.

Я повернулся и пошел по следу саней Блэнда. Я не оглядывался, не желая лишний раз видеть душераздирающее одиночество нашего последнего лагеря. Герда и все остальные умрут. И где-то там, рядом со следом от саней, по которому я сейчас шел, суждено умереть и мне. Я смотрел на прямые, словно проведенные по линейке, следы и думал о мщении.

Кое-кто, вероятно, сочтет, что это не по-христиански – отправляться на верную смерть и думать о мести. Могу сказать лишь одно: только благодаря этой мысли я находил в себе силы идти вперед. Я больше не верил в то, что смогу найти лагерь «Южного Креста», не верил даже в то, что он вообще существует. Я шел вперед только затем, чтобы убить человека, из-за которого погибло столько людей, который убил отца Джуди, таранил мое судно и оставил своих товарищей умирать. Я все время думал о том, что шанса спастись у него не было, что лед и снег могли бы сделать эту работу за меня. Но я знал, что должен убить Блэнда сам. Только эта мысль, неотвязно вертевшаяся в моем мозгу, оправдывала в тот момент мое существование. И именно она давала мне силы.

Я удивился, насколько быстрее и легче было идти на лыжах. Снег был твердым, слегка похрустывая, лыжи скользили вперед, и я уставал только от того, что нужно было все время работать палками. Путь пролегал по плоской ледяной поверхности, покрытой снегом. Местами она была неровной, как поверхность моря, и я испытывал трудности, пока не научился управлять своими ногами. Хотя это может показаться странным, но на бесконечной снежной равнине я не мог различить ровные и волнообразные участки.

Я подсчитал, что Блэнд был от меня в трех часах пути. Вышел я около полудня. Если предположить, что сейчас я шел в два раза быстрее, чем когда тащил сани, то я должен был нагнать его около трех часов. Следовательно, в моем распоряжении было совсем немного светлого времени. Если я не завладею палаткой Блэнда к наступлению сумерек, то никогда больше не увижу новый день. Мне не пережить ночь под открытым небом. Небо впереди было довольно темным, словно уже начиналась ночь. На его фоне низкие облака сверкали белизной. Мир был плоским, как Западная пустыня, но настолько белым, что опалял и слепил глаза. Я скользил вперед по бесконечной снежной равнине и вдруг заметил, что поверхность начала постепенно меняться. Внизу, под снегом прятались трещины. Без лыж я бы не прошел и мили. Бесчисленные расселины покрывал смерзшийся слой снега, и я слышал, как он обваливался под лыжами. Затем пошли трещины открытые, они были слишком широки, потому снег не засыпал их. Санный след начал петлять, и в одном месте было видно, что Блэнду с большим трудом удалось перебраться через трещину – снег там обвалился под его весом.

После двух часов пути я впервые за долгие недели увидел открытую воду. Она казалась черным озером, и на ее поверхности плавали сверкающие куски льда. Я пошел быстрее, напрягаясь из последних сил. Приближались сумерки, и по темным озерам открытой воды я понял, что мы находимся недалеко от кромки пака. По словам Ваксдала, у Блэнда было еды на четыре дня. Для меня это был единственный шанс. И лучик надежды придал мне новые силы.

Я рассчитал все почти точно – вскоре после трех я увидел впереди маленькую движущуюся точку. Какое-то время след петлял между черными, наполовину замерзшими лужами в направлении небольшого айсберга, застрявшего между паковыми льдами, и на фоне его прозрачно-зеленых склонов человеческая фигурка казалась крошечным пятнышком, танцующим в белой пустоте. Мне было больно все время удерживать его взглядом и к тому же опасно, так как из-за этого я не смотрел под ноги и то и дело терял равновесие. После того как я один раз упал и с огромным трудом поднялся, я перестал следить за пятнышком и сосредоточился на том, чтобы идти как можно быстрее.

Когда я вновь поднял глаза, айсберг был уже намного ближе, но Блэнда не было видно. Вероятно, он зашел за него. Или он заметил меня? А если он спрятался где-то поблизости и поджидает меня? Я сошел с его следа, решив обогнуть айсберг с северной стороны. Вскоре я увидел Блэнда, всего в полумиле от меня. Он шел вдоль длинной стороны айсберга. Снег передо мной лежал плоской и нетронутой равниной, словно чистый белый лист. Я оттолкнулся палками и рванул вперед по линии, которая соединяла меня с Блэндом.

К тому моменту, как Блэнд заметил меня, он почти дошел до конца айсберга. Он остановился, и холодный ветер донес до меня его голос. Он кричал и махал палками. Как и его товарищи, он, вероятно, подумал, что я из поисковой экспедиции.

Я взял в руки ружье, взвел курок и заскользил вперед, прицепив лыжные палки себе на запястья. В этот момент я ощутил, как бешено бьется мое сердце, и призвал на помощь всю свою волю, чтобы хоть немного успокоиться.

Очевидно, что-то в моем поведении показалось Блэнду подозрительным – он вдруг замолчал и стоял совершенно неподвижно, глядя, как я приближаюсь к нему. Я подходил все ближе, и, хотя из-за сильного сверкания снега глаза мои видели плохо, его фигура четкой мишенью вырисовывалась на фоне последнего выступа айсберга. Но я не хотел рисковать и упорно приближался к нему, как во время войны подходил к вражеским кораблям.

– Кто вы? – выкрикнул он.

Я услышал его голос совершенно отчетливо и понял, что оказался под прикрытием айсберга.

– Крейг! – крикнул я в ответ, испытывая безудержное ликование.

Я увидел, как он секунду пристально смотрел на меня, а затем бросился к своим саням и ружью. Он присел, и почти сразу же раздался выстрел. Блэнд стрелял, спрятавшись за санями. Я развернулся и обошел его с запада, пересекая его след, и укрылся за западной оконечностью айсберга. Прежде чем я исчез из его поля зрения, он выстрелил в меня несколько раз, но я был плохой мишенью, потому что продолжал двигаться, и его пули меня даже не задели.

Снег вокруг айсберга собрался причудливыми холмами, но я упорно пробирался между прикрывавшими меня холмиками в сторону последнего ледяного уступа. Остановившись в углу глубокой ледяной впадины, которая разверзла свои зеленоватые челюсти, с белыми, как зубы, сосульками, я увидел санки Блэнда, брошенные на снегу. Сейчас он находился под прикрытием изрезанного льда, совсем рядом с айсбергом. Я медленно двинулся вперед. Прогремел выстрел, и мне в лицо швырнуло ледяные осколки. Я почувствовал, как по лицу потекла кровь, вытер ее и поднял ружье. Теперь я видел Блэнда, который, прицеливаясь, выглядывал из-за складчатого ледяного столба. Я взял его на мушку и собрался стрелять, но в этот момент увидел, как что-то движется позади него. Странно, волнообразно изгибаясь, оно стремительно передвигалось по снегу. Это был крупный, сильный зверь, рыжеватый с коричневыми пятнами, и, хотя я никогда раньше не видел его, я сразу догадался, что это морской леопард, который после кита-касатки считается самым опасным обитателем Антарктики.

Блэнд, должно быть, тоже его заметил – он развернул дуло в противоположную сторону, и я услышал резкий двойной звук выстрела. Но огромный хищник продолжал неумолимо надвигаться. Блэнд выстрелил еще раз, прямо в упор, и затем зверь бросился на него.

Я кинулся к Блэнду, стараясь бежать по неровной ледяной поверхности как можно быстрее. Снег рядом с ним окрасился в темно-красный цвет. Я увидел, что морской леопард еще жив, но его движения были резкими, похоже, он был ранен. С нескольких ярдов я расстрелял в него весь магазин. Зверь затих, рухнув на ноги Блэнду. В этот момент Блэнд зашевелился, стараясь выбраться из-под туши. В руках он все еще сжимал ружье и пытался взвести затвор. Я вырвал у него ружье и отбросил в сторону. Я заметил, что челюсти зверя все в крови, а в боку Блэнда зияет ужасная рана. Он начал что-то говорить, но сразу потерял сознание.

Глядя на Блэнда, на огромного мертвого леопарда, лежащего у него на ногах, я вдруг понял, что это означает. Для Блэнда это был конец, для нас – новая надежда. Здесь, раскинувшись у моих ног, лежали тысячи фунтов свежего мяса и жира. Они означали жизнь для Герды и надежду на спасение. Я должен вернуться назад, пройти тяжкие мили и привезти с собой мясо и жир.

Я взял сани Блэнда и подволок их поближе. Поставив палатку, я вытащил Блэнда из-под туши морского леопарда и уложил на сани. Потом старательно, как мог, перевязал его и принялся орудовать ножом: вскоре палатка согрелась теплом печки, которую я затопил жиром, и на ней, дымясь, жарился большой кусок мяса. Блэнд не мог жевать, но я умудрился влить ему в рот немного горячей крови. Сам же я за несколько минут съел больше, чем перед этим за много дней. Кровь словно придала Блэнду сил – он выпрямился и спросил, кто покинул айсберг вместе со мной. Когда я ответил ему, он ухмыльнулся и произнес:

– Теперь мы умрем в этих снегах все вместе.

Он опять потерял сознание, а я лег, завернувшись в одеяло, но не мог заснуть из-за рези в желудке, отвыкшем от пищи.

Ночью я внезапно проснулся, чувствуя, что задыхаюсь. Я сел, с трудом дыша и заходясь в кашле. Сначала я не понял, что случилось, но затем увидел, что в палатке полно дыма. Я повернулся и увидел, что Блэнда в палатке нет. Глаза мои слезились, но через брезент я разглядел оранжевые отблески. Я вылез наружу. На снегу горел костер, и языки пламени облизывали тушу морского леопарда и тянулись к ткани палатки, которая уже начала обугливаться с одного края. Блэнд лежал в самом огне, зарывшись лицом в тлеющую тушу, а снег вокруг него таял и превращался в кровавые лужи.

Я оттащил Блэнда в сторону и, зачерпывая полные горсти снега, стал кидать их в костер, пока он совсем не погас. Поначалу я решил, что Блэнд пытался потушить огонь. Но когда я загасил его, то увидел пустой бак из-под керосина и примус – его крышка была отвинчена и валялась в снегу. Я понял, что Блэнд разжег огонь, чтобы спалить тушу леопарда, сжечь палатку и меня вместе с ней. Обе пары лыж лежали прямо в костре и были совершенно обуглены.

Когда огонь погас, я, совершенно обессиленный, забрался обратно в палатку. Я не знал, был ли Блэнд еще жив, когда я вытаскивал его из огня. Но единственное могу сказать наверняка – когда я вылез утром из палатки, он уже был мертв и закоченел. Может быть, я убил его, оставив на ночь под открытым небом. Мне было все равно. Я был рад тому, что нашел его мертвым.

К счастью, мне удалось спасти лыжи. Они обуглились, но были еще вполне пригодны. Я поджарил мяса. Затем набросал на тело Блэнда снега и, оставив палатку, отправился в обратный путь, таща с собой лыжи Блэнда, а главное – мясо и жир в таком количестве, какого хватило бы для того, чтобы накормить моих товарищей.

Ветер усилился и дул теперь на запад. Встав на лыжи, я вдруг почувствовал под ногами движение льда. Тем не менее идти было довольно легко, и, хотя снег припорошил следы, они все еще были видны. К полудню я безо всяких приключений дошел до лагеря.

В тот день мне сообщили самую горькую за все эти ужасные дни новость. Герда умерла. Это случилось ночью, с момента моего ухода она ни разу не приходила в сознание. Калстад показал мне снежный холм, в том месте, где ее похоронили, и я долго стоял возле него на ветру и плакал, как ребенок. В трех часах хода отсюда на снегу лежала груда мяса, которая могла бы спасти Герду. Мне казалось, что ее смерть была напрасной. Почему первыми всегда уходят самые лучшие?

– Когда мы ее хоронили, у нее было счастливое лицо, – сказал Калстад. – Думаю, может быть, она встретилась со своим отцом. Если он тоже умер, то, наверное, так лучше всего. Она очень сильно любила отца.

Еще вчера Калстад прошелся по санному следу и отыскал в снегу ботинки Ваксдала и Келлера. Значит, после того, как мы подкрепимся, можно сразу отправиться туда, где лежал убитый морской леопард. Нас мучили ужасные боли от непривычной пищи. Калстада тошнило, и он быстро слабел. Мы двинулись в путь, навстречу ветру, который к тому времени достиг почти штормовой силы и постепенно заметал следы. Это был кошмарный переход. Лед вздымался под ногами, ломался, образовывал трещины и грохотал, когда неровные края льдин, прикрытых снегом, бились друг о друга.

Если бы не айсберг, думаю, мы никогда бы не нашли тушу морского леопарда – до трех часов дня мы шли по снежной целине, след от моих лыж, который я оставил еще утром, пропал. Я увидел на западе айсберг, чернеющий на фоне бледного солнечного круга, и через час мы уже сидели в двух палатках, с печками, работающими на жире, и ели мясо.

Иногда я укорял судьбу за то, что случилось позже. Но в действительности это была моя вина. Мне не следовало забывать о том, что здесь уже начиналась открытая вода, и лед был весьма тонкий. Нам надо было разбить лагерь на айсберге. Правда, вряд ли у кого-то из нас хватило бы сил перетаскивать палатки, припасы и сани куда-то выше.

Всю ночь выл ветер, яростно, как злобное чудовище. Я спал урывками, мучаясь от боли, чувствуя под собой все усиливающееся движение льда и прислушиваясь к устрашающему грохоту льдин. К утру я, должно быть, заснул довольно крепко, потому что проснулся от треска льдин, громкого и резкого, как оружейный выстрел. Я подполз к выходу из палатки, но было темно и ничего не видно. Я снова лег и задремал под звуки плещущейся воды.

Я проснулся ранним серым утром и застыл от ужаса, увидев, что в палатке, у самого входа, перекатываются волны. Мои ноги закоченели, а дно спального мешка покрылось коркой льда – словно я провел ночь, лежа в воде. Я высунулся наружу. Все вокруг стало совсем другим. Плоская, покрытая снегом и казавшаяся такой надежной ледяная равнина исчезла. Куда ни кинь взгляд, повсюду была черная вода, в которой плавали куски льда и отдельные льдины, – подгоняемые ветром, они бились друг о друга. Опираясь руками и коленями, я наклонился вперед, и вдруг лед подо мной начал медленно наклоняться. Словно зачарованный, я наблюдал за тем, как вода перелилась через край льдины и замочила мне руки. Когда я повернулся обратно к палатке, вода откатилась назад. С трудом подавив в себе поднявшийся страх, я оттянул брезент палатки с другого конца. Конечно, я понял, почему вода перелилась через край, когда я наклонился вперед, но легче от этого ничуть не стало. Обе наши палатки стояли на льдине не более сорока футов в ширину, которая плавала прямо в центре открывшейся полыньи. Зазубренный край нашей льдины по форме точно подходил к краю главной льдины, как части составной картинки. В этом месте остались наши сани и туша леопарда. Смотреть, как мы медленно удаляемся от средства передвижения и огромного запаса еды, было просто ужасно. У нас в палатке было всего три-четыре фунта мяса – мы занесли его внутрь, чтобы оно оттаяло. Но долго нам не продержаться. Мы постепенно удалялись от нашего единственного источника жизни и сил.

Я хотел закрыть клапан палатки, чтобы внутрь не проник холод, как вдруг увидел нечто еще больше потрясшее меня – воду разрезал плавник, похожий на черный парус пиратского судна, и вода за ним покрывалась легкой рябью. Это была касатка, кит-убийца. Словно заметив мой взгляд, она повернулась и направилась прямо к нашей льдине. Неожиданно высокий спинной плавник исчез из моего поля зрения, но через секунду я услышал громкое фырканье, раздававшееся по другую сторону палатки. Это был отвратительный звук, напоминающий хрюканье – и в то же время зловещий. Я выжидал, едва осмеливаясь дышать. Льдина затряслась, когда этот монстр скользнул по ней снизу своим плавником. Снова раздалось фырканье. Я закрыл клапан палатки, лег, стуча зубами и дрожа, и стал ждать, когда кит увидит нас и перевернет льдину.

Могло случиться то, о чем мне рассказывала Герда, – киты заглядывают через край льдины, а потом наваливаются на нее своим весом и переворачивают. Господи, как же давно это было! Я вспомнил, как Герда подшучивала над своим отцом – в тот день, когда я впервые поднялся на борт «Хвал-4». Я вспомнил все, что она делала и говорила, вспомнил ее неукротимую веселость, ее отвагу и то, как она легко управлялась с людьми. Меня успокаивала лишь мысль о том, что смерть ее, по крайней мере, не была такой ужасной, как та, которая ожидала нас.

Фырканье вдруг раздалось совсем близко. Я лежал тихо, стараясь не разбудить остальных. Лучше было бы, чтобы они до последней минуты ничего не знали о ките. Все тогда кончилось бы намного быстрее.

Фырканье, казалось, длилось целую вечность. В какой-то момент льдина наклонилась, яростно закачалась, и я напрягся, ожидая, что сейчас в палатку хлынет поток ледяной воды и надо мной сомкнутся челюсти. Но все внезапно стихло. Льдина мягко покачивалась на воде. Я постепенно расслабился и от этого погрузился в сон, в странное состояние, когда в сознании смешивались реальные и нереальные вещи.

Внезапно я проснулся, разбуженный мягким трением льдов друг о друга и легкими ударами снизу. На какой-то момент я решил, что касатка вернулась. Затем наша льдина снова мягко ударилась обо что-то, и я выглянул наружу, молясь, чтобы мы оказались у того края разводья, где лежало мясо.

Но удача отвернулась от нас. От саней и туши леопарда нас отделяло теперь около четверти мили. И все-таки наш крошечный плавучий островок, по крайней мере, прибило к большой и крепкой на вид льдине. Я разбудил остальных, и мы перешли на твердый лед. Затем сложили палатки и поджарили кусок мяса. Пока мы ели, я ломал голову над тем, как нам пересечь эту водную поверхность и добраться до вожделенной туши.

Увы, это было невозможно. Ветер дул к югу, и нас все дальше и дальше относило от места нашего прежнего лагеря. Я не знал, что делать, – то ли двинуться дальше, то ли ждать в надежде, что вода замерзнет или ветер изменит направление. Большое количество изломанных льдин могло означать, что мы находимся недалеко от кромки паковых льдов. Когда я поделился этой мыслью с остальными, Ваксдал мрачно покачал головой и указал рукой на запад.

– Лед сверкает, – сказал он. – Думаю, что пак тянется еще на много миль.

Он был прав. К западу от нас небо не было темным, значит, не отражало открытую воду. Лед и облака сливались в нечто белое и сверкающее. Но в любом случае, поскольку Калстад находился в полубессознательном состоянии и был слишком слаб, чтобы куда-то идти, я решил сидеть на льду в надежде, что мы сможем добраться до нашей туши на следующее утро.

Днем я заснул, и в какой-то момент Калстад разбудил меня. Глаза его казались огромными, а лицо было совершенно белым. Он больше не бредил, но его трясло, как в лихорадке.

– Вы должны идти, Kaptein, – произнес он еле слышно.

Я покачал головой, прекрасно поняв, что он имеет в виду. Его слабый голос напомнил мне о Герде.

– В этом нет смысла, – ответил я.

– Остальные… – прошептал он. – Я умру здесь. Вы должны оставить меня и идти.

– Ты не умрешь, – сказал я, хотя и не верил в это. Я знал, что мы все умрем.

Когда стемнело, мы затопили печки жиром и, хотя едва не задыхались от удушливого и резкого дыма, все же ухитрились приготовить остатки мяса. Калстад отказался от своей доли. Вскоре после ужина мы улеглись спать. Впервые за много дней я спал спокойно, меня не мучили кошмары. Это был не сон, а скорее кома – я продрог насквозь и закоченел, но в области ног совсем не чувствовал этого.

Когда я проснулся, было ясно и солнечно. От айсберга, где лежала туша морского леопарда, нас теперь отделяло водное пространство шириной в две мили. Но к северу и западу паковый лед как будто снова формировался в твердую массу. Когда я залез обратно в палатку, то увидел, что Калстад умер. Его не слишком чистый лоб казался восковым, рот был слегка приоткрыт, а глаза смотрели на меня невидящим взором. Я тронул его за руку. Она была твердая и совершенно холодная.

Я поднял Ваксдала и Келлера, и мы закопали его в снегу. Для Калстада борьба закончилась.

– Мы пойдем дальше? – спросил Ваксдал.

Он посмотрел в сторону широкого разводья. Ваксдал смирился с потерей туши леопарда и считал, что нам все равно придется идти вперед до тех пор, пока мы не упадем замертво. Его глаза бегали из стороны в сторону и сильно воспалились, отчего казалось, что у него вообще нет век, а длинная борода на фоне бледного, исхудалого лица выглядела просто грязной. И он, и Келлер сильно страдали от обморожений, которые они получили, когда Блэнд оставил их без ботинок. И все же оба горели желанием идти дальше. Они были намного упорнее меня. Единственное, чего хотелось мне, – заползти в палатку и умереть, как Калстад.

Однако и у меня нашлось еще немного сил и энергии. Мы взяли одну палатку, спальные мешки и ружье. Все приходилось тащить на себе. Перед выходом мы достали из печки жир, на котором прошлой ночью готовили мясо, и съели его. Затем я взял компас, проверил курс, и мы двинулись в путь, оставив Калстада на его одиноком и вечном посту, точно так же, как мы оставили Герду.

Мы все были очень утомлены. На лыжах шли по очереди. Но вскоре были вынуждены бросить и их – ни у кого из нас не было сил удерживать равновесие, да и к тому же они были лишней тяжестью на наших ногах, особенно когда приходилось перебираться через ледяные холмы. Из-за непривычной пищи у нас сильно разболелись животы. Жутко болели и ноги – все мы теперь мучались от обморожений. Келлер быстро слабел, и вперед меня толкало лишь то, что я решил не сдаваться до тех пор, пока не сдадутся двое этих норвежцев.

Мы шли очень медленно, постоянно обходя большие полыньи и разводья. К полудню мы одолели всего около двух миль, но Келлер к тому времени уже не мог идти сам – нам приходилось поддерживать его с двух сторон. Яркий снег чудовищно резал глаза – казалось, будто в них втыкаются тысячи раскаленных докрасна иголок. Я начал видеть то, чего на самом деле не было. Временами окружающий ландшафт казался мне состоящим из расплывчатых белых пятен. Мне грозила снежная слепота.

Если бы только у нас была конкретная цель, это помогло бы нам справиться с любыми трудностями. Но ее не было. Конечно, в нас еще теплилась смутная надежда на спасение, но на самом деле мы уже не верили в него. Я вдруг обнаружил, что меня все больше одолевает нестерпимое желание упасть в снег и дать смерти поскорее завладеть мной. Это желание умереть превратилось в навязчивую идею, которая целиком и полностью заняла мои мысли; надежды и желания отыскать уцелевших с «Южного Креста» или припасы, которые они выгрузили на лед, у меня уже не было. Теперь кроме страшной усталости, голода и резкой боли в глазах мне приходилось сражаться еще и с самим собой.

В ту ночь Келлер попросил, чтобы мы оставили его. Он сказал, что слишком слаб, чтобы идти дальше. Но мы не могли выполнить его просьбу. У нас была только одна палатка. Нам оставалось либо всем умереть здесь, либо вместе идти дальше. Ваксдал обозвал его трусом. Конечно, Келлер не заслуживал таких слов, но это подействовало, и он продолжил путь. В то утро я сделал в своей книжке следующую запись:

«14-е. Мы продолжаем идти. Но это, наверное, наш последний переход. У тех, кто остался на айсберге, сегодня кончились запасы продовольствия. Теперь им поможет только Бог».

Едва держась на ногах от слабости, мы прошли в тот день около мили. Мои глаза горели так, что разглядеть стрелку компаса и решить, в каком направлении идти, стоило огромных трудов. Келлер обхватил нас руками за шеи и шел, все время спотыкаясь, – он был почти без сознания и постоянно что-то бессвязно бормотал по-норвежски. Мы с Ваксдалом чувствовали себя немногим лучше.

В полдень мы разбили лагерь в последний раз. Мы ставили палатку, и вдруг Ваксдал взял меня за руку и указал куда-то на снег.

– Пингвин, – прохрипел он.

Пингвины? Пингвины – это мясо. Прищурившись от яркого отблеска снега, я проследил взглядом за его рукой. Несколько темных пятен двигались на фоне колыхающегося, как мираж, льда, махая своими крыльями-плавниками. Я взял ружье. Бог дал мне сил, и я надеялся на меткий выстрел. Ружье казалось невыносимо тяжелым. Я не мог удержать его, и ствол ходил туда-сюда. Мне никак не удавалось хорошо прицелиться или хотя бы на секунду навести ружье на пингвина. Я попросил Ваксдала встать на колени, а затем положил ствол ему на плечо. Пингвины замахали крыльями, поднимая их над своими головами, и вдруг смутно, как во сне, я услышал крики. Курок был тугой. Я не видел свою цель достаточно четко, а крики, словно удары колокола, гудели у меня в голове.

И вдруг я понял, что это не пингвины. Пингвины не машут крыльями над головой. Эти крики были реальными. Я опустил ружье и двинулся вперед. Фигуры таяли, растворялись в мерцающем свете. Все это сон. Никаких темных пятен на снегу не существует. Это галлюцинации. Я знал, что это конец, но почему-то, спотыкаясь и бешено размахивая руками, бежал вперед. Я слышал хриплые крики, вылетающие из моей глотки. Затем я споткнулся и полетел вперед. Снег был мягкий. Мною овладела удивительная апатия. Я знал, что должен подняться на ноги, но у меня не было сил. И я не хотел больше бороться. Помню, что в какой-то момент я подумал о Джуди, умирающей от голода на уступе айсберга. Но я ничем уже не мог помочь ей, ничем…

Мне пришел конец. И медленно, почти с наслаждением я погрузился в бессознательное состояние, которое окутало меня, как одеяло.

Я проснулся. Было тепло и пахло пищей. Между моими растрескавшимися губами просунулась чайная ложка. Когда я попробовал проглотить горячую жидкость, меня затошнило. Я открыл глаза и увидел склонившегося надо мной капитана Ида. Поначалу я не мог поверить в это. Я был убежден, что уже умер. Но когда почувствовал между зубами ложку с горячей жидкостью, то понял, что жив и что мы все же встретились с экипажем «Южного Креста». Лицо Ида оказалось прямо передо мной, и я услышал хриплые звуки, которые, как оказалось, издавал сам. Мне нужно было сказать ему кое-что. Но тут я опять стал терять сознание, и важная мысль, которой я хотел поделиться с ним, уплыла куда-то далеко-далеко.

Мне сказали, что я проспал шестнадцать часов. Когда я наконец открыл глаза, то увидел Кирре, второго помощника на «Южном Кресте», который стоял возле меня. То, о чем я так долго хотел сказать, сформировалось наконец в четкую мысль.

– У них нет еды, – прохрипел я.

Кирре вытянул руку в успокаивающем жесте. Должно быть, его потрясла моя настойчивость.

– Все в порядке, Крейг, – мягко произнес он. – Лежите и отдыхайте. Капитан Ид вышел вчера, и с ним девять человек. Мы должны отправиться вслед за ними.

– Но он не знает о том, что нужно поторопиться! – закричал я взволнованно. – Он не знает, что они…

Он улыбнулся и похлопал меня по руке, словно ребенка.

– Он обо всем знает. Вы были в бреду. Несколько часов подряд вы твердили только одно: у них нет еды, и они скоро умрут, если никто не придет к ним на помощь. Вы говорили об этом даже после того, как Ид уже отправился к ним. Он взял две пары саней и мяса, которого им хватит на неделю, и он сделает настоящий марш-бросок. Он велел мне сказать вам, чтобы вы не беспокоились. Он доберется туда.

– Трещина! – воскликнул я. – Он не знает, что там огромная полынья шириной в четверть мили – она всего в нескольких милях от нас.

– Вы говорили об этом, и не один раз. – Кирре легонько толкнул меня, чтобы я снова лег. – Вы должны отдыхать, потому что мы вскоре выходим. У нас сани нагружены китовым мясом, и завтра мы должны двинуться в путь.

Я подумал о долгом и ужасно утомительном переходе к айсбергу. Я знал, что у меня не хватит сил на это.

– Дайте нам в проводники одного человека и немного еды. Мы отправимся к лагерю «Южного Креста». Мы будем только мешать вам.

Но Кирре покачал головой.

– Вы не слышали, что Ид говорил вам еще прошлой ночью. Лагеря, который был возле «Южного Креста», больше нет. Понимаете, у нас огромное количество мяса и жира, но у нас нет шлюпок. Они разбились. Поэтому мы отправились в путь, надеясь отыскать тех, у кого они есть. Каждый день мы делаем переход, перетаскиваем половину наших саней, а затем возвращаемся за второй половиной. Когда очень устаем, отдыхаем, а вперед идут другие.

– Сколько у вас человек? – спросил я, укладываясь снова.

– Шестьдесят шесть, включая и тех, кто ушел с капитаном Идом.

– Но мы все не поместимся в наши шлюпки, – сказал я, а затем добавил: – Даже если предположить, что нам посчастливится найти открытую воду, чтобы спустить их.

– Да, это верно. Но мы решили, что не должны разделяться на группы. Пока лед будет держать нас, пока у нас будут мясо и шлюпки, мы будем продолжать идти. Возможно, так нам удастся пережить зиму. Время от времени айсберги проходят через паковый лед. Затем те, кто будет в лучшей форме, попытаются добраться до Южной Джорджии, как Шеклтон, и вызовут помощь. Это наша единственная надежда на спасение.

– А полковник Блэнд тоже здесь? – спросил я.

Кирре покачал головой.

– Полковник Блэнд умер. Сердце не выдержало. Он умер вскоре после того, как к нам пришел Дейл.

– Дейл? – Я с изумлением посмотрел на Кирре. – Вы имеете в виду помощника с «Хвал-5»?

Он кивнул.

– Сейчас он идет с Идом к айсбергу. Он и двое его товарищей добрались до нас в начале прошлого месяца. Они были на льдине. Когда льды перестали двигаться, они нашли лагерь «Тойра III». Затем…

– Вы хотите сказать, что «Тойр III» не затонул? – перебил я его.

Кирре снова кивнул.

Значит, Эрик Блэнд был прав. Айсберги прошли мимо судна. И если бы он остался там, то у него был шанс выбраться одному.

– Продолжайте, – попросил я Кирре.

– Говорить особо не о чем. Они нашли там еду, укрытие и пережили шторм. Затем, когда погода улучшилась, они увидели дым, с помощью которого мы пытались подать самолету сигнал, и пришли к нам. Пять дней они были без еды. Думаю, их путешествие было просто ужасным. Но сейчас с ними все в порядке.

– Ну а вы? Что было после того, как «Южный Крест» получил пробоины?

– Мы потеряли рацию и не могли связаться с поисковыми судами. Затем нас, как и вас, настиг один из айсбергов. Выжило всего несколько десятков человек. Олаф Петерсен и остальные погибли. Когда Дейл рассказал нам, что вы находитесь на айсберге и у вас есть шлюпки, Ид с добровольцами вышел к вам. Но они попали в бурю, и им пришлось вернуться. Затем мы все вместе предприняли вторую попытку и, к счастью, встретили вас.

Я снова почувствовал усталость. Я видел, как за спиной Кирре мелькает нелепая, тощая фигура Вайнера. Я снова стал засыпать и, помнится, подумал: «Он похож на доктора философии… Невозможно убить их. Их нельзя уничтожить. Всегда найдется кто-то, кто спасет их, и кто-то, кто умрет…» Я думал о смерти Герды, капитана Ларвика и Олафа Петерсена. Это были славные люди, настоящие борцы, но именно они всегда приносят себя в жертву. Я думал о Дюнкерке, Салерно и Анзио и о судах, которых я конвоировал и которые потом затонули. Это всегда случается с истинными борцами.

На следующее утро, после завтрака, все палатки, кроме той, в которой лежали мы с Келлером и Ваксдалом, были собраны, и Кирре со своими людьми вышел с первой партией саней, груженных китовым мясом. С нами остался один человек. Мы могли еще немного полежать, а затем должны были встать и двинуться в путь. Нам не нужно было ничего нести, следовало просто дойти до нового лагеря, пока остальные совершали три перехода.

Мы возвращались обратно на восток и, хотя шли по следам, продвигались ужасно медленно. За первые три дня мы только прошли от одного лагеря к другому. Мы шли налегке, не спеша, в то время как люди Кирре не только ставили палатки, но еще и возвращались за второй партией саней. Полынья, которая отделила нас от туши морского леопарда, видимо, все-таки была не очень широкой. Мы специально прошли немного на юг, но не увидели никаких признаков открытой воды. Может быть, льды сомкнулись снова, а может, вода просто замерзла, наверняка я не знал – ветра практически не было, а вода подо льдом была спокойной и не взламывала его. На четвертый день мы с Ваксдалом чувствовали себя уже настолько хорошо, что могли спокойно совершать одиночные переходы. Келлер был все еще слаб. Но на пятый день и он уже шел сам, а мы с Ваксдалом одолевали по три перехода наравне со всеми. Благодаря регулярному питанию мои силы быстро восстанавливались, лишь побаливал бок и в ногах пока полностью не восстановилась чувствительность.

А на горизонте тем временем росла и медленно приближалась линия айсбергов. Это меня и радовало, и пугало – когда мы доберемся туда, придется рассказать Хоуву о смерти Герды. А мне этого не хотелось. Наверно, первым ему сообщит Ид. Но о том, как это случилось, Хоув все равно захочет услышать от меня. Мысль о предстоящей встрече с ним давила на меня. Это известие сломает его. Я вспомнил, в каком подавленном состоянии был Хоув на пути из Кейптауна и как он все время заправлялся спиртным. А когда рядом с ним была Герда, он был совсем другим человеком. Что я мог сказать ему? Я вспомнил тот момент, когда он отказался от своего права идти вместе с Гердой. Он передал его мне. Я отвечал за Герду – не только перед Хоувом, но и перед самим собой. От осознания того факта, что я давно перестал надеяться на спасение, что мы все были лишь на пути к смерти, мне ничуть не было легче. Меня утешало только одно: Герда умерла, так и не узнав, что ее отец погиб. Но предстоящий разговор с Хоувом не становился от этого проще и легче для меня.

Пока я упорно пробирался среди льдов, налегая на веревку от саней, у меня перед глазами отчетливо стоял Хоув. Я видел, как на его лице снова появляется выражение горечи. И когда мы выберемся отсюда – если выберемся, – он снова начнет пить. Это единственное, что ему оставалось. И в конце концов пьянство убьет его…

Наконец наш айсберг стал виден целиком. Небо позади него было темным – в нем отражалась вода, – и на его фоне айсберг возвышался подобно гигантскому соляному столбу. Его ледяная остроконечная башенка не была скрыта облаками и, словно церковный шпиль, парящий над плоской равниной, олицетворяла собой надежду. Воспаленными глазами я всматривался в бинокль Кирре и наконец увидел уступ, на котором должен был стоять наш лагерь. Возможно, мы были еще просто слишком далеко, но мое сердце упало, когда я не нашел там никаких признаков жизни – темных пятен, которые могли бы быть лодками или припасами.

На следующий день, около полудня – это было девятого апреля – мы увидели фигуры, которые двигались нам навстречу. Я ужаснулся: «Господи! Это же Ид возвращается. Они все умерли». Меня больше не волновало то, что скажу Хоуву. Я думал о Джуди, и сердце мое ужасно ныло. Люди махали нам руками и что-то громко кричали. Но глаза мои жгло огнем, и я не мог различить, кто же это. Я сбросил веревку от саней и, спотыкаясь, ринулся к ним.

Их было человек шесть, и первый, кого я узнал, был Ид. В тот момент я был просто уверен, что все остальные погибли. Но он, улыбаясь, схватил меня за руку и похлопал по плечу. А затем толкнул вперед одного из своих людей, и в следующее мгновение в объятия мне упала Джуди, плача и смеясь одновременно.

Я оглядел ее, и она не показалась мне такой уж худой и истощенной. Она выглядела вполне сытой и, если не считать слез, катившихся по ее щекам, довольно веселой.

– Я думала, вы умерли, – говорила она, всхлипывая. – Но тут пришел капитан Ид и сказал, что с вами все в порядке. О, Дункан, мне не хотелось жить без тебя. Да я бы и не смогла.

Я крепко обнял Джуди. Она вся дрожала. Холодный воздух словно вдруг потеплел, и я больше не чувствовал усталости.

– А что остальные? – спросил я. – С ними все в порядке?

– Да, – ответила Джуди. – Да, с ними тоже все в порядке. Только Уолтер…

– Что Уолтер? – Я пристально посмотрел на нее. – Что ты хочешь этим сказать?

– Через два дня после того, как вы ушли – всего через два дня, на льду вокруг айсберга появились тысячи пингвинов. Наверное, они мигрировали. За один день мы убили двести с лишним птиц, а на следующий – еще больше. У нас было просто изобилие еды. Мы пытались подать вам сигнал. Но вы не видели его. Тогда Уолтер пошел за вами. Он вышел ночью, никому не сказав об этом. Утром мы увидели, как он идет по вашему следу. Ид сказал, что он не нашел вас.

– Не нашел.

Внезапно с моего сердца словно упал тяжелый камень. Хоув погиб. Он был избавлен судьбой от горькой и безрадостной жизни. Он умер, и мне не придется теперь говорить с ним о Герде.

– Там, в пяти милях от нас, открытое море.

Я думал о Хоуве и поэтому не услышал слов Джуди, пока она не повторила их:

– Айсберг дрейфует на север, а лед взламывается. Если поднимется шторм, айсберг может взломать пак за несколько дней.

Я повернулся к Иду.

– Это действительно так? – спросил я недоверчиво. – У нас есть шанс, что айсберг выйдет в открытое море?

– Не просто шанс, – ответил Ид. – Это произойдет почти наверняка. Уже на этой неделе у нас появится возможность спустить на воду шлюпки.

– И что тогда? – Я бросил взгляд в сторону людей, уцелевших после того, как затонул «Южный Крест».

Ид меня понял.

– Мы разделимся. У нас четыре лодки. Четыре возможности найти помощь. Остальные должны остаться на айсберге. Хотя бы одна шлюпка непременно выберется отсюда.

Я повернулся и посмотрел на айсберг. Он казался достаточно прочным, но все-таки море – это не то же самое, что паковые льды. Не большое удовольствие сидеть на ледяном острове, открытом всем ветрам и волнам Южной Атлантики. А наши крошечные шлюпки! Приближается зима. Непрерывные штормы. В этой части земного шара они бушуют очень часто. Значит, ветер будет дуть постоянно. Есть ли у нас шансы на спасение? От этой мысли я содрогнулся и вновь подумал о переходе, который мы совершили, – о том, что он оказался совершенно бесполезным. Мы шли в надежде принести нашим товарищам мясо, а через два дня после того, как мы вышли, оно появилось у них в изобилии. И Герда, и Хоув умерли напрасно – Ид все равно бы вскоре отыскал нас. Но мы же не знали всего этого. Точно так же и сейчас мы не могли знать заранее, отыщут ли нас спасательные суда, если мы останемся на айсберге. И поскольку у нас не было никакой уверенности в этом, мы должны были попытаться сделать невозможное – на непрочных шлюпках доплыть до Южной Джорджии.

Я обнял Джуди и прижал ее к себе. Это стоило сделать хотя бы ради нее. Но…

– Надеюсь, судьба больше не станет играть с нами грязные шутки.

Джуди быстро взглянула на меня, и я понял, что высказал свою мысль вслух. Она спросила:

– Ты думаешь о Герде?

Я кивнул.

– Она была прекрасным человеком. Но знаешь, Герда никогда бы не была счастлива без своего отца. Уолтер не смог бы заменить ей его.

Джуди посмотрела на меня и улыбнулась:

– С нами сейчас все в порядке. И я надеюсь только на лучшее.

Мы снова взялись за сани и пошли дальше, глядя на огромный ледяной замок, маячивший впереди. Небо за ним было темным – это означало близость открытого моря. А где-то еще дальше была Южная Джорджия. Один из людей запел. Это была норвежская песня; я слышал, как они пели ее на борту судна, в ней говорилось о возвращении домой. Тут же ее подхватили все остальные, и наши сани заскользили быстрее. Голоса людей становились все громче и громче – они разрывали вечную тишину льдов и были полны надежды и желания выжить. И хотя в безграничной пустыне паковых льдов эти звуки казались слабыми, тем не менее они наполняли меня отвагой и гордостью. Джуди пела вместе с ними – пела для меня, и ее серые глаза смеялись, а сама она, наклонившись вперед, тянула сани. И ее слова еще долго звучали в моих ушах: «С нами сейчас все в порядке. И я надеюсь только на лучшее».